Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺              (Елисей)              У Кайла на носу пластырь. Кислотно-зелёный, с рисунком в виде темнокожих, золотокрылых феечек.       Мне даже не нужно приглядываться, чтобы узнать на отмытой от крови, но всё ещё распухшей, перекошенной переносице родного брата пластырь Олы, который она клянчит у мамы каждый раз, когда та ходит в аптеку. Этот пластырь красиво переливается на солнце и намертво склеивает всё, будь то разодранная кожа, разбитый абажур или вспоротая вилкой игрушка.       Вряд ли пластырем можно прикрыть Кайлову ярость, однако.       Немо я наблюдаю, как Кайл въезжает на непомерно меленьком для себя велике на поляну. Вцепившись в руль, буквально трясясь от эмоций, он бешено крутит педали и по пути кроет кладбище матом как взбеленившийся клоун с блестящим, словно ядовитая сопля, носом.       Следом за Кайлом из-за деревьев появляются ещё четыре транспортных средства — одно из них с пассажирской коляской, из которой торчит загипсованная, похожая на заготовку под статую, нога Пабло. Сам Пабло, боясь выпасть, то и дело хватается за девушку, которая заменила побитую мною Нур и его везёт. Пабло одновременно красный от пота и попыток удержаться в коляске и бледный от страха, но всё равно продолжает что-то ворчать, подгоняя свою новую подружку.       Тем же временем из бурьяна, где пинком распластал его мой куратор, выныривает Кофи. Высовывает голову и крутит ею, точно потерявшийся опоссум.       Узрев Кофи, Кайл начинает орать ещё громче. Чуть не икает. Заливается проклятиями вплоть до того, что брызжет слюной и заглушает лязг своих умирающих ржавых колёс, подскакивающих на останках тропинки, некогда выложенной галькой между могил. Я невольно морщусь от смеси всех этих мерзких, истошных звуков. Бьёт по ушам, как кости, прокрученные через мясорубку.       Наверное.       «Никогда не крутил в мясорубке кости», — приходит мысль с запозданием. Но фантазия разгулялась уже. Потому что картина происходящего так завораживает своей нелепостью, что я не могу заткнуть уши и отвернуться. Я даже не сразу осознаю, что мы с Ло стоим буквально в паре шагов от зрелища, но — нас никто почему-то не видит.       Доехав до поляны с россыпью белоснежных орхидей, где недавно топтались в обнимку мы с Ло, Кайл соскакивает с велика на полном ходу. У того ожидаемо отваливается колесо. А вместе с тем слетает и последний предохранитель с Кайлова терпения. Ещё держа руль, Кайл отшвыривает в сторону всё, что осталось в его руках от его велосипеда — с таким смертоносным оскалом, будто под шкурой боевого коня враги подсунули ему сдохшего пони. Затем брат выхватывает из-за пояса пистолет. И принимается метаться по поляне в поисках жертв, вплетая теперь в свою матерную тираду моё имя и «где-блядь-это-Лоретто».       — Они были только что здесь, клянусь! — вопит Кофи, плюясь комарами и размахивая рацией. — Ты же слышал, как Еля кричал!       — Да чтоб тебе шаманов в зад напихали! — рычит Кайл. — Тогда где они, Кофи?!       — Откуда мне знать? По шаманам у нас Пабло спец! Еля с Томом были здесь и… исчезли.       Все поворачиваются к Пабло. Горбоносый в этот момент как раз выуживает из папоротника брошенный мной початок кукурузы и, поймав на себе чужие взгляды, в ответ лишь пожимает плечами.       — Говорят, — скромно кашлянув, изрекает свою мудрость Пабло, — аурокровки натирают гениталии крапивой, чтобы становиться невидимыми. Я сам не видел, конечно. Но раз уж…       — Ищите в крапиве! — не дослушав, объявляет Кайл. — Нельзя позволить этой недобогине непонятного возраста и рода примкнуть к аурокровкам в Великом Храме! Ещё и нашего Елисея снова туда упечь!       Остальные кивают. Бросают велики и мчатся по приказу Кайла врассыпную, искать в чаще леса не то нас с Ло, не то крапиву. Пабло, держась за подругу, тоже ковыляет куда-то в дебри. Кайл с Кофи обмениваются ещё парочкой забористых обвинений и, помрачнев, чуть притихнув, идут следом. Возгласы и топот медленно отдаляются, возвращая вечерней поляне умиротворённую атмосферу.       Лишь у меня внутри до сих пор всё клокочет. Как разряды грома. Увлёкшись развернувшимся театром, почувствовав себя непобеждённым и пожираемый любопытством, я хочу юркнуть вдогонку. Хочу выяснить, что же в итоге братья отыщут по советам помешанного на шаманских гениталиях Пабло, но… Лоретто мне не позволяет.       — Они тебя снова увидят, если вернёшься, — говорит Ло, отмирая наконец за моей спиной. Выпускает из объятий мою талию и отступает, отчего на животе, где лежали Тэйеновы руки, сразу становится пусто, будто важной части меня самого не хватает.       — Если вернусь?.. — «Откуда?» Я в недоумении оборачиваюсь на Лоретто.       И только сейчас понимаю, что от чужих глаз нас скрывает вовсе не удачная тень раскидистой акации и кустов орхидеи. Мы стоим посреди тьмы. В сгустке… ночи? Она похожа на морок ауры, но не бесформенный; это не чернильно-чёрное, непроглядное облако, как обычно бывает, когда призываешь магию, а настоящая, хоть окутанная густым мраком, природа. За нашими спинами по-прежнему лес. Разве что сумрачный, полуночный.       «Почему?» — Я снова поворачиваю голову к поляне. Там ясное, алеющее в преддверии заката небо и обласканные солнечными лучами надгробия. Однако позади меня ни намёка на свет. Даже звёзд не видно, когда я голову задираю! Куратор в ошейнике колдовать не способен, сам я шаманить даже не думал… как тогда такое возможно?       На миг у меня возникает шальная мысль: я умер. И наблюдаю отныне за происходящим с того света, как призрак. Поэтому мне не холодно и не жарко, и простреленная нога уже как будто совсем не беспокоит. Куратор и впрямь наелся ядовитых цветов, а меня незаметно для меня самого прирезал кинжалом, чтобы не отдавать им, раз они убивать Ло не изволят.       Почти сразу же, правда, эта теория терпит крах. Ведь если бы мы с Лоретто погибли, то братья нашли бы наши коченеющие тела, верно? А они не нашли. Ни-че-го. Но тогда что происходит?       — Ло, где мы?       Всё разглядывая поляну, Ло неопределённо ведёт плечами:       — В Митнале. Ну или в том месте, которое так называли.       — В мире аурных духов? Их же не существует.       Однако, судя по тону, Тэйен не язвит и не шутит, и мороз сползает по моему позвоночнику змейкой. Опять же, скорее из-за тревожной растерянности в мыслях, чем реальное ощущение, что неправильно как-то…       «И всё же духов, какие б играли на моих нервах, не видно».       Облизав пересохшие губы, я поспешно перебираю в голове всё, что знаю: «Митнал, Митнал… Книги о шаманской мифологии, который я успел прочитать в Тик’але, в показаниях расходились. Одни гласили, что Митнал — это изнанка нашего мира, где хранится квинтэссенция жизни, за счёт которой мы думаем и дышим. Это место, сотканное из чистой, бестелесной духовной силы, где магия — аура — скрывается от людских глаз, пока ей не придадут осязаемую форму руками шамана. Пока не призовут, как вытянутую удочкой из-под водной глади и ставшую видимой рыбку. В древности люди верили, что любое явление, будь то гроза или чувство тревоги, обладает сознанием и, следовательно, телом (оттого у нас и развелось столько антропоморфных богов и для войны, и для пира, и для диареи), и явления эти приносят в наш мир по приказу колдунов прислужники, аурные духи, а не сила воли.       По другой же версии Митнал — это потусторонний мир; ещё не живой и уже не мёртвый. Чистилище по-современному. То самое, куда уходит всё, что сгинуло, и все, кто почили, прежде чем отправляться в ад или рай, или сгинуть бесследно.       Ну и, разумеется, тут скитается всевозможная блудная нечисть, какая соблазняет людей творить зло и на какую только хватало ума у летописцев… Якобы. Только вот нечисти, как и аурных духов, никто из людей никогда своими глазами не видел и куратор ни разу не упоминал, так что я был уверен, что их и нет в помине. А тогда нет и реального — в физическом плане — потустороннего мира! Так ведь? Аура — это же энергия, душа самой Вселенной, зачем ей отдельное царство? Всё равно что заводить специальную комнату в доме для своего дыхания.       А значит, Митнал — просто страшилка, как сказки о богах и богинях, не больше. Да и даже если всё правда…       — Мы же не духи. И мы живы. Как мы могли здесь очутиться, Лоретто? Лоретто! Не оставляй меня тут, я испугаюсь! Куда ты? — Всё вертя головой туда-обратно в обеспокоенном недоумении, опасаясь ступить и назад на поляну, и в кромешный мрак леса (и ненароком сдохнуть пуще), я не сразу замечаю, что куратор на свету что-то таки разглядел. А может, лишь убедился, что Кайл с Кофи и все их друзья умчались достаточно далеко.       Как всегда, Ло не торопится объясняться. Преспокойно, пусть и предусмотрительно озираясь, куратор выходит обратно на солнце, где валяется сломанный велик. Словно приветствуя воскресшего, закат тут же подсвечивает все дырки на Лореттовой мантии, целуя под ними смуглую кожу, и отбрасывает длинную, тонкую тень, тянущуюся вдоль земли от Лореттовой фигуры — как тропинку обратно в загробное царство, где жду я.       Я наблюдаю, как Ло плавным жестом отодвигает мешающие пройти орхидеи, свисающие с дерева лианами. Мимоходом отщипывает ещё один белоснежный бутон. Жуёт. Поднимает с травы трость, которую я выронил, когда пытался подраться с Кофи.       Ни капли не тушуясь, Ло затем шагает во тьму обратно.       Я в замешательстве хмурюсь. Единственное, что могу: сконцентрироваться, чтобы прислушаться к своей интуиции и хоть так в чём-то разобраться. Ничего особенного, как ни напрягайся, не видно и не слышно, но теперь я всё-таки ощущаю, что тёмную и светлую части леса отделяет какая-то преграда. Лёгкая-лёгкая, как кусающий щёки предрассветный ветер. Но в то же время тягучая, как горячая карамель на кончике языка. Как затаившаяся обида. Когда Ло проходит эту завесу, та будто сначала дрожит, борется и противится, а потом, соприкоснувшись с Тэйеновой кожей, пресмыкаясь перед сильнейшим соперником, расступается, пропуская. Я чувствую это как нарастающую и вмиг угасающую вспышку разочарования в мыслях.       — Это Мариселовы защитные чары? — осеняет меня. — Которые она установила вокруг всего анклава, чтобы скрыть Кабракан от Большого мира?       Протягивая мне мою трость, Ло лишь кивает.       Я даже не вспомнил, что Лес Белых Камней находится на окраине города. Правда, защитные чары прежде были для моих глаз как высоченные аурные стены, за которыми ничего не разглядеть — все, кто прикасался к ним, не получив заранее разрешение от слуг Её Величества на выход из анклава, сгорали прямо на месте в пепел. Но, быть может, это потому, что они были простокровками и боялись ауры, как боялся прежде и я, когда та меня обжигала. Аура ведь подыгрывает любым убеждениям разума, даже самым жутким.       Однако Арьана утверждала, что своими глазами в детстве видела, как одна девчонка прошла сквозь аурную границу целёхонькой… Только и ту девчонку никто никогда больше не нашёл. Аре я не поверил, а раз девочка не вернулась, то вывод напрашивался сам собой: та, как и все, погибла. Но что, если незнакомка и впрямь жива, как и мы? Аура её не испепелила, потому что она в силу своего возраста не научилась её бояться?       «И она… где-то в этом лесу по сей день бродит?» — покосившись на мертвецки- тихий, чёрный, неподвижный лес без единой птицы и колышущейся травинки, я невольно ёжусь.       И всё же мне не то чтобы страшно, скорее неуютно, как в чужом огороде. Став шаманом, я перестал видеть в ауре опасность. Поэтому, очевидно, и со мной ничего не случилось, когда куратор меня уволок от Кофи. А из-за того, что Марисела ныне, после воздействия яда Явар’вӓка, которым отравил всех аурокровок Кайл, потеряла свои магические силы на время, аурная граница частично рассеялась и стала незримой — из злой, угольно-чёрной стены обратилась в недовольную, иллюзорную дымку.       Приняв свою испачканную цветочным соком палку-трость из Лореттовых рук, я задумчиво кручу деревяшку в ладони. Припоминаю, как работает аурная граница.       «И всё же почему же Кайл с Кофи о ней не подумали?» — Логично, что они тоже могли её не увидеть да и не вспомнить, как я. «Однако отчего тогда не пошли сквозь неё припеваючи следом, не искали нас с Ло в том направлении, где мы укрылись?» — Мои братья и все их приятели побежали искать нас с Ло во всех направлениях — кроме нужного, догадываюсь внезапно.       Получается, Мариселовы чары действительно заточены не только скрывать наш мир от остального, но и издали отпугивать всех, кто к ним приближается. Таким образом и снаружи никто к нам не забредёт случайно, и подданные императрицы (в том числе другие шаманы, не страшащиеся ауры как таковой) её не ослушаются. Какая двуличная хитрость. Как чары вокруг дома дедушки Джаи, Прана, которые внушали мне необъяснимый трепет, чтобы прогнать, когда я наведывался в гости без спроса. Ни один забор и замок не отпугнёт так же эффективно любопытного вандала, верно?       Тогда Кайл с Кофи сегодня ощутили воздействие чар в лесу, однако лишь подсознательно. Иррациональное беспокойство, что их отвратило. Мои братья не многовековые колдуны, как Ло с Мариселой, не ученики Первокровной, как я, так что им невдомёк, что можно научиться распознавать истоки своих ощущений, они принимают их как данность. Оттого, может, они и так угрюмо притихли, когда уходили с поляны?       Это чрезвычайно древнее, утончённое колдовство — эдакая негативная интуиция, которая советует прямо противоположное от необходимого. Когда ты ищешь всюду, — уверен, что всюду, — но на деле упускаешь из виду самое очевидное, будто на полглаза ослепнув. Не видишь собственный нос, хотя смотришь на себя в зеркало. Для Кайла с Кофи место, с которого мы с Ло всё это время безмятежно наблюдали их представление, выглядело не более чем продолжение леса. Неинтересная, унылая, опасная чаща, в которой и искать-то нет смысла. Мы и впрямь стали для них невидимы!       «И без крапивы, выкуси, Пабло», — хочется посмеяться в лицо Горбоносому.       — Так получается… мы с тобой всегда могли покинуть Кабракан? И так же легко вернуться в любой момент? Не спрашивая ни у кого разрешения? — «Поэтому куратор без запинки предложил мне уйти ещё до революции. Поэтому привёл нас на кладбище сейчас. Я-то считал, это будет билетом в один конец, всё контролируют слуги императрицы и придётся с ней сражаться, ибо она ненавидит нас с Ло и за спасибо не даст пешочком уйти, а потом вернуться… Иначе почему мы весь день слонялись по городу и подвергали наши жизни риску, а не двинулись прямиком сюда?»       Я поднимаю глаза на Лоретто.       — Марисела всё равно почувствует, что мы прошли её заклятие, Ло. А значит, и поймёт, что нас больше нет в анклаве? — «Использует это, как шанс нас выследить и добить, пока мы уязвимы в неизведанной обстановке?»       Нет, очевидно, не поэтому куратор сюда не спешил.       — Марисела-то поймёт, но что с того? — устало хмыкает Лоретто. — Ей не до нас с тобой, Еля. У неё империя подгорает.       Лоретто теперь смотрит на меня на удивление непринуждённо, почти вольготно. Словно наконец-то обретя безопасность и позволив себе разложить по полочкам мысли, принять свои чувства, сбрасывает защитную враждебность. Во взоре Ло больше нет отпечатка злой боли. Губы не дрожат. Спина не сутулится. Куратор по-прежнему выглядит измождённым и разбитым, да, но не таким уж агрессивно-суицидальным, каким его встретил — и наверняка уже расписал во всех красках Кайлу — любящий всё драматизировать Кофи.       И Ло протягивает мне руку, свои исхудавшие, но оттого не менее изящные, нежные пальцы, которыми я дорожу, как своими. Как тут отказаться? Нога у меня до сих пор не болит и даже кровь как будто больше из раны не цедится, но я уже по привычке опираюсь на трость, когда сжимаю Тэйенову руку в своей свободной ладони. Вместе мы отправляемся в лес, покрытый неизвестностью потусторонней ночи…              ✺✺✺       — Так как мы оказались в Митнале? Телепортировали, когда прошли Мариселовы чары? — не выдерживаю я, когда мы отходим от Кабракана настолько далеко, что тот превращается за нашими спинами в маленькое белое пятнышко. В одинокого светлячка в бесконечной ночи. — Но тогда почему портал не закрывается, Ло? Лишь отдаляется, как будто его кто-то держит. И как вообще чары и портал тебя пропустили, если на тебе серебряный ошейник, который магию отражает?       Ло не откликается, задумавшись о своём. Шагая бок о бок со мной, куратор вцепился в мою руку и переплёл наши пальцы так крепко, что я не понимаю, хочет ли Лоретто ощутить таким образом мою близость, которой в последние дни не хватало, или переживает, что я сбегу в обступивший нас со всех сторон мрак.       И дознаться не могу.       Наша прогулка по Митналу длится уже полчаса, а Тэйен, чуть прищурившись, меня не слыша, всё это время лишь бродит взором по силуэтам деревьев впереди, выискивая за ними что-то.       «Или кого-то?..» — Чем больше времени проходит, тем больше Лоретто, кажется, погружается в состояние этой увлечённой созерцательности. Становится прежним серьёзным куратором, что хорошо. Но и от меня мысленно опять отдаляется — что не так уж и хорошо, когда знаешь, какие мрачные умозаключения способны родиться у Ло в голове и Ло же сожрать.       — Нам нужно отдохнуть, — не сдаюсь я, большим пальцем потирая тыльную сторону Лореттовой ладони в своей, чтобы привлечь внимание. — Обсудить, что делать дальше. Тут живёт кто-то, у кого можно переночевать? Кто поможет тебе снять ошейник? Нас уже не найдут, куда мы ещё идём-то?       Самому мне мгла почти до одури надоела. Никто в ней не снуёт и нас не пугает. Моё уставшее тело, расслабившись, не так уж и тяготит, и печальные думы тоже отступили. Ничего не происходит, не движется, кроме нас с Ло, и теперь мне с новым запалом хочется быть полезным! Контролировать что-то! Работать на результат!       «Да и не такой отдых я представлял, когда мечтал, чтобы сегодняшний день, полный драк и погони, закончился».       Только вот Лоретто эта беспробудная тишина, похоже, наоборот, нравится. Куратор безупречно ориентируется в темноте, ступает неустанно и целеустремлённо, хоть и неспешно. Я же ничего дальше десятка шагов не вижу, и остаётся только рядом телепать. Я привык, что мне либо дают чёткие инструкции для жизни, либо грубо просят заткнуться, но Ло не делает ни того, ни другого, и моё воображение, одновременно приуныв и осмелев, жаждет распахнуть крылья. Тем более, что мы же сбежали от Кайла с Кофи! Самое время порадоваться, ведь мы наконец-то свободны! Вроде…       Лес вокруг всё же ментально давит. Может, поэтому я не могу больше молчать. И проблема не в том, что лес безлунный, нескончаемый и зловещий, а потому что неподвижный.       Здесь нет ветра. Стрёкота цикад и шелеста листьев не слышно. Голая же земля под ногами словно застыла, отчего на ней не остаётся ни вмятин от моей трости, ни отпечатков моих ботинок или Лореттовых носков, дырявых на пятках.       В этом лесу ни погоды, ни времени, ни самого запаха леса! Прежде, пустынные улочки Кабракана казались мне вымершими, но там хотя бы лил свои блестящие капельки свежий дождик, а по мусору на дорогах и сколах на стенах домов можно было прочесть историю его жителей… Там было столько приятных пытливому глазу деталей! А сейчас всё какое-то бесцветное, однообразное, скупое, как недоваренный сон — все эмоции из-за этого, едва зародившись, вянут.       Я ощущаю себя всё ленивее и как-то ко всей этой хмари равнодушно.       «Вот, значит, как чувствует себя Ло каждый раз, когда впадает в апатию? — думаю, размахивая на ходу тростью. — Надеюсь, в сердце у Ло всё же не такая выжженная золой пустыня. Тут упадничество такое, что сдохнуть в конце концов было б и впрямь веселее…».       Единственное, за что в Митнале можно зацепиться взглядом, чтобы развлечься: деревья. Гигантские, выше любого храма, сейбы, какие растут и у нас всюду. Весной они распускаются похожими на лилии, большими, розовыми цветами, а их плоды напоминают мне груши, внутри которых вместо мякоти что-то вроде сахарной ваты или сладкого хлопка с семенами. Из семян мои мамы делают масло, а из хлопка, когда тот высыхает, — наполнитель для одеял и подушек. «Грушевый синтепон», — это мне всегда казалось забавным.       Только вот на здешних сейбах нет цветов и плодов. Никакой забавы. Ветки графитово-серые и нагие, будто выточены из камня, и я вообще едва могу их разглядеть: они так высоко, что теряются в чёрной пелене, смыкающейся над головой. Зато стволы усеяны мелкими шипами, как розы. Совсем не красиво. Об них можно разве что натереть себя, как о тёрку.       И, чем глубже в Митнал мы заходим, тем крупнее становятся сейбы. Сейчас подле нас уже такие здоровенные великаны, что и руками-то не обхватишь даже вдвоём. Ло как-то бережно, учтиво их огибает, как на параде, и я представляю себя букашкой под ногами у войска замерших, древних божеств в шипастой боевой форме. Ещё и корни у основания каждого дерева немножко торчат из-под земли, как съёженные перед прыжком пальцы: можно легко вообразить, что ноги божеств сейчас отомрут и по своим делам двинутся… «Хотя было бы интересно глянуть, что у них за дела такие…»       Нет, не страшно, лишь тоскливо. Чистилище это или нет, но статичная, куда ни глянь, предсказуемая монотонность дремлющего леса рябит в голове и усыпляет. Хочется тоже замереть, лечь и кемарить, раз другого занятия не предвидится.       Но Лоретто меня куда-то тащит!       — А аурные духи тут где-нибудь, может, всё-таки водятся, как в книгах пишут? — подаю снова я голос, демонстративно зевая.       Ло молчит, вперив взгляд в сумрак.       Я пока не отчаиваюсь:       — А души недавно умерших можно встретить, Лоретто? А журнал Эрнандо Монтехо, который я выкинул в аурную бездну в библиотеке, помнишь? Раз это потусторонний мир, сотканный из той же ауры, значит, журнал провалился сюда куда-то? Может, поищем, раз ты сидеть на месте не хочешь? Интуицию так потренируем? На том свете должно быть хоть что-нибудь интересное… Ло? Ну скажи хоть что-то.       — Чуть позже, Еля.       Я моргаю. Поразившись, что мне и впрямь вдруг ответили, да притом не шикая и не огрызаясь, я скашиваю глаза на куратора. Тэйен наконец встречает мой взгляд на мгновение, словно проверяя, услышал ли я, и вновь отворачивается. Ни единой эмоции на лице Ло не мелькает.       — Ну, как хочешь. Хорошо, да. Ладно. — Кивнув, я прикусываю изнутри щёку. Конечно, я подожду до «чуть позже». С Ло я терпению научился. Однако ещё я по опыту знаю, что душевное равновесие моего любимого — хрустальная птица. Пусть Ло и умеет необъяснимым образом находить выходы там, где их не существует, даже будучи не в себе и в плачевном физическом состоянии, но порой Лоретто этого делать элементарно не хочет и умышленно себя топит.       Посему, если сейчас куратору вздумалось шататься по кругу в ночи до оцепенения и забытья, чтобы избавиться от сердечных терзаний… мне стоит деликатно вмешаться, пока мы не заблудились, так?       Я доверяю Лоретто, но — не доверяю Лореттовым страхам.       Переступая очередной корень, краем глаза я всматриваюсь в Тэйенов профиль. Вычисляю. Веду взглядом по прямому носу куратора и высокой скуле, к которой прилипла тонкая прядка волос… ничего толком для себя не решаю. Мрак слишком обманчив; Лореттовы черты как сизая, с бурым синяком под глазом, картинка. Как скетч из чернил и гуаши. Я даже не уверен, что именно вижу, а что дорисовывает моё подсознание, знающее каждую Лореттову родинку. На слегка приоткрытых губах у Ло всё та же спокойная непринуждённость? Или завуалированная меланхоличность? Или заново пробудившееся, извечно живущее в вымотанной веками душе Ло разочарование, не позволяющее выдохнуть теперь с облегчением и требующее бежать дальше?..       Раздумывая, я ещё разок глажу большим пальцем тыльную сторону Лореттовой ладони. С запозданием, будто сначала колеблясь, Ло всё же сжимает на миг мои пальцы чуть сильнее в ответ.       Я улыбаюсь. «Славно, знак добрый». Да, жест скромный, незначительный и уж тем более в этой тьме неразличимый. Однако Ло знает, что я знаю: в этом жесте нет той вялой болванки, какой куратор был в Кабракане, а значит, не пасует. Ло отдаёт себе отчёт в том, что делает, и снова в нас верит. «Мы ещё поборемся за своё счастье».       И эта мысль внезапно меня очень радует!       Окрыляет!       Моя улыбка расползается шире, в груди что-то с азартом натягивается, и даже тьма будто чуточку расступается, становясь не такой уж и непроглядной. Мне чудится, что это вообще я сияю, разгоняя тени!       А потом мой взгляд натыкается на светлячка. Тот появляется из-за деревьев впереди, точно у нас на пути. Такой крохотный, молочно-янтарный, парящий в воздухе чуть выше уровня глаз комочек света.       Ло резко замирает, сдавив мою руку почти до боли.       — Ой? Ты тоже видишь? — спрашиваю я, останавливаясь тоже. — Откуда светлячок? Портал? Мы пришли куда надо?       — Не шевелись, — шепчет Лоретто.       Вместе мы наблюдаем, как светлячок приближается. Его полупрозрачные крылья трепещут ужимисто и взволнованно. Делают взмахи как будто с усилием, робко и подлетают ближе рывками, повторяя ритм моего сердцебиения. Светящийся мотылёк, как падающая звезда, спускается с неба и становится всё ярче и ярче каждый раз, когда я вдыхаю и выдыхаю, пока с краешков его крыльев сыплется пыльца цвета белого золота, которая кружит в воздухе — от неё интуитивно исходит такое восхитительное, заботливое тепло, как от предвкушения встречи кого-то родного.       «Потусторонний мир всё же прекрасен?» — Мою сонливость как рукой снимает. После мглы и хандры, которым конца края не было, я вдвойне рад сему зрелищу.       Распахнув в восторге глаза, пробудившись, я вдруг вспоминаю ещё кое-что, что читал о Митнале. «Сейбы». Именно под сейбами, согласно традициям, шаманы в былые времена хоронили умерших. Люди верили, что хлопковые деревья тянутся от сердца Вселенной, сквозь все миры и до самого неба. Оттого они, как пёрышки, как пуховые перины мягко, переносят души в царство покоя… И я уже не знаю, во что сам верю. Раньше мне и магия, и любовь казались лукавым бредом, а теперь я в общем-то и не прочь, чтобы всё было правдой. Тем более, всё столь прекрасное.       Моему миру не хватает добра. Может, оно просто прячется от жестоких людей там, где им его не достать и не испортить.       И тогда что, если все эти деревья вокруг нас — это не камни и не боги, а как раз-таки души людей, которые здесь отдыхают? Стерегут баланс сил, может? Держат небеса? Они нам не доверяли, когда мы с Ло только пришли, притихли, но теперь одна из них выпорхнула поздороваться с нами.       Не сводя глаз с беззаботного светлячка, я спешно перебираю в голове всех почивших, которых знаю, какие могут обо мне беспокоиться и желать встречи… «Папа Умар, родной прадед Адан, двоюродный прадед Том, Эрнандо, Валто?.. Нет. Валто перерезали глотку в моей постели в Тик’але, а первый Монтехо — хладнокровный убийца, вряд ли эти двое могли превратиться в такую янтарную прелесть и быть мне рады».       А может, это кто-то из близких Лоретто? О, я не прочь познакомиться. «Знать бы только их имена, а то неловко как-то…» — Я уже собираюсь уточнить у куратора, открываю рот, поворачиваю голову. И только сейчас понимаю, что Ло даже не удостаивает прелестного мотылька вниманием.       Ло всё это время пялится на меня.       И в глазах у Ло смешались злоба и паника.       — Не смотри, — говорит мне одними губами Тэйен, когда наши взгляды встречаются.       — То есть как это? Почему? — «Ло стесняется? Или ревнует?..» — Это же очень красиво. Это кто-то хороший, Ло. Я чувствую. Я…       Тряхнув головой, Тэйен обводит лес вокруг быстрым, потерянным взглядом. Стреляет глазами из угла в угол, мимо яркого света, и зрачки куратора наполняются огорчением, когда снова замирают на мне. Будто собираясь бежать, Ло рвано вдыхает.       — Ты не видишь его? — Не верю. Я снова поворачиваю голову к свету. Вон же он, ослепляет, как может куратор его не видеть?       Светлячок тем временем всё летит к нам. Он уже на расстоянии трёх шагов и, как я и предполагал, медленно начинает принимать очертания человека. Пыльца всё сыплется с маленьких крылышек белым золотом, переливается алмазной крошкой, складываясь в выходящего, как из подсвеченного солнцем марева, человека.       Кажется, это и впрямь кто-то из Тэйеновой родни. Они с Ло очень похожи. Та же статная, стройная, почти андрогинная фигура — мужчину в ней выдают разве что твёрдость в плечах и совсем не покачивающиеся при ходьбе бёдра. Длинные, прямые иссиня-чёрные волосы заплетены в косу. В контраст волосам, белая мантия до пят мягко вьётся мерцающими волнами у ног.       Я сужаю отвыкшие от солнца глаза, всматриваясь в лицо незнакомца. Он улыбается мне в ответ уголками губ, так же робко, как мотылёк взмахивал крыльями. От этой улыбки его черты лица становятся мне ещё милее: свет будто плещется меж теней, вырисовывая прямой нос и высокие скулы… С прядкой выбившихся из причёски волос, которая прилипла к смуглой щеке возле родинки…       — Да это же ты, Лоретто. — У меня пропадает дар речи. «Их двое?»       — НЕ СМОТРИ! — взвывает внезапно куратор рядом. — Отвернись! Сейчас же! Пожалуйста, Еля!              ✺✺✺