Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Елисей)              Прежде чем я успею опомниться, настоящий куратор (или не настоящий?) выскакивает свету наперерез.       Ло раскидывает в разные стороны руки и загораживает меня, как если б в меня летели стрелы. Когда я порываюсь выглянуть на светлячка, преобразившегося в обворожительную копию Ло в янтарно-белой мантии, старая грязная копия подле меня грозно что-то орёт в пустоту на древнешаманском. А затем разворачивается ко мне с таким хлёстким безумием, что обрубленные кончики волос бьют меня по щекам плетями.       Остолбенев, я отшатываюсь. Вместо ухоженного, прелестно-ласкового лица вновь натыкаюсь на уставшее и сердитое, с синяками и болтающими над ошейником, всклокоченными от пота и комьев грязи волосами.       — Ло? — «У меня в глазах двоится. Я схожу с ума? Сплю? Умираю? Хотя ладно…» Грязный куратор что-то говорит, схватив мою ладонь и прижав к своей груди, словно в молитве, а я не понимаю, к чему эта тревога. Какова бы ни была причина появления света в Митнале, у меня на душе внезапно так тепло и легко, как не было со времён пробуждения в одной постели с Лоретто. И вон же! Вон мой куратор! Прелестный куратор! Стоит чуть вдали, прямо в солнечных лучах! Даже с косой, которую я мечтал научиться плести на блестящих, как чёрный шёлк, прядях.       Наверное, всё это и впрямь сон. Иначе я не могу объяснить, почему у меня на сердце полная безмятежность. Да, мглу леса озарило солнце, потому что сейчас на самом деле утро. Я выспался. И мы с куратором в обнимку просыпаемся в бликах рассвета, которые вот так прогоняют ночное видение. Напоминают, что меня ждёт мой лучший день: там нет никакого навевающего тоску потустороннего мира, революций, разъезжающего на сломанных великах Кайла и копающегося в крапиве Пабло. Правда, как всё это могло быть? Абсурдно. Реальный мир не абсурдный.       «Я попросту задремал и забылся».       — Отпусти, ты мешаешь, — с досадой бурчу я, пытаясь выпутаться из грязных рук и пойти просыпаться.       Грязный куратор, как змея, подаётся вбок вслед за мной и преграждает дорогу. «Точно ревнует». Но это ничего, у меня во снах так бывает. Надо подождать, пока видение само рассеется.       Да и торопиться мне некуда. Грязный куратор всё равно другого не видит, а вышедший из золотистого тумана Прелестный огибает его со спины и встаёт наискосок, чтобы я мог дальше им любоваться, пока просыпаюсь. Он сторожит мой покой. Продолжает мне терпеливо, бесхитростно улыбаться, как делает, будучи в хорошем настроении, часто. Стоит, окутанный утренними потоком любви. Встречает. «Моя любовь, верно, уже умылась и принесла мне завтрак в постель».       И, только подумав об этом, я понимаю, что не ошибаюсь.       По моему телу бегут мурашки, как от поцелуев. Я ощущаю всю нежность Ло! Всю безусловную любовь! Определённо, я лежу в своей мягкой тик’альской постели с Тэйен, и это миг межу сном и явью. Вот почему прежде мёртвый лес вокруг казался таким неправильным — его и правда не существует. Это. Мой. Дурной. Сон.       — Еля, Еля, нет, нет, нет… — не стихает назойливый, лживый Грязный куратор из снов. — Не смотри туда. Не улыбайся! Ты меня слышишь?!       Когда я не отвечаю, прикрыв глаза и млея от поцелуев среди простыней, Грязный куратор выдёргивает меня из них, хватая за щёки.       — Ты спрашивал, почему Мариселовы чары на выходе из анклава меня пропустили, хоть на мне ошейник? — начинает тарахтеть мне на ухо Грязный куратор неритмично, нервно и очень противно. — Потому что они не портал, Еля. Мы не проходили никакие порталы. Кабракан всегда находился в Митнале. Митнал — это не потусторонний мир, это один из множества миров, как и наш, смертный. Марисела не скрывает наш город от Большого мира, она его телепортировала целиком, чтобы спрятать. На другой уровень, понимаешь?       — Отстань. — «Какой мерзкий сон, боги. Марисела, что ли, в него наплевала?»       — Не отстану! Слушай! Пожалуйста?.. Не смейся.       — Зачем тебя слушать? Ты ненастоящий. Ты даже не тёплый.       Однако лживый Грязный куратор продолжает ворчать мне в губы, не оставляя следов своего дыхания:       — …Митнал с моего родного языка переводится как «Место скорби», Еля. Да, души уходят сюда после смерти на какое-то время. Но упокоенные с миром не задерживаются здесь, они идут дальше. Как по лесенке, в другие миры, выше и ниже, лучше и хуже. Ты же сам говорил, что читал о том, что у нас много видов рая и ада. Помнишь? Но только Митнал доступен нам, пока мы живы, потому что по плотности энергий очень похож на наш, Еля. Он очень близко, как соседняя ступенька. Мои предки ходили сюда, чтобы проститься с родными, их оплакать, помочь им попрощаться с прошлым и идти во Вселенную дальше… Но нам здесь нельзя оставаться надолго! А мы здесь уже долго! Теперь понимаешь?       — У тебя руки липкие, — это всё, что я понимаю. Прохладные ладошки, что лежат на моих щеках, давят своей влажной, потной назойливостью всё сильнее, и мне становится неприятно.       Тогда я пытаюсь отцепить от себя Грязного куратора. Но тот, пиявка, не поддаётся. Вместо этого, — догадавшись, что я всё ещё лицезрю свет и вот-вот проснусь, — он силой разворачивает нас так, что я оказываюсь спиной Прелестному куратору и окутывающему его утреннему сиянию.       Не остановившись на этом, Грязный куратор заглядывает мне в глаза. Он опять странно щурится, будто солнце ему причиняет боль. «Явно ненастоящий. Ло не боится солнца. И никогда не орёт в злобной панике, как сейчас этот».       Видимо, Грязный демон снов думал, что я расстроюсь, задремлю обратно и достанусь ему, если окажусь лицом к тёмному лесу. Однако раскосые, чёрно-карие глаза Грязного теперь причудливо мерцают, отражая блеск у меня за плечом, в радужках купаются всполохи того самого рассветного янтаря, и я счастлив видеть хотя бы это. «Новый день так просто не погасить».       Только вот Грязный куратор всё равно не отлипнет. Наоборот, сверлит меня своим нелепым, злобным прищуром. Морщит нос, порываясь не то чихнуть, не то скрыть отчаяние, и тараторит вымученный текст всё громче:       — Останки душ, которым уже не помочь, называются чинди, Еля. Чинди! Это бывшие люди, которые по какой-то причине профукали благополучие, которое было уготовано им судьбой. Не исполнили свои мечты и не смогли с этим смириться после смерти, понимаешь? Им уже не помочь просто слезами и разговором. Они себя забыли, в Митнале все себя забывают. Теперь всё, что чинди знают, — вечный траур. Ни памяти о его причинах, ни надежды. Чужое благополучие для них как лекарство. Они чуют твоё счастье, твою жажду жизни, и им она нужна, чтобы излечиться. Чинди стекаются сюда по твою душу, Еля! Твою! Любая яркая эмоция, какую ты тут испытаешь… Они выжгут её из тебя без остатка, если позволишь. И тогда уже тебе придётся прожить жизнь впустую, а после смерти обкрадывать кого-то другого, чтобы не застрять в Митнале. Ты превратишься в чинди! Ты этого хочешь?       «Чинди? Хм, а звучит красиво. Как звон колокольчика… чин-чин… ди-и. Я стану в следующей жизни утренним светом?»       — Не вижу, что в этом плохого. Ты всё врёшь мне. Правда, Ло?.. — Я оборачиваюсь на Прелестного куратора, который по-прежнему расслабленно стоит за моими плечами. На долю секунды, до того, как Грязный опомнится, алчнее зажмёт мои щёки своими липкими ладошками и повернёт к себе, во тьму, против воли.       Это ничего не меняет. Ведь Прелестный куратор ждёт меня дома в постели. Нет. Я уже дома в постели. Сколько б меня ни держали тут, сон развеется, и я проснусь в поцелуях. Да и мне даже смотреть, запоминать изгибы Прелестного куратор не нужно. Я их давно знаю. Ощущаю их своей кожей, своим сердцем, внутренним взором на них любуюсь.       Погладив по синяку на щеке Грязного куратора, заставив его тем самым поморщиться и зашипеть сквозь зубы, я снисходительно усмехаюсь.       — Не переживай, злая грязнуля. Всё будет хорошо, — говорю. — Это мой сон, а значит, я могу его исправить. Тебя исправить. Сделать тоже красивой. Ты же этого хочешь? Тогда ты больше не будешь злиться?       Люди злы оттого, что несчастны. Со сновидениями, наверное, это тоже работает. Сновидения сердятся и темнеют — когда горюют.       Я внимательно оглядываю Грязного куратор с головы до ног и, во всех красках, честно, усердно, представляю на его месте Прелестного, чтобы перекроить видение. Чтобы помочь:       «Вот тут, Ло, мы смоем твои царапины с виска и ссадину с подбородка. Синяк уберём. Снимем громоздкий ошейник с твоей лебединой шеи. Волосы сейчас отрастут, мы натрём их маслом для блеска и заплетём в косу. Дырявый балахон перешьём. Складки, складки… они скроют кровоподтёки на предплечьях и разбитые коленки. Матовый сатин мантии будет ниспадать по фигуре, подчёркивая твою тонкую талию и поджарые бёдра. Белая мантия, да. Шаманские суженые носят такие? Я на тебе женюсь, Ло. Как только проснусь. Прям сегодня! Белый тебе и правда к лицу — страстно контрастирует с твоей загорелой, чистой, растёртой до румянца утренним сексом кожей».       Одно лишь меня расстраивает, когда я вырисовываю в подробностях всю картину. Прелестный куратор должен быть безупречен, в уголках его губ должна танцевать задумчивая улыбка, в глазах — мудрая смешинка, а на лице у Ло передо мной по-прежнему горькая тревога. И она не сходит на нет, сколько бы я ни фантазировал… отчего же?       — Пожалуйста, Еля. — Нетерпеливо глядя то мне за плечи, то на меня, Грязный куратор качает головой. — Закрой глаза. Мы уйдём отсюда.       Я выгибаю брови.       — Ты уведёшь меня из Митнала? Разбудишь? Как ты выйдешь из сна? Ты же ненастоящий.       И тут в моей голове выстраивается новая логическая цепочка:       Если всё происходящее и впрямь было обыкновенным сном, я бы давно поменял декорации силой мысли. А раз не выходит… «Митнал настоящий», — мне становится не по себе, в груди тяжелеет. Однако, если бы и всё остальное было правдой, если бы Прелестный куратор был, как говорит Грязный, каким-то неупокоенным духом — этим… чинди — он бы не улыбался, верно? И не ждал терпеливо. Злодеи всегда стремятся поскорее заговорить тебе зубы, вырвать и утащить за собой, а пока это делает лишь Грязный куратор.       «Тогда революция, велики и крапива не сон, — с осознанием этого, свет за моей спиной начинает дрожать. Будто приваленный камнем на сердце. — А если я не сплю, но Грязный куратор ненастоящий… то моего, настоящего, в какой-то момент подменили? И всё это время по Митналу я шёл… со злым духом?!»       При мысли об этом я окончательно перестаю ощущать тепло поцелуев и мягкость простыней. Чувство безусловной любви растворяется, как таблетка на дне стакана, возвращается угнетающая тоска, лёгкие сводит судорогой. Я вскрикиваю и роняю свою трость. Та не издаёт ни звука, пусть и ударяется, казалось бы, о твёрдую, точно мрамор, землю.       «И моих шагов, пока мы со злым духом все предыдущие полчаса шли по Митналу, тоже ведь не было слышно. Ничего здесь не слышно, кроме наших голосов! Да и те какие-то плоские, от них даже эха нет… Мертвечина».       Свет позади всё быстрее меркнет, будто Прелестный куратор уходит, потеряв ко мне интерес.       «Куда же… Но наше утро…»       Нет.       Ложь.       Я не спал.       Но тогда почему настоящий куратор уходит?!       Тем временем Грязный куратор, не ожидая, что я выроню трость, тоже вздрагивает. Мои щёки на мгновение выскальзывают из ладоней Грязного, и я ловлю себя на мысли о том, что и это ощущается как-то неправильно. Я не осязаю ничего. Да, нечто, по форме похожее на Лореттовы изящные пальцы, обнимает моё лицо. Да, есть некое давление… Но оно не тёплое и не очень-то уж и холодное. Зябкое разве что в моём сознании. Как отторгающаяся идея. Да и липко-потными Лореттовы ладони я назвал лишь потому, что помню: руки у Ло в цветочном соке.       — Митнал похож на наш мир, но он не наш, — повторяет Грязный куратор, чуть спокойнее, заметив, что я прислушался и засомневался. — Видишь?       — Ты меня п… — Хотелось бы сказать «пугаешь», но мне до сих пор почему-то не страшно. Радость моя иссякла, а на её месте ничего нового не вырастает. — Путаешь, Ло.       Вздохнув, Грязный куратор кивает.       — Это хорошо. Отлично, сейчас так и надо.       Я машинально опускаю глаза вслед за кивком. И внезапно понимаю, что мои руки мерцают. Ну, мерцали. «Мне не показалось, что это я разгоняю мрак?» На коже как будто выступила та самая золотистая пыльца, из какой был соткан светлячок, но она тускнеет вместе с лучами солнца.       Когда Грязный куратор продолжает, его тон звучит уже не пылко и не грубо, остаётся лишь вполне правдоподобная, с оттенком сорванного голоса хрипотца:       — Этот мир — место сбора мёртвых, мы здесь лишние, Еля. Гости. Здесь нет живой природы. Ничего, что может тронуть душу. Ни единого чувства. Митнал растворяет эмоции, а следом и потерявшую аппетит без эмоций память, чтобы умершим было неповадно им поддаться и вернуться на землю. В Кабракане всё как надо только благородя Мариселовым чарам, держащим в сохранности наш кусочек земли и связь с нашим Большим миром. Но как только мы вышли за пределы чар, нас уже ничего не защищает.       — А…       — Знаю, я всегда учу тебя доверять своим чувствам. Но здесь нельзя ничего чувствовать. Поэтому просто подумай. Беспристрастно, молча подумай, как ты уже и делаешь, чую.       «Подумать? — Я гляжу на оставшегося без своего идеального близнеца Грязного куратора, тот глядит на меня, всё слегка морща нос в опускающейся на нас заново темноте, в ответ. — Эта грязнуля и есть любовь всей моей жизни, что ли?..»       Что ж, если подумать, в этом Митнале, без сомнений, с самого начала всё было странно. Нога с застрявшей в ней пулей вообще о себе не напоминает. Страх мой улетучился тут безвозвратно. Пить давно не хочется. Писать тоже. Пока я скучал, было темно. Стоило мне подумать, как сладко куратор касается моих пальцев в пути… как появился чарующий свет. И этот свет был в точности как мои эмоции: робел в такт моему пульсу и веселится со мной в унисон. «Мой свет».       Если в Митнале действительно нет ничего, кроме ауры, первозданной энергии, не тронутой животворящим умом человека, то и все мои мысли эта созидательная, сырая квинтэссенция будет здесь материализовывать быстрее и легче, чем дома. («Может, оттого в Кабракане вообще и работает колдовство до сих пор, хотя в Большом мире простокровок оно давно иссякло и превратилось в легенду? Магию наши шаманы черпают из Митнала, который, как выясняется, для нас очень и очень близко»).       Благодаря энергии же Митнала, когда я решил, что светлячок — это душа человека, тот и впрямь в мгновение ока приобрёл фигуру. Фигуру того, кого я люблю — таким, каким я люблю. А потом и утро, и поцелуй, и постель ощущались так правильно, так реально… Я сам их и создал! Выдал желаемое за действительное! Поверил! И мой восторг, очевидно, был так велик, что Митнал не успевал его загасить. Наоборот, подливал ему в огонь масла. Об него-то и грелся чинди.       «Чинди, как мухи, летят на счастье», — считает Лоретто. Только сами они счастье не создают, а воруют. Потому что в Митнале счастья, как и всего, что его пробуждает, нет. А оно всем нужно.       — Как же мне вести себя? — уточняю я, хмурясь. — Если даже грусть у меня радостнее траурных чинди? Запретить себе что-то чувствовать тут вовсе, чтобы на меня не охотились? Я… вряд ли сумею.       Грязный куратор выпускает мои щёки из чаши своих ладоней. Отступает, с искрой тревоги в зрачках раздумывает, затем тянет было руку к моей, но отчего-то теперь медлит. Тупит взгляд. Перекатывает желваки на скулах, точно тоже борясь с какой-то идеей. Как будто хочет ударить, но не меня, а кроме меня некого.       — Парадокс, Еля, знаю, — говорит Лоретто, прикрыв в итоге глаза и перестав наконец морщиться. — С одной стороны, здесь нельзя позволять себе что-либо чувствовать, чтобы силу твоей души, ставшей от эмоций податливой и уязвимой, не похитили чинди, а с другой… если позволить себе впасть в безразличие полностью, можно и расхотеть уходить отсюда, знаешь? Загробный мир удвоит твоё равнодушие, усыпит бдительность. Митнал решит, раз ты тут надолго, ты его. Мёртвый. Но так как ты всё же не умер, твоя душа не сбросила ношу бренного тела, то не сможет отправиться дальше, как положено мёртвым. Как бабочка, зарытая под землю в бумажной коробке, тогда ты постепенно истлеешь и сгинешь вместе с коробкой, с душой и телом. Бесследно. От тебя не останется ничего… даже тоски. Даже чинди.       Я сглатываю. «Здесь нельзя находиться долго, а мы здесь уже долго, Еля», — вспоминаю я сказанные ранее слова Лоретто.       Злая грязнуля, выходит, и есть мой настоящий, живой куратор. Сам бы я не выдумал и не наколдовал такую речь одним махом.       И поэтому-то куратор тащил меня по лесу столь целеустремлённо, а? Поэтому у Ло был такой вольготный вид вначале, когда мы только вошли — усталость утратила свою остроту, и такой сосредоточенный взгляд потом, пока мы брели. Тэйен знает, что не может позволить себе расслабиться и тем самым забыться, но и помнить о цели важно бесстрастно, с холодным расчётом ума, дабы не привлечь охотников к своей живой душе.       А я, холерик, возрадовался. И вспыхнул во тьме фейерверком. Объявившийся по моё счастье чинди вообще ничего не делал, просто-напросто маячил рядом как безмозглый призрак, каким и является. Сиял, поглощая мою энергию. И исключительно моя фантазия вкупе с местной магией нарядили его в образ светляка, а потом и в Ло из моих грёз. На деле чинди только ждал, пока я забудусь, врасту в землю блаженно, аки кустик, и буду дальше добровольно излучать силу, которую он поглощает. «Поглощает уготованное мне судьбой счастье». Куратор даже не мог меня уволочь! Из мира, любого, что живого, что мёртвого, нельзя увести против воли, правда? А я шагнул сюда с Ло по своей воле.       «Я едва не променял Лоретто на привидение, — приходит наконец чёткое понимание. — На какого-то мёртвого засранца! А если бы я неосознанно колдовал своей фантазией до сих пор, чинди бы и целовать полез меня в губы своим духовным трупным ядом? Дрянь какая…»       Другая мысль, однако, приходит теперь в голову. Печальная. И вокруг становится как будто даже темнее, чем прежде, вместе с нею:       «Получается, Прелестного куратора не существует? Только моя о нём мечта?»       Я кошусь на Лореттовы чумазые ноги, усеянные некрасивыми ссадинами, точно язвами. Приходится прикусить язык, чтобы на сей раз не зардеться своим разочарованием.       — А почему сразу было не рассказать мне всё? — спрашиваю вслух. Разговор помогает отвлечься, разбавляет краски моего настроения, как ни странно. — Предупредить, Ло?       Ло так и не открывает глаза. Не двигается и как будто даже не дышит.       — У нас вряд ли было время что-либо обсудить прежде, чем пришлось укрываться от Кайла с Кофи, — говорит едва слышно. — К тому же, зачем тебя лишний раз с толку сбивать? На меня чинди не нападали ни разу. Мне думалось, они почти перевелись, если вообще существовали. А тогда, если я буду молчать и ты будешь скучать, то уж точно всё будет в порядке… Но я иногда тоже лажаю. Прости, Монтехо.       Последние слова срываются с Лореттовых губ беззастенчиво, но с кислой ноткой самоедства. «Этот куратор точно настоящий». И напоминает мне меня. Обычно же я лажаю и извинюсь — спешно и смело внешне, хотя внутри у меня в таких ситуациях всё дерёт от стыда и раскаяния. А отныне мы с Ло неожиданно поменялись местами? Настолько плохо друг на друга влияем? Или настолько хорошо?.. Прикипели друг к другу так яро, что уже не замечаем, как подворовываем друг у друга характеры, словно чинди?       «Или, напротив, дополняем друг друга. Да, мы становимся единым целым, как утро и вечер, удваиваем силу друг друга, а не крадём». — Эта мысль меня ободряет. Однако я не позволяю себе опять улыбаться.       Лишь усмехаюсь. Сдержанно. Ведь моя Первокровная и правда немного облажалась с расчётами! Скука по пути через лес меня не успокоила, а наоборот дала моей фантазии плацдарм для полёта. Зато пока мы сейчас болтаем, пока куратор сбивает меня с толку своими замудрёнными теориями о мирах и ступеньках, моё сердце вновь бьётся ровнёхонько; никаких охотников по мою светлую душу. Янтарный свет за спиной угас, напоследок мигнув отблеском тлеющих углей, и нас с Ло снова обступила кромешная тьма.       Хотя я не уверен, что смогу поддерживать своей невозмутимый настрой и впредь.       Так что, не позволив себе успеть засомневаться, я подхватываю Ло на руки.       Тэйен чуть не вскрикивает от изумления. Когда одна моя рука обнимает Лоретто за поясницу, а другая ныряет под коленки и отрывает ноги от земли, Ло охает. Пуще прежнего жмурится и инстинктивно, на ощупь пытается вырываться, перетянуть контроль над ситуацией на себя, как привычно. Я прижимаю куратора к своей груди, а куратор, наоборот, толкает меня, виляет бёдрами и мельтешит пятками, как крыльями мотылёк. Потом, правда, вовремя опомнившись, Ло успокаивается и даже хватает меня за шею, чтоб не сесть задницей на мраморную землю. И выдаёт нечто среднее между сухим кашлем и циничным фырком:       — Твою ж… м-м. Монтехо, ты одурел-таки здесь конкретно?       Я пожимаю плечами, озираясь во тьме:       — Чинди хотят меня сожрать, но на тебя не покушаются почему-то. Значит, ты для них слепое пятно. Скроешь и меня, верно? Будешь моим талисманом. Виси крепче на шее, я никогда никого не таскал на руках, могут мышцы дрогнуть. Тем более ты на дорогу смотреть не хочешь, так что я теперь нас веду… несу. Куда идти-то?       Молчание.       — Ты же меня уронишь.       — Нет. Я в последние дни много бегал и подкачался, а ты ничего не ешь которые сутки и легчаешь. Орхидеи не в счёт. — Удивительно, но Ло кажется мне даже воздушнее, чем я прикидывал. Да, со своими длинными ногами куратор тесновато помещается на моих руках, но эти ноги невесомые, как фарфоровая игрушка. Я аж подпрыгиваю чуток, за что награждаюсь ещё одним Лореттовых гортанным фырком, похожим на сопение охрипшего тигра.       — Ты просто тяжести в Митнале, как и всего остального, не чувствуешь, — ворчит Ло. Приоткрыв один глаза на миг, чтоб сориентироваться, всё же кивает подбородком в сторону, в которую мы шли. Проще согласиться, чем выпутываться из моих объятий. Да и задерживаться для ссоры тут не самый лучший вариант. — И у тебя по-прежнему пуля в ноге, Еля.       — Так в Митнале и не больно.       — Так мы выйдем из него! И потом мне же твою разодранную под моим весом ногу собирать по частям? О, я уже слышу, Монтехо, как ты будешь ныть и выть, отвыкнув и снова ощутив боль всего своего организма.       — Я люблю тебя.       Ло резко затихает. Будто по затылку огрели. Напрягается, сдавив мне сзади шею пальцами так яростно, что я чувствую где-то под кожей хребет, пусть и без тени боли. А потом Ло так же резко обмякает. Утыкается носом мне в шею. То ли с неодобрением, то ли в знак капитуляции, то ли от банальной неловкости после моих слов. Тем не менее мне нравится, что с каждым новым разом Тэйен реагирует всё иначе. Уже не порывается сбежать от моей любви. Ещё немного, и противиться трём волшебным словам перестанет, так ведь?       «А может, однажды даже произнесёт их в ответ».              ✺✺✺       Какое-то время я иду по лесу в немой тишине. Лоретто, смирившись — а затем и приняв свою участь ездока на руках как награду, не испытание, — уже даже не елозит. Наверное, мысленно отдыхает от пережитой за мою буйную душеньку паники. Или вообще втихаря наслаждается Монтеховской твёрдой грудью? О, мне хочется так думать. Жаль, не видно лица куратора, лишь очертания Лореттовой макушки во мгле, пока Ло, прикорнув на моём плече, будто дремлет.       Хотя возможно ли вообще уснуть в Митнале, если тут и усталость-то физически не ощущаешь?       Чинди меня теперь действительно сторонятся. Мельком я замечаю парочку неясных полуогоньков, полупятен грязно-молочного оттенка где-то вдали за деревьями, но они не осмеливаются приближаться, словно опасаясь куратора, прилепленного ко мне как защитный Узел. Я не беспокою своими наблюдениями Ло, а Ло, очевидно, так и не открывает глаза и странностей не замечает.       Проблема отныне заключается только в том, что лесу по-прежнему конца края нет. И вернуться в Кабракан, где нас неустанно ищет Кайл, нельзя, и вперёд идти как будто бессмысленно. В один миг я ловлю себя на том, что начинаю снова скатываться в равнодушие, в которое погружаться в Митнале опасно даже без чинди. Не хочу я из-за секундного апатичного помешательства остаться в потустороннем мире навеки! Забыть себя и сгнить бесследно!       Ещё и из-за диковинной местной магии, которая отключает все рецепторы тела, я не чувствую ни тепла Лореттова тела, ни дыхания, ни мягкости кожи, которую тайком нащупал в разодранных штанах под коленкой… и вдруг мне начинает казаться, что я тащу восковую куклу. Неживую. Себе за компанию в могилу. Не по себе от таких сравнений.       Я прочищаю горло.       — Мы теперь всё время будем по очереди спасать друг друга? — задаю вопрос небрежно, будто бы невзначай. — Закрывать друг друга телами от Кайлов и чинди?       Ло долго молчит.       — Ну раз больше некому, — замечает потом мне в рубашку, глухо, не поднимая головы. — Вопрос в другом, Еля. На как долго нас хватит?       — Если каждый раз будет что-то новенькое? Ха, я продержусь вечно. Сегодня вот меня впервые в жизни куратор спасал от куратора. — Смолкнув, я жду, когда Ло засмеётся, горжусь своим недокаламбуром.       Вместо смеха, однако, Тэйен вновь резко дёргается в моих руках. Я едва не роняю любимого учителя от неожиданности.       — Что значит «куратор от куратора»? — Вскинув голову, Лоретто впивается в меня сощуренным во тьме, блестящим взглядом. Наши лица отказываются так близко, что мы сталкиваемся носами.       Смутившись, я вытягиваю шею, чтобы отстраниться.       — Так, эти… чинди, — говорю. — Я замечтался в какой-то момент настолько, что он принял твою форму. Клянусь, не отличишь. Разве что чистый был. Почему, по-твоему, я улыбался?       Лоретто не отвечает. Смотрит на меня пристально и серьёзно, проводя в голове какие-то параллели, а потом вдруг приподнимает один уголок губ в ухмылке.       — Твоя мечта видеть меня чистым? — Интонация у Тэйен получается саркастичная, почти кичливая. Между слов, правда, я слышу другое: «Как низко пали твои стандарты, Елисей. А как же мир во всём мире и стезя великого героя, какого запомнит история? Ещё немного, и станешь как я. Будешь лишь чаять покушать и спать в тенёчке».       Я тоже не отвечаю. Оставляю при себе информацию о том, что ещё моя мечта была абсолютно счастливой и в свадебной мантии, а не только сытой и без сизого недосыпа. Рано предлагать всё и сразу, да?       — Скоро дойдём до чего-нибудь? — интересуюсь вместо этого, снова вперив глаза в сумрак вдали.       — Скоро.       — Откуда ты знаешь?       Ло пожимает плечами. И усаживается в моих руках поудобнее, окончательно осмелев и потягиваясь на моём локте как в кресле. Мне искренне нравится Лореттово проснувшееся доверие, нравится наш разговор, который ощущается безмятежным, неспешным, вменяемым впервые за долгое время. Кажется, лишь ради этого я готов идти дальше. Поэтому я не смолкаю:       — Если опять не будешь мне ничего объяснять, я тут и сяду, — говорю с провокацией, которая, правда, выходит наигранной. Слишком доброй. — Вот прям за той сейбой, у которой ствол шириной с мою комнату. А потом додумаю всё опять сам, и слетятся чинди. Дальше тогда на руках меня прочь от них понесёшь ты. Кстати, как тебе вообще стало понятно, что к нам чинди прибился, если ты их не видишь?       — Что непонятно, Еля, — замечает Ло, так же наигранно, лениво толкнув меня в рёбра, — так это почему чинди видишь ты. Колдуешь, когда не просят?       — Они ж светятся, когда нападают.       — Это как? Тут всё светится.       Повисает растерянная пауза. Я кошусь на Ло, Ло косится на лес, недоверчиво, неустанно щурясь. Пробегает взором по деревьям, затем останавливает взор на мне. Ожидает ответа.       И только сейчас до меня доходит, что это не ирония. И не сосредоточенный прищур. «Ло боится яркого света? Слепнет. Всё то время, что я бреду во тьме как в мареве, для Ло этот мир белее белого дня! Отсюда и блеск — отражение света в глазах Ло, и такая прекрасная ориентация… куратор и правда всё видит! Мы идём по одному лесу, но видим два разных мира!»       Моё сердце пропускает удар.       «Что за дикое колдовство, это Место Скорби…»       — Я вижу черноту, — признаюсь, но уже не очень довольно. Обхватываю Лореттову поясницу покрепче. — И янтарных, как солнечные лучи, чинди. Ло опускает уголки губ.       — Я вижу бескрайний лес цвета незрелой кукурузы в полдень, — говорит, закрыв глаза снова. — Цвета смерти, цвета засохшего трупа. Чинди не вижу вовсе. Лишь… чувствую. Как оказалось.       — Как? Как счастье?       — Нет. Как боль. Как плач на похоронах, но беззвучный. Это похоже… на внутренний крик, что ли. Не скажу точно, чей он и откуда. Будто отражается от моего солнечного сплетения эхом.       Тэйен угрюмо хмыкает, пробегая по моей шее пальцами, меня приобнимая, когда продолжает честно объясняться по моей просьбе:       — Знаешь, Монтехо, до сегодняшнего дня мне казалось, что чинди не бывает. Аньяру, старший брат мой, пугал нас с сёстрами рассказами о чинди, как страшилкой на ночь. Чего-то наслушался от старейшин из соседней деревни, что-то додумал… Мне уже непонятно, что правда. Книг древней моей памяти мало, негде проверить. Раньше даже говорили, что чинди выходят из Митнала в наш мир, увязываясь за нерадивыми мечтателями. Но как именно распознать этих духов… Ни разу они меня вроде бы не преследовали, ни тут, ни в живом мире. — Ло протяжно выдыхает. — Я лишь по твоим словам понимаю, что это был чинди. Может, в моём сердце недостаточно ярких эмоций, чтобы заинтересовать их... Чинди и весь мир Митнала считают меня одним из них. Мёртвым.       «Поэтому ты и видишь во тьме прекрасно, видишь свет, — догадываюсь вдруг. — Ты как дома». — От этой мысли становится грустно. Мне теперь вовсе не хочется выпускать Ло из рук.       — А моё счастье тот чинди сожрал? Как я узнаю? — уточняю. Надо удостовериться в том, что мне ещё есть чем делиться с Лоретто. Ну или в том, что теперь мы будем вместе несчастны, а значит, вместе. «И выходит, у меня душа эмоциональная, то есть очень счастливая, раз я привлёк пожирателя счастья? Или мне на судьбе просто предначертано много хорошего в будущем, энергии, что можно трансформировать потом в счастье или же сейчас выкрасть? Поэтому я такой непоседливый с детства? Как куратор назвал это? Жаждой жизни? У меня её много? Было много?»       — Никак не узнаешь. И какая разница, — отмахивается почти буднично Лоретто, скрывая за этой дежурной фразой все свои и без того унылые чувства. — Нас с тобой связывает Ил'ла, помнишь? Наложенная мною. Моя удача, жизненная сила, принадлежит тебе, Еля, но не наоборот. Как только я сниму ошейник и моя магия заработает, снова подействует и Ил'ла. Даже если чинди выжег из тебя всё счастливое будущее без остатка, твоя душа просто удачно восполнит запасы жизненной силы моими, чтобы твоя судьба и дальше шла, как было предначертано. Хочешь ты того или нет. Главное, чтоб ты в Митнале не захотел остаться, а то ведь пытался.       «Даже если моя что-то из твоей заберёт, я умышленно верну тебе всё обратно, — думаю, втянув щёки. — Нет, я прикажу удаче поделить наши силы поровну! Мы будем жить долго или не очень, но счастливо и — умрём в один день, Лоретто».       Я хочу даже озвучить свою идею, но в этот момент перед моими глазами вырастает дом. Сначала чудится, это мираж из слипшихся в моём тёмном Митнале деревьев. Я замираю, дважды быстро моргнув. Дом стоит. Неказистый и маленький, скорее сарайчик, наспех сколоченных из полурассохшихся досок. С плоской крышей и без фундамента. Ни одного окна нет, поблизости никого, дверь заперта.       — Прибыли, — замечает Лоретто.       — Это… откуда? — вырывается у меня. — Мы сюда шли? — «Не в другой анклав? Не в Большой мир? В эту развалюху? Зачем?» — Ло, это вообще жилое г… дом, правда? Какой уеб… ой. — Я облизываю губы. Не стоило слушать, как матерится Кайл. — Какой уродский дом, Ло. Чей он? Туда точно можно заходить? Что за душевнобольной тут жил по своей воле?       В отличие от меня оживившись при виде сарая, Тэйен ловко соскакивает с моих рук.       Я наблюдаю, как Лоретто обходит домик по кругу, нагибаясь и что-то выискивая. Затем возвращается с охапкой мелких камушков, собранных с земли у стен, по которым тут же прокатывается волна тусклого мерцания, намекая, что защитные чары готовы впустить нас.       Не глядя на меня, Ло идёт к двери.       — А разве не моя душевная боль заставила тебя влюбиться, Монтехо?       ✺✺✺