Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺              (Елисей)              В доме пахнет цветками апельсина. Сладкими, как мёд, и терпкими, как цитрусовая роща.       Запах, — знакомый, настоящий, отбивающий последнюю леность своим неожиданным появлением, — становится первым, что улавливает мой мозг, когда мы входим в Лореттову отшельническую лачугу посреди Митнала. Здесь для меня так же темно, как снаружи; даже хуже, ведь деревьев, подсвеченных бледными силуэтами блуждающих чинди, по теням от которых я ориентировался, нет, а стены — сплошной чёрный саван. Я не вижу свои руки, не говоря уж о загадочных цветах. «И как они в этом полумёртвом межмирье распуститься вообще умудрились?»       Однако сам запах! Боги и мамочки! Сводит меня с ума на секунду, аж ноги подкашиваются, пробуждая в животе бабочек. Я замираю на пороге и вдыхаю, вдыхаю. Вдыхаю! Аромат кажется мне вдруг лучшим, что придумала Вселенная. Такой лёгкий и незамысловатый, но в то же время будто искрящийся по всему телу током, он вдруг кажется мне жизненно-необходимым, как глоток свежего воздуха после сотен лет, проведённых в душном подвале. Как крылья птице! Только теперь я понимаю, насколько неживым себя ощущал всё то время, что мы брели по окоченевшему лесу.       А вот Лоретто не теряет времени на то, чтобы ожить.       Едва я вхожу, Ло тут же отпихивает меня с порога, выходит обратно наружу, шуршит, раскладывая свои защитные камешки под стенами дома вновь, а затем возвращается и начинает предприимчиво расхаживать по дому. Во тьме рядом бренчат какие-то стекляшки и деревяшки.       «С Лоретто что-то не так», — мелькает сквозь апельсиновую эйфорию в моей голове.       С Ло, конечно, давно что-то не так — всё не так, — но когда Тэйен сначала волочится за мной послушно, как плюшевая игрушка на верёвочке, по пути предлагающая мне её трахнуть в уродливой маске бога смерти, а потом кинжалом угрожает моему сводному брату лишь для того, чтобы у него на глазах меня тихо и эффектно, как тот самый бог, украсть в межмирье мрака, напоминающий недожаренное чистилище, где нас не способны достать люди, но могут высосать наши души призраки… то вряд ли прямо сейчас Ло вздумалось прикинуться простым смертным и сделать уборку, на радостях сочтя меня своим дорогим гостем.       Нет, видимость бурной деятельности Лоретто создаёт, лишь когда не может найти другого способа прикрыть свою уязвимость. Ни самобичеванием, ни надменностью. Это эдакий нейтральный вариант, где Тэйен будто бы растворяется в действиях, становится действием, без души, без чувств. Перевоплощается, как Первокровная перевоплощалась в Тома, что сидел с моими родителями за кухонным столом и дивился капустой.       Внешне схема, конечно, рабочая. Только изнутри с гнильцой. Чувства никогда не удаётся вот так взять и по велению логики похоронить в суете. Надолго, по крайней мере. Как и любой живой человек, чем уравновешеннее Ло пытается выглядеть, тем громче и больнее воет потом, когда срывается.       Так что вопрос: когда? Сколько у меня времени, чтобы предотвратить извержение Лореттова эмоционального вулкана, потушить, приласкать, прежде чем тот вскроет могилу и нам обоих опалит пеплом сердца? В прошлый такой раз куратор всерьёз умолял меня его собственноручно убить…»       — Мы ведь здесь в безопасности, да? — уточняю я. Беззаботно, как умею, но мысленно ставлю галочку: мой интерес должен ненавязчиво напомнить Ло, что пришло время расслабиться. — Дом заколдован же? Защищён?       — Да. — Доносится скупое из темноты.       — А что ты тогда делаешь?       — Ищу.       — Что?       — Львиный зев.       — Хорошо-о… — «Знать бы ещё что это и зачем. Не помогаешь ты мне тебя успокоить, Ло. Не помогаешь». Да, я и сам пока с трудом верю, что мы наконец от всех сбежали. В боку чуточку колет, пока я нюхаю цитрусовый аромат и перевожу дух, внезапно обнаружив себя запыхавшимся. Куратор всё-таки тяжеловат для меня на длинных дистанциях даже в мире, где боли нет.       К тому же, наш путь побега из Кабракана оказался длинным, почти бесконечным — с пулями, слезами и ложными надеждами в виде не то двойников куратора, не то моей поехавшей крыши, — хотя, казалось бы, мы прошли всего несколько улиц и кладбище с лесом, а миновал всего день с тех пор, как я очнулся в аурном фонтане и отправился встречать с Ло обещанный рассвет… И неизвестно, что делать дальше. Разум по привычке требует лишь искать нового врага и бить наотмашь.       «Но я не буду, — пресекаю себя же я, поведя плечами. — Если мы оба будем безумствовать, кто будет нас спасать? Мне нельзя сейчас терять контроль над собой. Надо уметь наслаждаться мгновением. Жить. Плевать на завтра! Главное, что мы с Лоретто снова вместе. Вдвоём. Здесь и сейчас».       И, следую своему же наставлению, я потягиваюсь. Начинаю снимать порванную, провонявшую потом рубаху в потёмках и вдруг понимаю, что не знаю, где здесь кровать, чтобы присесть и вытянуть гудящие ноги. Есть ли она вообще?..       — А свечку зажечь можно? Слепым себя чувствую тут. — Я поворачиваю голову в сторону неутихающих бренчащих звуков. — Где ты, Ло? — В ещё одной попытке угомонить и отвлечь куратора я вплетаю в свою интонацию самую малость томности: — Хочу видеть тебя, знаешь ли.       — Поверь, я не потеряюсь, если ты не будешь смотреть, — скрипуче, сорванным от криков на чинди голосом, отзывается Лоретто откуда-то справа. Совсем не в тон моей томности. — Нет у меня свечек. Мне они не нужны были, к-хм… Если хочешь, сплети Узел света.       И, точно опомнившись, поспешно, с проскользнувшей явно против воли ноткой испуга, добавляет:       — Только не сильно мощный, Еля. А то я ослепну по-настоящему.       — Без проблем. — Кивнув в пустоту, я улыбаюсь. «Боишься ослепнуть, значит, хочешь жить». Надеюсь, Ло смотрит на меня в этот момент.       Сконцентрировавшись, я припоминаю нужный Узел, отыскиваю мятное пламя внутри себя, и былое беспокойство окончательно во мне угасает, сменяясь приливом энергии.       Призвать ауру теперь всегда получается легко, как улыбнуться. И мне это очень нравится, это несказанно поднимает мне веру в себя. Может, поэтому я никак не могу сдержаться в последнее время и колдую, сам того не замечая, на каждом углу? Поэтому я выдал свою магию перед Кайлом? Подсознательно хотел похвастаться, доказать, что у меня решительности не меньше, чем у него?..       Размышляя, я одновременно вывожу пальцем перед собой завиток и ещё один, петельку… нет, чуть поменьше, а то будет чересчур ярко. Шаманский Узел света похож на крендель, но не с двумя, а тремя завитками. И, как только я размашисто завершаю его последний изгиб, Узел, точно нитка из звёздной пыльцы, по всей длине начинает мерцать. Таким странным, чернильно-аурным оттенком ночи, который вопреки логике излучает вполне тёплый свет. Я не завязываю кренделёк туго, чтобы он не шибко сверкал и не навредил Ло, а взмахом руки отправляю под потолок, чтобы наконец осмотреться.       — Ой. — Аккурат над головой у меня оказывается окно. Неожиданно. «Вот, где оно у Лоретто». Небольшой прямоугольник, вырубленный в досках, из которых сложена крыша. Через него, очевидно, свет цвета «засохшей кукурузы», каким предстаёт загадочный Митнал для зрения Ло, и проникает в жилище. Конечно, зачем тогда свечка? Для Тэйен тут вечный кукурузный полдень.       Однако моё зрение видит в дыре крыши беспросветную чёрную пропасть вместо дневного неба. Мне становится некомфортно — сразу возникает ощущение, что я на дне глубокой ямы стою, — и я поспешно делаю шаг в сторону. «Хорошо, что отныне яму заслоняет светящийся крендель. Он не пропустит тьму и не позволит мне опять ненароком увидеть чинди и засомневаться в реальности».       И благодаря кренделю я могу наконец увидеть жилище — или попытку его сотворить — куратора. Никогда не думал, у меня будет подобный шанс. Ло всегда говорит, что не имеет дома, так что же это такое вокруг? Эксперимент по воссоздаю кусочка родной деревни и копий стен, в которых жила Тэйенова семья до того, как Монтехо всё предали пожарам? Или всего лишь ещё одно место для ночлега, чужое, безликое, как апартаменты в Великом Храме, где не было ни одной дорогой сердцу Ло вещи? Или, наоборот, тут хранилище личных вещей? Куратор ведь не мог не нажить хоть что-то за все прежние годы, верно? Значит, тут для Ло то место, где можно ощутить себя хозяином. Коллекционером безделушек. Бездельничать и — отдыхать от людей.       И я уже чую лёгкий мандраж предвкушения! Сам себя заинтриговал и верю, что увижу жизнь, в какой куратор несколько столетий ждал долгожданную встречу с судьбой, со мной…       «Или не ждал».       Если в первый миг моё воображение и впрямь рисует сокровищницу мудрой богини, замаскированную под заброшенную хижину в самом неприглядном из миров для того, чтоб не нашёл никто: приданное, с древними артефактами, позолоченными статуэтками и набором редких перьев, о каких куратор балаболил, когда бредил… то моё предвкушение оседает в пятки разочарованием, когда глаза лицезрят, что лицезрят.       Место, похожее на помойку.       В этом доме действительно не потеряться. Тут тесно. Грязно. Пыли, очевидно, как и живой природы, в Митнале нет, но никто не помешал Ло, как вороне, натащить сюда горы блескучего (и не очень), ветхого хлама.       Изнутри дом ещё больше напоминает изрытую мышами кладовку. Он состоит из одной единственной комнаты, часть которой скрывается за шторкой, умело, но неряшливо сплетённой из кукурузных стеблей. «А может, шторка просто скрывает туалет и валяющееся на полу с ним бельё, чтобы оно глаза не мозолило? Ло любит порядок». Хотя тут его нет как будто… Если мне чудилось, что в Великом Храме в спальне у Лоретто тоскливо и бесприютно, то тут, как в древней тюремной камере.       Зато личные вещи имеются. Добрую половину комнаты занимают громоздкие деревянные ящики, не отшлифованные, с заусенцами, будто сворованные с чьей-то фермы. Они составлены боком друг на друга, так, чтобы сойти за стеллаж, табурет и столешницу, где в своих «сокровищах» теперь как раз и копошится, стоя ко мне спиной и бормоча что-то себе под нос на древнешаманском, Ло.       Не смея прерывать Тэйеново приветствие, обращённое, наверное, дому-кладовке после долгого отсутствия, я во фрустрации покачиваюсь с носков на пятки. Замечаю на полках за плечом Ло консервы — причём просроченные не на один век, судя по совсем не модным этикеткам. А пол всюду вокруг занимают немытые, пустые бутылки из стекла разного цвета и формы. «Алкоголь», — понимаю. И бутылок слишком много, тут можно было не раз уйти в запой.       Меж склянок, на полках и просто в коробках по углам, куда не вошли бы бутылки, напиханы крошечные пузырьки с маслами, подборку каких куратор имел и в Тик’але, а ещё сушёные цветы, испачканные землёй корешки, травы, мешок тыквенных семечек…О, и сама тыква — вычищенная от мякоти и высушенная, отчего она напоминает глиняную вазу. Из неё-то и торчат деревянные ароматические палочки, благоухающие апельсинами.       Когда мой взгляд останавливается на имитации цитрусов, Лоретто, будто почувствовав это и пристыдившись своего бардака, не поворачиваясь, вытягивает вбок руку и резким жестом запихивает палочки-благовония поглубже в вазу, чтоб не торчали.       — Пахнет вкусно, — возражаю я, не зная, правда, подбадриваю таким образом Ло или ещё пуще стыжу. Но хлам у меня не вызывает брезгливости, только грусть. Здесь веет безысходностью. — Не надо прятать.       — Ты не любишь апельсины, — сухо напоминает Лоретто.       — Я не люблю их есть, потому что мне вечно попадаются кислые. Я апельсиновый неудачник. Но пахнет-то вкусно, Ло.       Ло бубнит в ответ что-то, что может одновременно сойти и за согласие и за «воняет». Кровать, меж тем, я так и не нахожу; вместо неё на противоположном конце комнаты подвешен гамак. Ну а драгоценность на сей свалке всё же имеются — Лореттовы незаменимые любовницы. «Книги». Их целый гарем. Они нежатся в гамаке в ожидании своего почитателя и стерегут в ожидании очередного свидания неровными стопочками под гамаком. Дранные, выцветшие, а некоторые тома вообще сделаны из связанных вместе, испещрённых письменами дощечек, как только умели с полтысячи лет назад, наверное. Так сразу и не сказать, чего в доме больше: бутылок или книг? Или одно связано с другим? «Можно ли быть одновременно пьяницей в прошлом и мудрецом в настоящем?..» — от увиденных противоречий я медлю, забыв о гудящих ногах.       Весь этот многослойный беспорядок, с одной стороны логичный, кропотливый, выстроенный годами, а с другой — бессистемный, голодный и какой-то аскетично дикий, вдруг кажется мне точным отражением мира в глазах Ло. Мира, где ты очень хочешь иметь что-то своё, но от долгого одиночества давно позабыл, что именно тебе нужно и оттого тащишь в свою тихую норку всё, что так же одиноко лежит на пути. Мира, с которым тебя нещадно тянет дружить, но ты не можешь ему доверять после того, как один раз этот он отнял у тебя всё и всех. Мира, который ты уже не пытаешься приукрасить или привнести в него что-то своё. Потому что не собираешься его никому дарить — даже себе. Так зачем же стараться? Если всё планируешь сжечь?       «Может, поэтому у меня до сих пор ощущение, что мы с Ло идём рука об руку как незнакомцы? — мысль приходит оглушающе, как гром, но сиротливо, как пинок с порога на улицу. Подкидывает моей физической усталости толику хандры. — Поэтому мы молчим, когда надо поговорить? Обнимаемся, лишь когда нахлынывает страсть?» Я вижу в Митнале — в каждом из миров — тьму, неизведанный, бескрайний, загадочный потенциал! А Лоретто видит нескончаемый сгнивший лес, выжженную пустыню, из зыбучих песков которой не выбраться.       Ло не знает, что мне показать.       В понимании Ло у Ло ничего ценного нет.       Куратор не планировал, что я однажды окажусь в этой хижине. Удивлюсь, улыбнусь… нет. Здесь вообще никто не должен был очутиться. Возможно, у Ло не было намерений возвращаться сюда и самостоятельно после всего, что должно было произойти — да и отчасти произошло — в Тик’але. После превращения Монтехо в шамана, мести… казни. Ло не станет показывать мне свой дом. Не будет дарить мне свой внутренний мир. Потому что для Лоретто и этот дом, и внутренний мир — как взращённая за прожитые года личность мстителя простокровкам-завоевателям, как старая личина, которая приросла к костям. Она тяжела и противна, но её уже не сбросить. Лишь умереть вместе с ней.       Оттого отныне Тэйен просто делает последнее, что умеет. Финальное, что было спланировано заранее и по силам теперь: продолжает играть моего рачительного, расчётливого учителя.       — Штаны тоже снимай, — бросает Лоретто через плечо, усиленно растирает тем временем в ступке пестиком какие-то травки в зелёную жижицу. — Пулю я тебе из ноги пока не смогу вытащить, у меня пинцета нет. Но обработаю рану как следует и промою, чтобы хлопот не доставила, пока мы её магией не вылечим.       — Пуля мне не мешает, не переживай, — вру я. На самом деле нога вновь начинает ныть. Не сильно, но я снова чувствую жжение в бедре на месте раны. Должно быть, защитные чары на доме не только оберегают его от непрошенных гостей, но и наделяют характеристиками более-менее живого мира. Поэтому здесь могут благоухать апельсины, а у меня снова от усталости кружится голова, колет в боку и губы горят.       Но, как я не хотел сваливать свои проблемы на Ло, когда мы бежали по городу (и всё равно свалил, разрыдавшись, позорище), так не хочу делать этого и сейчас. Сейчас мне уже лучше, я выплеснул эмоции и очистился. А вот Ло будет впитывать всё, как губка. И хранить в себе вечно мою боль.       Странно, пожалуй, но после каждого надлома я будто возрождаюсь, а Ло тонет глубже. Виной тому количество прожитых лет? Или это проклятие врождённое?       В любом случае, на сей раз я оставляю сомнения при себе. Моя очередь быть опорой для Ло. Я молча, нервно мну рубаху в руках, раздумывая, как заставить куратора перестать курировать. «Предложить перекусить? Вслух почитать? Переспать?..»       — …могу поковыряться в тебе обычными ножницами, конечно, — игнорируя моё возражение, возвращая себе свою преподавательскую, гордую отстранённость продолжает вслух рассуждать Тэйен. — Так пулю тоже достать, наверно, смогу, но потом придётся зашивать ногу. Ещё сильнее будет болеть потом, особенно если ошейник ты с меня быстро снять не сумеешь и магией я тебя в ближайшие дни не вылечу…       — Да не надо меня лечить, говорю.       С запозданием мой разум улавливает и кое-что ещё. Я перестаю мять рубаху.       — Погоди. Я могу снять с тебя ошейник? Сам? Но там же Узел-замок другого шамана. Как? С этого и надо было начинать, Ло!       Игнорирует.       — И вот это сжуй. Не запивай.       Перед глазами у меня мелькает какой-то тряпичный кулёк. Я роняю рубаху и едва успеваю его поймать, прежде чем тот ударит меня по лицу, а Ло, ловким жестом швырнув свой подарок в меня, тут же с двойным рвением принимается крошить в ступке траву дальше, подсыпая туда что-то ещё и продолжая роптать что-то о пуле и серебре.       Покосившись на Лореттовы дёргающиеся от усердия плечи, во мне на секунду вспыхивает гнев. Однако и тоска не уходит. Я понимаю, что грубостью из Ло не вытянуть ничего.       В прострации всхрапнув, я заглядываю в кулёк. Внутри оказываются лепестки цветов, похожих на одуванчики, клочки разноцветной коры, несколько вполне симпатичных сиреневых цветочков сродни колокольчикам — свежих, будто их только что сорвали. А ещё совсем не симпатичных, даже пугающих, больших кругловатых семян. Семена высушенные, сморщенные и дырявые, отчего напоминают скукоженные черепа мелких мартышек с разинутыми в предсмертном крике ужаса ртами. При виде них мурашки пробегают у меня по спине.       — Что это? — спрашиваю я, сглотнув.       — Львиный зев, — отзывается Ло, тоже уже что-то жуя. — Его семенные коробочки. Ешь.       «Этот вопрос ты, значит, не пропускаешь мимо ушей, — я снова пыхчу. Ноль реакции. — Как наставник, отвечаешь лишь на теорию, которая относится к моему благополучию».       — Немного арники, пейот, бурачник, аконит, шалфей… — Ло заглядывают в свою ступку и со знанием дела сыплет в неё что-то новое. — Мы ели грязь и пили из луж, Монтехо. А ты ещё и валялся на дороге с открытой раной, мог кровь заразить чем-нибудь. А если у тебя начнётся гангрена? Или заведутся глисты?       Я слушаю, гляжу на Лореттову спину, на ветошь от мантии на острых плечах и немытые, прилипшие к голове, местами словно поседевшие от пыли волосы, из-под которых торчат кончики загорелых ушей. Ло то и дело поправляет ставшие непривычно короткими пряди, когда те из-за этих ушей выбиваются, но… не замирает ни на миг. Может, и не надо мне вмешиваться сейчас? Может, Ло в принципе успокаивает именно это знакомое, родное играние в учителя? «Тогда лучше переждать». Это наименее беззаботная из всех наших смертельных игр. Пока я суечусь мысленно, Ло ведь суетится лишь внешне. А в голове у Ло бетонные полки, на которых ровные ряды дел.       — Ладно, — соглашаюсь я. Подыграю. Последний раз меня пугали глистами, кажется, в детском саду, но звучит разумно, и я честно жую, что дали. На вкус как обычная, слегка горьковатая трава. Как невкусная приправа к салату.       Прожевав всё, что было, я опять жду, когда Ло выдохнется. Прогуливаюсь по комнате. Но Ло, не имея в своём распоряжении ауры, продолжает и продолжает настырно, по старинке мешать в ступке лекарство, как ведьма-травница из лесной глуши.       — А теперь снимай штаны и иди вымойся, — велит Лоретто, услышав, что я прокрастинирую.       Я закатываю глаза.       — Как мои штаны помогут с тебя снять ошейник?       — Никак. За пологом есть тазы и две бочки с водой, выбирай любую. — Тэйен кивает на шторку. Кончик одного Тэйенова уха показывается чуть больше другого из-под волос при кивке. — В Митнале своей воды нет, а принесённая сюда густеет, ибо времени тут в привычном нам понимании тоже нет, а значит, ничего не течёт… Так что на дне каждой бочки зачарованные серебряные монеты. Они сами отчистят воду после тебя, и можно будет использовать её снова через день-другой. Ничего не выливай, монеты не трогай. Будешь мыться, рану на ноге не мочи. Просто хорошенько оботри чистой марлей, потом я тебе её обработаю обезболивающим. А потом…       — Если я сниму штаны, ты тоже снимай. — Я бросаю пустой кулёк от львиного зева на рубаху у моих ног. И останавливаюсь у Ло за спиной. — На твоём теле тоже предостаточно ссадин и синяков, куратор. Которые тоже неплохо было б промыть и обработать. — Я оглашаю свои слова как ультиматум. Спокойно, но твёрдо. Как в игре в неуязвимого учителя и непокорного ученика, в которую мы и играем, так?       Повисает молчание.       Ло замирает. Резко перестаёт шуршать травками, стучать пестиком и вилять плечами. Я жду, что куратор взбодрится в ответ на мою назойливость. Да, ничего важного так и не скажет, но хоть отвлечётся и взглянет на меня. Будучи не в настроении, как это обычно бывает, Ло начнёт огрызаться и ворчать или высокомерно усмехнётся. Мы разговоримся и забудем тревогу, преследующую нас. Но Ло молчит. Не то растерявшись, не то опомнившись… просто поднимает голову, оторвав взгляд от лекарств, и смотрит куда-то вперёд, в стену.       А затем Лоретто, к моей полнейшей неожиданности, действительно начинает раздеваться.              ✺✺✺