Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Елисей)              «У куратора по-прежнему нет плана действий, а когда у куратора нет плана действий, им очень легко манипулировать». — Поджав губы, я наблюдаю, как Лоретто неспешно поворачивается ко мне.       В забитом мусором доме места мало, и я мог бы дотянуться до Ло и, схватив за руку, остановить. Но с внезапным недоумением, как пришибленный, я тупо смотрю. Смотрю, как Лоретто, избегая зрительного контакта, неустойчиво, неуклюже поднимает одну за другой коленки к груди, чтобы стянуть носки. Поёжившись пальцами на ногах, встаёт босыми ступнями на деревянный настил и на миг замирает, привыкая к новому ощущению. Затем Ло тянется по привычке к горлу. Туда, где должна начинаться застёжка мантии. Однако пальцы находят лишь металлический ошейник, и Тэйен снова медлит, точно вспоминая, почему всё не так.       Взор у Лоретто при этом пустой. Совсем. Не стеклянный, как в беспамятстве, а равнодушный. Невозмутимый и какой-то смиренный. Какой бывает, пожалуй, на первом в жизни осмотре у врача: когда тебе стыдно и страшно, но ведь ты сам пришёл на осмотр, так? Тебе надо, чтобы тебя осмотрели и вылечили или — подтвердили, что ты неизлечим.       И ты делаешь, что велят.       — Снять ошейник легко, если развязать аурный Узел, который держит его на мне как под замком, — заводит очередную свою наставническую речь Ло. Отвечает наконец-таки на мой вопрос, при этом принимаясь аккуратно стягивать с плеч мантию так, чтобы не задеть на своей коже подсохшие кровавой коркой, многочисленные царапины.       Ответу Ло я уже и не рад. «Это так дико, — мелькает лишь в голове. — Слушать лекцию и одновременно смотреть на стриптиз». И самое ужасное, что мой мозг, кажется, не обрабатывает ни то, ни другое. От шока в голове только звон.       Может, оттого, что вопреки поставленному, вдумчивому голосу наставника, смотрит Тэйен при этом своим пустым взором куда-то сквозь меня, по-дурацки потупив взгляд. Это противоречие отпугивает. «Ло не играет в учителя для себя, Ло играет для меня», — осознаю я. Куратор делает ровно то, что, как ему кажется, от него ждут, потому что… почему, правда? Лоретто ведь не боится меня. Не притворяется, чтобы одурачить и мной манипулировать, как в первые дни нашего знакомства. Не берёт на слабо. И уж точно Ло не красуется передо мной, чтоб соблазнить.       — …Но чтобы развязать Узел, его надо чувствовать. А чтобы его почувствовать, нужно призвать ауру, которую мне не призвать, ведь на мне ошейник. А чтобы снять ошейник, нужно развязать Узел… — продолжает, как заевшую по кругу песню, Ло.       — А почему раньше мне не сказали, что чужой аурный узел можно развязать?       Ло пожимает одним плечом, с которого тут же соскальзывает мантия, обнажающая здоровенный пунцовый кровоподтёк.       — На распутывание чужого Узла у тебя уйдёт неделя, а может, и две. Я подскажу, что и как. Это как разгадывать незнакомый алфавит. Сложно. Но возможно. Что ведьмы обрядами, что шаманы аурой, — мы все управляем Вселенной через себя, Еля. Через свой разум мы наполняем свою кровь намерением, которое и считывает Вселенная.       Между слов Ло не забывает о задаче. Смирившись с тем, что застёжки на мантии давно нет, — да и от мантии осталось одно название без ворота и подола, — Ло просто скидывает чумазую тряпку с себя. Присохшей грязи в ней больше, чем ткани, и эта грязь, как кусок глины, гулко падает на пол рядом с моей рубахой. Мне становится совестно. Я всё ловлю каждый Лореттов жест, тихо непритязательно обнажающий тело. У меня вдруг возникает новое сравнение сквозь звон растерянности в голове: будто я рабовладелец Монтехо, на потеху себе принуждающий своего раба передо мной раздеваться.       Поэтому, не придумав в моменте ничего лучше, я тоже скидываю ботинки и начинаю расстёгивать штаны — уговор ведь был, что мы раздеваемся и лечим раны друг другу, верно? Так Ло увидит, что мы равны. Почувствует. И мне легче на душе станет.       Только вот, когда штаны мои оказывается на уровне бёдер, я понимаю, что полуголыми стоять друг перед другом тоже как-то совсем неловко. Атмосфера не интимная, скорее болезненная. Интуиция или фантазия, но что-то нашёптывает мне, что вот-вот должно произойти нечто плохое. В таком болезненном состоянии всегда происходит нечто плохое.       На Ло тем временем остаются только старомодные шаровары, порванные Кайлом на ягодице. Однако держатся они на незатейливых завязках, и, потянув за узелок, Ло легко ослабляет их на талии. Шаровары слетают без пререканий, как пожухлый лист с дерева Жакаранды перед зимой.       Передо мной внезапно полностью беззащитное Лореттово тело. Правда, вожделения и восторга у меня это, как в первый раз, не вызывает. И всё моё недовольство, вызванное прежним Лореттовым молчанием, тоже сгорает вмиг.       Остаётся недоумение.       Беспокойство.       Грусть.       Я понимал, что Лоретто пришлось несладко. Голодно, холодно и устало. Страшнее, чем мне. Но я ведь знаю, что куратор живуч, а значит, куратор не может… истлеть? А выглядит куратор именно истлевшим.       Те три дня, что Ло пришлось сидеть взаперти без меня, без дневного света и нормальной еды, будто выжгли из Ло все соки. На боках узор чёрных царапин, напоминающий таинственные, проклятые письмена. Кожа на костяшках пальцев содрана почти до мяса. Сломанные ногти на руках явно кровоточили; кровь стёрлась с подушечек пальцев от недавних дел, но её засохшие следы, стёкшие тонкими струйками до запястий, прежде скрытых от меня за рукавами мантии, теперь на виду. На предплечьях сильнее обычного выделяются вены: тянутся жгутами, уходящими куда-то под кожу ближе к локтям и коленям. Локти и колени, как заплатки, украшают огромные синяки.       Ну а сама Лореттова фигура, прежде стройная, гибкая, жилистая… теперь больше похоже на обтянутый мышцами скелет. Смуглая кожа одновременно побледнела и потемнела, приобретя нездоровый землистый оттенок, живот впал, рёбра можно пересчитать взглядом. Тазобедренные кости тоже до жути выпирают и меж них, скромно прячась за линию роста волос на паху, красуется огроменный кровоподтёк, словно били ботинком в живот.       И вот, стоя передо мной как живой мертвец, даже не дыша как будто, Лоретто наконец встречает мой взгляд.       — А когда чар Узла на ошейнике не останется, — говорит как ни в чём не бывало, — то ты сможешь просто с меня его снять. Тогда я решу твою проблему с ногой.       «Мою проблему, блядь?!» — я чуть не вскрикиваю, но из глотки лишь вырывается какой-то истеричный, булькающий смех. Я таращусь на куратора и не нахожу своего. Такой диссонанс, кардинальное отличие от того, что живёт в моём сердце, от безупречного чинди в лесу… «Ло передо мной больше походит на демона, чем демоны».       Абсолютно обнажённый, уничтоженный, беззащитный, но по-прежнему покорно принимающий свою участь как должное, куратор продолжает смотреть на меня безэмоционально и внимательно, сам того не подозревая, мне говоря: «Ну а что? Вот, что есть, то есть. Это всё тебе, Елисей. И теперь мы вместе, как ты и желал. Только прикасаться ко мне будет больно нам обоим».       Ком встаёт у меня поперёк горла. У меня возникает нестерпимый порыв застонать и заорать, вернуться в Кабракан, сломать Кайлу нос и все хрящи ещё раз, а потом прибежать обратно и закутать каждую Лореттову царапину в шёлк. Мне приходит в голову тошнотворная мысль о том, что, пусть на теле куратора и нет ни одной серьёзной раны в отличие от меня, но те отпечатки боли, что есть, намекают, что за последние дни я мог потерять Ло уже сотню раз и сам того не заметить… не узнать, кто или что Лоретто убьёт. Кайл? Марисела? Голод? Лореттова собственная суицидальная меланхолия и, как следствие, слепота по отношению к своему изъеденному испытаниями телу?       И, несмотря на весь свой замученный вид, Ло умудряется удивить меня теперь снова. Увидев моё перекошенное от изумления и злости лицо, Ло вскидывает свою костлявую руку в невероятно утончённом, нежном и в то же время властном для такой соломинки жесте, Лоретто тянется ко мне и открывает рот, чтобы утешить меня:       — Еля, просто не смотри на меня, если не…       Я машинально отшатываюсь, не желая быть утешенным. Штаны свои я так и не снял, лишь спустил до колен, где их держит намотанное на простреленную ногу полотенце, и я запинаюсь о свои же ступни.       Со звоном оглушающе громким для безграничной тишины Митнала, из моих карманов высыпается, что в них лежит. Всё. Бусы, зеркальце и прочая дребедень, что отдал мне дедушка Пран; Лореттова чёрная лента, которую я носил на запястье; кусок маниока, что я спёр в столовой у Шанты, забыл и не съел… И янтарно-красный пузырёк.       Пузырёк, который отдала мне Аря со словами: «Отдай Тэйен, Еля. Не потеряй». Аря, в отличие от меня, никогда не разбрасывается вещами просто так. Не дарит бессмысленные подарки. Не забывает в карманах мусор.       Поэтому неожиданная идея вспыхивает в моём разуме на сей раз. Лишь она в итоге сдерживает мой темперамент. Моргнув, я слежу, как мерцающий пузырёк катится по полу, утыкаясь в нагромождения ящиков…       — А если и шаманы, и ведьмы, — я моргаю, покосившись на пузырёк, — наполняют силой свою кровь, чтобы влиять на Вселенную, то кровь обладает нашей силой. А если так, значит ли это, что Узел можно развязать кровью того, кто его завязал?       — Если Узел сплетён так, что в него вложена задача расплетаться от соприкосновения с кровью, — согласно отзывается рядом Ло.       Сам не веря в свою удачу, я сглатываю. Неловко прихрамывая, я наклоняюсь и поднимаю с пола заветную вещь. Неужели всё это время ключ от Лореттова ошейника был у меня в кармане? Так легко? Никакого подвоха? «Не может быть». Или это награда Ло за все мучения?       Может, и впрямь так. Насколько я знаю, отраву для шаманов (а значит, и ошейники) моим братьям через Пабло помогал создавать Бадар, советник Мариселы, которого она позже казнила. Но не мог же Кайл не предусмотреть казнь? И не подумать о том, что ему может понадобиться однажды снять ошейник с кого-то из пленённых аурокровок? Например, с тех, которые на службе у императрицы открывают порталы из Кабракана в другие анклавы и города, минуя Митнал? Тех шаманов Кайл тоже взял в плен. Мой брат обычно предусмотрителен в подобных делах, и он наверняка планировал однажды после восстания отправиться в Сент-Дактальон за новой порцией серебра или хотя в гости к нашему папаше.       «И Аря сказала, что спёрла кровь Бадара у Кофи, — припоминаю. — Который в свою очередь наверняка умыкнул у Кайла пузырёк в качестве козыря для себя».       Когда я поддеваю крышку пузырька и подношу, чтобы вылить его кровавое содержимое на Лореттов ошейник, Тэйен также не противится. Молча подставляет мне свою лебединую шею и продолжает выжидающе, доверчиво глядеть на меня. То, что между нами всё-таки никогда больше не исчезнет, это доверие. Мост, который уже не сломать даже смертью и голодом. Пожалуй, одно это должно меня радовать. Далеко не каждый способен построить такой мостик и за целую жизнь, даже с собственными детьми и родителями, а я умудрился завоевать доверие Ло за считаные недели, что мы знаем друг друга.       И всё же мне мало для счастья этого.       Едва коснувшись серебра, кровь будто впитывается в массивный обруч, на нём на мгновение проявляется сложный аурно-чёрный узор Узла, который на моих глазах сам расплетается и растворяется, как угасающий язык пламени и… всё. Ошейник остаётся на Ло как и прежде.       — Нужны плоскогубцы, наверное, — хмурюсь я. — Чтобы сломать. Или что-нибудь, чем аккуратно распилить…       — Можно его растопить, — подсказывает Ло. Видя, что я не понял, добавляет: — Это теперь просто кусок металла, Еля. Серебро без защитных чар — это та же аура, лишь в другом агрегатном состоянии, помнишь? Ты можешь ей управлять как своей. Растопи её.       Звучит будто с подвохом, но я делаю, как велено. Продев пальцы под ошейник и одновременно ощутив тыльной стороной руки горячую кожу на шее у Ло, я сжимаю гладкий обруч в ладони и мысленно приказываю ему растаять как лёд. С запозданием добавляю к своей просьбе «не жалить ни меня, ни Ло», ибо жидкий металл — это же горячо, правда? Даже если не больно будет в Митнале, ожог, который заболит потом, может быть.       Однако и это выходит без подвоха. Ошейник податливо плавится на моих глазах, под моим шаманским прикосновением, обращаясь в подобие пластилина, которое я разрываю голыми руками и сбрасываю с Лореттовой шеи на пол.       Звяк. И тот падает между мной и куратором. Бессмысленный, погнутый кусок металла, который ещё несколько минут назад диктовал Ло как жить.       Лоретто таращится на ошейник растерянно. Затем поднимает руку, и на кончиках сломанных пальцев Ло, как чёрные огоньки, как само собой разумеющееся, возникают крошечные сгустки ауры.       — Я должен был догадаться раньше об этом и тебя освободить, — расстроенно опускаю плечи я.       Поиграв с аурой на пальцах, выдохнув и повертев плечами, чтобы вновь привыкнуть к отсутствию не дававшего повернуть как следует шею ошейника, Ло качает головой:       — Может, правильно, что не догадался. Я хорошо контролирую свою магию, даже когда брежу, но и решения принимаю бредовые. Могу, например, убить, не колеблясь, и не заметить того… Освободи ты меня ещё в Кабракане, Еля, Нур бы точно поплатилась жизнью, когда ударила меня по голове. Как и Йен, который тебя подстрелил, как и стража у склада. — Пауза. Ло отводит глаза. — Считай, ты им жизни спас. И Кофи, возможно, тоже. И… может, мне, хотя зря.       Не дав мне времени возразить, Лоретто опускается передо мной на колени. Быстро развязывает полотенце на ране и стаскивает с меня штаны, оставив меня, правда, в трусах. Кровь из пулевого ранения больше не бежит. Я чувствую прохладное прикосновение ауры и охаю от мерзкой щекотки где-то под кожей, а потом вижу, как металл, что прежде был пулей, вытекает из моей раны серебристой струйкой и остаётся лужицей, которая в момент застывает в металлическую кляксу, на полу. Осторожно. Разорванную плоть даже не задевает. Следом по приказу Лоретто и дырка от пули в моём бедре затягивается, как затянулась некогда на моих глазах, по моему приказу, рана от лезвия Мариселы на плече Ло. У меня, однако, даже шрама не остаётся. Лишь тупая боль где-то в глубине и присохшая чуть выше колена кровь.       — Болеть всё равно ещё будет какое-то время, когда мы вернёмся в наш мир, — замечает куратор. — Может даже появиться кровоточащий шрам. В Митнале твой организм как в спячке, ничего не понимает. Ты управляешь здесь телом через разум, но не через сердце. Твоя душа здесь отчасти в спячке, слепа и глуха, как в ватном одеяле. Но, проснувшись, она может позже воспротивиться игре против природы. Тогда уж точно вернёт тебе всю ту боль, что нужна для заживления ран, разом, когда мы отсюда уйдём.       — Я понял, понял. Не задерживаться в Митнале веками и не биться об стены лбом, — натянуто шучу я.       Ло кивает совершенно серьёзно:       — Я натру тебя обезболивающим, когда помоешься. Это лучшее, что сейчас нам доступно. Ногу можешь теперь мочить.       Задумчиво щурясь, оглядывая меня с ног до головы, точно магическим взором ища, что ещё на моём теле полечить, Лоретто выпрямляется передо мной во весь рост. Наши взгляды встречаются, на сей раз близко-близко, хоть за поцелуем льни. И я подмечаю, что сами глаза у Ло тоже выцвели. По-прежнему чёрно-карие, но в то же время будто с тусклой ржавчиной… Может, виной тому контраст, который придают зеленоватый синяки вокруг глаз и засаленные, обрубленные волосы — по-прежнему чуть короче над одним плечом, напоминая, что там Кайл их начинал рубить своим ножом. А ещё мне не дают покоя Лореттовы ввалившиеся щёки, опухшие веки, покрасневшие белки глаз. Потрескавшиеся губы. Ссадина на щеке. Всего этого я как-то не замечал в спешке побега, сумраке Леса Белых камней и Мёртвого леса… Но сейчас в момент светлой тишины я вижу всё.       Я тянусь было к Лореттову синяку под глазом, чтобы теперь полечить и Ло, но Ло отталкивает мою руку.       — Иди мыться, Еля, — повторяет.       — А как же ты?       — А потом помоюсь я.       — Я не о…       — Потом ты разберёшься с моими синяками, не размазывая по мне мою грязь. И мы отдохнём, и поговорим обо всём, как ты любишь говорить. — С усталым вздохом Ло отворачивается от меня. Костлявые бёдра покачиваются, когда Тэйен возвращается к столу, где стоит пестик с размятыми травками. — Мне нужно… пару минут наедине с собой.       Вместо того, чтобы взять в руки ступку и заняться травками, однако, Ло теперь просто стоит ко мне спиной, опять вперив взгляд в пустоту перед собой.       Нет, я ошибся. Всё вовсе не так легко, пузырёк с кровью не ключ. Не конец радуги, а лишь очередная гора, на которую мы взобрались и увидели, что впереди ещё сотни полей и лесов, гор и туч. Я снял с Ло ошейник, но не он лишал Ло свободы. Та старая личина, старая жизнь, пыль и бардак, непонимание собственной судьбы в забитом барахлом прошлого доме… они никуда не делись.       Куратор не спешил снять ошейник и даже не заикнулся бы о нём и дальше, если б не было нужны беспокоиться о моём огнестрельном ранении, потому что ошейник ничего не меняет. Для Лоретто это неудобный аксессуар, да и всё. А к неудобствам куратор давно равнодушен, они не бесят Ло как меня.       А я поклялся Лоретто спасти. Потому что люблю. Потому что хочу. Только я не подумал, что я спасать не умею. Не знаю, как сносить дома до основания, а судьбы выстраивать заново.       Мы с Ло рядом друг с другом. Вместе, наедине… Ло без одежды, я в одних трусах. Внешне обстановка идеальная для двух родственных душ и их романтической страсти. Только эти две родственные души сейчас не любовники, а врач и пациент. И непонятно, кто из нас кто. Я не знаю, как буду снимать оковы с души Лоретто. Не знаю, где искать смысл жизни на двоих. Как стать родным, оставаясь чужим.       Помедлив ещё с минуту, поглядев на так и замерший тонкой палкой силуэт Ло, я спотыкаюсь о штаны и ухожу мыться, как меня и просили, за шторку из кукурузных стеблей.       «Я рядом, Ло», — пока это всё, что я могу предложить. Лишь себя. «Но, клянусь, я отдам себя без остатка, если это поможет излечить твою душу».       ✺✺✺