Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Лоретто)       Кактус не завял.       Это меня отчего-то очень удивляет. Наверное. Крошечный кактус, в таком же крошечном горшочке, который легко поместится на ладони; он стоит среди прочего добра, между кульком сушёных фиников и охапкой сломанных карандашей, на краю стола прямо передо мной. Не помню, откуда кактус взялся… мне его подарили? Кто мог мне сделать подарок? Нет, вряд ли. Значит, мне пришлось его украсть? У кого и зачем? Не думаю, что хоть раз в жизни мне нужны были кактусы, а среди моих вещей всегда лишь самое необходимое.       Еля исчезает за пологом и тут же принимается шумно плескаться водой в бочках. Я не смею его тревожить и выражать своё удивление кактусом, поэтому просто жду. Митнал помогает мне ждать. Ни шорохом в Мёртвом лесу, ни шёпотом не отвлекает. Межмирье, обитель духов, старейшины говорили, эта реальность бесконечна и в ней снуёт столько существ помимо чинди, что воображением не охватишь — только нашему взору они все недоступны. У них свои жизни, свои дома и занятия, но лишь умирающему человеку, за миг до последнего вдоха, межмирье приоткрывает завесу каждой своей тайны. За секунду до смерти человек начинает видеть именно Митнал во всей его красе, не мир смертных, который в такой момент расплывается в дымку, ибо своё умирающее тело человек больше не чувствует и не контролирует, а значит, и умирающие глаза боле не фокусируются на живых. Зато душа видит всё. Все миры разом. Прошлое и будущее. И всю-всю-всю правду.       Потянувшись, я беру кактус в руку. И впрямь по-прежнему помещается на ладони. Горшочек шершавый, керамический, тяжёлый как камень. Осторожно проведя кончиками пальцев по стебелькам, я нащупываю колючки. Они должны быть острыми, но я ничего не чувствую. И кактусу тоже всё равно от моих прикосновений как будто…       — Я тебя понимаю, — кивнув, я ставлю свой колючий цветок на место. Двигаю на угол посветлее. — Прости, не буду тебя тревожить. — «Так проще».       Я знаю это состояние. Этот дом был построен именно для него. Для состояния «за миг до смерти». Когда со мной впервые оно случилось, то показалось очень неправильным. Ни страха, ни радости, ни печали. Тело будто бы не твоё, а время течёт где-то там, за спиной, где люди радуются и ссорятся, спешат и мечтают… А ты призрак, замороженный в своей шкуре.       Мне нельзя было становиться призраком. Только не до того, как Монтехо получат по заслугам за всё, что свершили с моей семьёй и деревней.       Поэтому решение показалось очевидным: переждать в Митнале, между миров, где умереть сложнее, чем выжить. Еля, конечно, пытался доказать сегодня обратное, когда чуть не ушёл вслед за чинди… Но меня чинди не трогают, буквально не замечают. А раз в Митнале время не идёт так, как привыкли мы в реальности смертных, то и смертное тело тут не может ни замёрзнуть, ни изголодать, ни сгореть от лихорадки или опухоли. Кровь в организме — и та не циркулирует, пока силой мысли ей не прикажешь. Следовательно, если с моим телом стало что-то не так, здесь у меня будет «время» разобраться во всём и исцелиться.       Сначала дом состоял из четырёх голых стен и гамака. Нескольких книг и корзины травок, какие, как меня учили, помогают выявлять болезни. Но никаких результатов они не дали, а магию применять на себе, чтобы проверить здоровье шаман не способен, как и врачевать свои собственные раны. Таковы законы природы. Она хочет, чтобы мы вечно кого-то искали.       Мои собственные наблюдения за собой заметили лишь одну странность: мысли. Мои мысли в Митнале стали яснее. Апатия и тоска никуда не делись, однако превратились в какое-то потаённое знание в закоулках сознания, в голый факт, не лишающий сил, не мешающий строить логические цепочки и новые планы мести. А вот стоило вернуться на смертную почву, перейти к действиям… и вновь усталость и безразличие. Даже сил думать не было, как же в таком состоянии карать Монтехо?       Стало очевидно, что в одиночку мне с этим не справиться. Нужна была помощь другого шамана или, на худой конец, простокровного доктора. Шамана найти не представлялось возможным, однако. На тот момент все они были либо рабами личными, либо жили в резервациях — асьендах, где целыми семьями работали на землевладельца и всё нажитое им отдавали. Первые носили серебряные ножные браслеты, вторые — ошейники, а значит, ни те, ни другие не могли призвать ауру и помочь мне, даже будь у них на то своя воля. Ну да и сунься я в резервацию… так вообще велики шансы оттуда уже не выбраться.       Но удача мне улыбнулась. Вскоре в пригороде Кабракана, в селении, каких вокруг тогда была уйма, мне удалось прознать о лекаре, который подпольно готов был оказать услугу кому угодно. Даже аурокровке. Он не спросил, почему я, существо со смуглой кожей и раскосым взглядом, какие безусловно выдавали во мне шаманские корни, прихожу без ошейника и господина или как мне удаётся сновать по улицам не привлекая внимания. Не спросил, чья я сбежавшая собственность, не поднял шумиху и не отдал под стражу коррехидорам.       — И что ж с нами не так, ястребочек? — лишь спросил он, сердобольно всплеснув руками.       В закутке дома, где он принимал пациентов в обход закона, было мрачно. Глухая ночь, ливень, капающий из прохудившейся крыши, и въедливый запах переспелых, киснущих фруктов. Не то от снадобий, не то пота… Но старичок был улыбчивый. Коротенький, сухопарый и очень активный. Глазастый, с горящим взглядом. Не под стать ему, жена его, что приметилась мне во дворе, была старушка крупная, кряжистая и круглолицая, а ещё совсем равнодушная, хоть и окружённая целой оравой детей и внуков. Однозначно, старик зарабатывал, как только мог, во благо потомков. Кто его в этом осудит? Он, наверное, даже ни разу не задумывался о том, что его предки помогали убивать моих предков, когда только прибыли в наши земли.       — Голова болит постоянно, — скатилось оттого у меня с языка без утайки. — Сил нет и плохо спится. А ещё в груди что-то тяжёлое. Будто душит.       — Такой юный ястребочек… — только и приговаривал старичок, кружа вокруг меня и разглядывая. Живо и весело, не страшась перед собою шамана. «Странно». — И такой тощий… а глаза-то какие… уже душит… плохо-плохо душит…       — Мне нечем заплатить вам, если честно.       Но и это старичка не смутило.       Украсть можно что угодно, кроме услуги. Лёгких денег же по дороге сюда мне не удалось раздобыть, ибо воров развелось и без меня много, и люди приноровились следить за кошельками внимательнее, чем за беглыми рабами. Но у меня были другие средства оплаты:       — Я могу приготовить вам ужин или вычистить печь, или…       — Раздевайся.       Сердце замерло, отяжелев ещё пуще. Тон, которым он произнёс это, отчего-то мне до сих пор не забыть. Не помню ни интонаций матери, ни тембра того, в кого моё сердце впервые влюбилось, но этот тон… он был как железные прутья. Он подходил не миниатюрному старичку, а скорее быку-инквизитору. Елисею до него далеко, но именно тот тон я слышу с тех пор каждый раз, когда кто-то требует меня самостоятельно раздеться в чужом присутствии. Даже сегодня. Даже Еля. И сердце падает снова.       — Поживей, раздевайся, ну же! — взвизгнул старик и блеснул глазами. — Ложись на койку лицом в подушку.       Очевидно, со мной было очень плохо. Те капли дождя и ледяные, как железо, мурашки до сих пор покрывают мне спину. Наверное, то были его пальцы. Их следы не отмываются, сколько ни пытайся перекрыть воспоминание прикосновением кактусовых колючек.       Но что мне оставалось делать? Отказаться, рискуя воплями старика, прибежавшими с улицы патрульными и новым рабством, где меня положат уже не на койку, а на каменный пол и не раз, а по очереди с десяток? Убить деда, а заодно и жену, и всех их детей, и соседей, чтобы потом не нашли и не сделали со мной то же самое? Просто сбежать, телепортировать, призывав ауру? Тоже риск, что найдут по магическому следу. Да и кто тогда будет меня лечить? Кто скажет, что с моим телом не так, почему у него нет сил хотя бы поплакать?!       — А ежели ястребочек откроет рот и попробует на вкус моего ястребочка, ажно получит песо.       Удача мне улыбнулась. Только пришла в виде плохого урока. Научила тому, что когда не можешь украсть, всегда есть, что продать — даже когда при себе нет ничего, кроме тела. Может, это была судьба? Ведь мне с детства особенно нравилась одна наша народная легенда: о богине хаоса, Смерти, которая тысячелетия напролёт отнималась у людей жизни и наблюдала за горем их близких. Однажды ей стало до боли жалко живых и тогда она отреклась от своей божественной силы, воплотившись в обычного человека. С тех пор люди не умирают насовсем, а реинкарнируют, ведь некому по-настоящему забирать их души. Они страдают из жизни в жизнь, но зато потом вновь имеют возможность вернуться, чтобы вновь попытать счастье — рано или поздно, как гласит мудрость, выходит.       Богиня же, став человеком, тоже отныне страдает, болеет и горюет, а потом умирает, возносится и вспоминает о своей божественной сущности. Вспоминает, что лишь благодаря её жертве, у людей есть шанс отыскать своё счастье. И она отрекается от своей сущности снова, забывает себя и рождается смертной… И так тысячи раз по кругу. Бесконечный танец одной боли, чтобы забыть о другой. Чтобы попытать счастье.       «Мне всегда хотелось обладать смелостью, как та богиня». И для этого пришлось умертвить тело.       — Ипохондрия у тебя, ястребочек, — сказал мне старик, когда его пóтом провоняли все мои волосы. Глаза лекаря всё так же блестели, но уже с какой-то ленивой мутью, как два грязных омута, в которых полагается утопиться. — Это всё ваша магия виновата. Она у вас в жилах. Ничего не могу поделать. — Погладив меня по голове, он дал мне песо. Оно было липким. — Одевайся, вали отсюда, пока рассвет не забрезжил. Попробуй вернуться на свою асьенду и больше работать. Глядишь, поможет. Честный труд изгоняет нечистую энергию шаманизма. А если хозяин твой будет добр, глядишь, позволит послушать музыку. Музыка помогает.       Когда дверь захлопнулась и дождь ударил в лицо, рассвет так и не брезжил.       Серебряное песо жгло руку, мурашки жгли тело.       Хозяина у меня не было, а значит, никакой музыки мне тоже не светило. Старик обманул меня, выходит. И заплатил, чтобы усыпить свою совесть. Вернись я туда сегодня, смелости бы хватило не преминуть колдовством и запугать этого ястребиного финика. Он бы не посмел ни пискнуть, ни взвизгнуть и ещё бы на меня помолился, увидев, на что способна во всей красе моя аура… Но тогда? Люди меня пугали. Их ружья, новомодные паровые станки и жестяные консервы были мне непонятны, непредсказуемы и опасны; с цветами в глуши у меня больше общего, среди них проходили мои зимы. Категорически, проще к людям ещё лет сто не возвращаться.       Да и всё как будто то, что случилось, сразу стало неважно, так ведь? Меня же не существовало. С момента уничтожения моей деревни на тот момент прошло уже больше века в бегах, так что даже Монтехо, какие меня лично однажды били, уже не могли рассказать обо мне людям. Они умерли, а их дети обо мне и не знали. И душевное безразличие придавало этой истине веса. «Меня не существует, а значит, не может быть никакой смертельной болезни, я всё выдумываю».       К тому же, пока ноги несли меня по ночному селенью навстречу рассвету, тело болело всё пуще, особенно челюсть. Гнев подкатывал к горлу, но чувство вины тут же топило его где-то в рёбрах. Спать хотелось ровно как прыгнуть со скалы в пропасть. Но старик и впрямь сделал, что мог: боль больше не вызвала вопросов, теперь её исток был мне ясен. Правда, теперь меня могли бы казнить не только за наличие рабской метки на шее, но и за блуд за деньги… но это даже забавно. У меня же нет денег, всего одно липкое песо.       На том моя болезнь и завершилась, перестав быть болезнью, а став моей частью.       До сих пор не понимаю только, что во мне привлекло старика? Вряд ли мои тощие глаза напомнили ему его пышногрудую жёнушку. Или людям всё равно, что у тебя между ног и какого ты на вид пола? Важно лишь, что ты приходишь с опущенной головой, что ты слабее?       Но почему тогда Елисею не нравится моя слабость? Сегодня у меня вновь в груди всё тяжко и пусто, я вновь без одежды, а Еля… просто ушёл мыться? Старик не мылся. Кто просит тебя раздеться, чтобы потом и впрямь согласиться пойти в ванну, Монтехо?!       И кто я тогда вообще Елисею? Учитель или любовник? Богиня или такой же старый и мерзкий, как мир, ястребочек? Или я песо? Разменная, серебряная монета. В ту памятную ночь на песо стоило купить горячих лепёшек на завтрак. Или чистое пончо. Или верёвку с мылом. Или выкинуть серебро в канаву. Но по пути в неурочный час мне встретилась только цветочная лавка у огорода, где угрюмая сеньорита готовила цветы на продажу. Увидев, что у меня деньги, она отчего-то расхохоталась.       — За одно песо могу дать по шее! — заявила она. — Зачем тебе мой товар? Куда ты его понесёшь?       — К Монтехо.       Сеньорита перестала смеяться. Покраснев и помедлив, оглядев свой прилавок, она протянула мне крошечный кактус.       — На удачу, — сказала и отвернулась, будто меня враз стало не видно.       Прислушиваясь теперь к Елиной возне в ванне, я вдруг понимаю, что меня осеняет. Я по-прежнему не чувствую это, но знаю. Вот, откуда у меня кактус. Вот, почему он такой колючий. Вот, почему стоил он всего песо.       Лекарь, что обещал врачевать аурокровок подпольно, знал, что те аурокровки на него никогда не пожалуются и никто его не накажет. А сеньорита, увидев меня, решила, что я беглый невольник и меня за это накажут — вероятно, она сама собиралась отдать меня коррехидорам на растерзанье, поэтому хохотала, предвкушая награду. Но, услышав из моих уст имя Монтехо, вероятно, подумала, что я собственность самого короля. Его же род и звался так уже многие годы. И кто знает, что у государя за прихоти? Может, он отпускает свои игрушки гулять с деньгами и без привязи. Тогда ведь накажут, наоборот, тех, кто даст игрушкам господина по шее.       «От нового унижения меня в ту ночь спас Монтехо», — теребя волосы, глядя на всё то же гамак, я усмехаюсь. Забавно.       Только тело больше всё равно не моё, волосы не мои, горло не моё. Богиня хаоса умирала и возрождалась, чтобы дать людям время отыскать своё счастье, я не умираю, я между жизнью и смертью, оттого у меня нет ни радости, ни печали. Безразличная часть меня всё разрастается, как и дом в Митнале, пополнившийся с той поры кактусом, финиками и консервами. Всё самое необходимое, чтобы разделаться с родом Монтехо… или, чтобы преподнести в один прекрасный день господину?       Неважно.       Говорят, кактусы, как любые другие цветы вянут от одиночества. Видимо, я тоже вяну, поэтому ничего не чувствую. У меня есть колючки и мягкая сердцевина, до которой никому не добраться, и сеньорита это увидела. Или ей просто было не жалко малюсенький кактус. Неважно. Куда легче верить в сказку, чем в себя.       Я — Елин кактус.              ✺✺✺              (Елисей)              Терпение никогда не было моей сильной стороной, а нетерпение всегда заставляло жить не то в будущем, не то в прошлом, не то просто чуть поодаль своего тела. Витать в облаках и парить вдоль земли, как чинди.       Только в отличие от чинди я пока жив, так что становлюсь не безмозглым сияющим облачком, а рассеянным и небрежным.       Вот и сейчас тоже, мысленно ещё обнимая исхудавшие плечи Ло, я по просьбе куратора нехотя волочу ноги в домодельную ванну хижины, которую и ванной-то назвать сложно. Здесь такой же вековой хаос, как в комнате: груды медных тазов, два мотка верёвки и горы тряпья по углам — которое к тому же ещё и развешено на гвоздях по всем стенам, как многоцветные декоративные привидения. Вместо тумбочки — сундук, вместо самой ванны — две огромные бочки.       Унитаза нет.       — Интересно, — шмыгнув носом, я растерянно озираюсь. Горшка какого-нибудь или дырки в полу не вижу. Наверное, стоит поинтересоваться у куратора, который прежде не жадничал времени на создание удобств, почему всё так (не бегает же Тэйен каждый раз в Кабракан под кустик?), но в туалет мне не хочется, как и задерживаться в этой умывальне надолго. Ощущение незавершённости нашего с Ло разговора, неправильность всего происходящего в Митнале, застывшее здесь время и тревога, что может вновь случиться что-то плохое, кто-то нападёт, если я оставлю Лоретто в одиночестве… меня не покидают.       Поэтому, с одной лишь целью — как можно скорее избавиться от присохших к телу грязи и крови, а заодно и от ощущения тщетности бытия, чтоб не заражать им Лоретто, — я впопыхах стягиваю с себя трусы. Бросаю их в общую кучу тряпок и забираюсь в одну из бочек с косолапостью голодного медведя. Плюхаюсь и… ничего. Воду вижу, но совершенно не чувствую, как и тепла, и холода, и боли от удара пяткой о дно. Абсолютно безжизненное безмолвие, что вокруг меня, что внутри.       И от него мне почему-то становится вдруг страшно.       Тишина в груди вместо впечатлений и вспыхивающих нервных окончания разливается по мышцам не заветным покоем, с каким принимаешь обычно душ, а новой, жгуче сильной волной тревоги. Прям душит невидимыми руками! Шепчет что-то, бередя на затылке волосы. Я сжимаю кулаки и вонзаю ногти в ладони, но этого мало, чтобы заглушить мою мнительность. Если раньше выросшая со мной с детства паранойя всегда была связана со страхом быть обманутым, осмеянным или пристыженным, с Кайловым неодобрением или укорами ма, то теперь это какое-то колючее, до тошноты липкое чувство опасности… «Кайл хочет убить Лоретто. Ма не верит, что я могу отвоевать своё счастье. Я сбежал от всех них из дома, и у меня ничего больше нет». Я даже бью кулаком по гладкой, скользкой стенке бочки под водой, чтобы немного выплеснуть эмоции.       Помогает. Но плохо.       «Разве Митнал не должен притуплять все мои чувства? — думаю, кусая тогда губы. Кусаю так бойко, что, пусть и нет боли, я охаю, почти сразу же ощутив какую-то неприятную, инородную припухлость. — Я сейчас точно не колдую. Аура не должна питать мой страх».       Вперемешку с неуловимым чувством опасности, как горелая каша с комочками, мысли о бездомности тут же начинают тянуться и обратно домой, в Кабракан. Там уже ночь. Что сейчас делает Кайл? Всё ещё ищет нас с Ло по кустам крапивы? Или опять печёт пряники, говоря, что готовка его успокаивает, матерясь и плюясь заодно в тесто, и надеясь, что я прибегу на знакомый запах, а он схватит меня за шкирку? Или они с Пабло и Кофи избивают шаманов, оставшихся у них в плену?.. Воображают, что это Ло, когда таскают их за волосы?       А Марисела рискнула выйти из Великого Храма, чтобы задушить кого-нибудь из простокровок, революцией посягнувших на её трон? Или её саму уже кто-нибудь из советников задушил под шумок, пока она не вернула себе магические силы?..       «А мама с ма, наверное, спят, не поужинав». — От этой идеи совестно. Родители никогда не ужинают, когда кого-то дома нет без веской причины, а меня нет. Что наплёл им о моём отсутствии Кайл? Что я неблагодарный сын, променявший их на шаманские ягодицы, как папаша променял ма на проституток и бар? Или что это меня, как юную, неопытную проститутку, шаман своими ягодицами и похитил, и положил на алтарь? Только бы мама Рета от переживаний и скачущего давления не грохнулась снова в обморок… Родители всегда расплачиваются за наши решения, а я в последние дни принял много решений, цену которых лишь предстоит узнать.       — Боги… — Тряхнув головой, я выдыхаю. Нет, не хочу думать. Надо вернуться к Лоретто; с куратором мои мысли всегда тише, рядом с Ло мне теплее. Лоретто — мой истинный дом.       Окунувшись в воду ещё разок, я быстро растираю кожу до красноты и мурашек, пока она не станет чистой до фарфоровой белизны. Мылю найденным на сундуке мылом кудри до пены. Выковыриваю грязь из-под ногтей. Чищу зубы единственным, что нахожу: очищенной веточкой размером с зубную щётку, какие явно для этого и лежат маленькой охапкой тоже на сундуке. Жую ветку, в общем. Докатился. Но это лучшее, что я могу, а у ветки на удивление приятные волокна, если их погрызть немного — мягкие, пышные, похожи на настоящую щётку. Да вкус есть, пряный, травяной, с перечной горечью, и она убаюкивает мои сомнения.       От спешки меж тем я и мыло пару раз роняю, ища его потом по всем закуткам, и воду по полу разливаю, и бьюсь боками о все углы. Весь как раскрашенная картинка в синяках буду завтра. Плюс лишь в том, что Тэйен не заботится в этом логове о порядке, так что можно не убираться. Так что, не заморачиваясь, поняв, что мне нечего надеть, я принимаюсь рыться в тряпках, раскидывая их ещё больше. Копаюсь долго и муторно, пока не найду наконец в размер для своих плеч, которые шире, чем у Ло, чёрный махровый халат. Выуживаю с триумфом, и… что-то с глухим звоном падает к моим ногам.       Пистолет.       Я сглатываю, тупо уставившись на него в первые пять секунд. Холодок бежит по спине. Совсем не такой, о каком я мечтал, не бодрящий, не ветерок из внешнего мира, а мороз изнутри, из-под сердца. Только-только вернувшееся ко мне будничное самообладание тает.       — Ло? — зову я машинально, как несамостоятельный ученик. — А я у тебя тут… — Сам не знаю, в чём собираюсь каяться, правда, и вопрос глохнет в глотке. Лоретто так и не откликается из комнаты, и ещё с минуту я в оцепенении таращусь на стальное дуло. Пистолет новый. По сравнению со старинными тазами и зубными щётками в виде дров, будто принесёнными прямиком из глухой деревни века два назад, современное оружие так дико контрастирует, что кажется и вовсе ненастоящим. Слишком отполированным, слишком подозрительным, лишним.       Однако вовсе не блеск и не загадка, для чего пистолет мог здесь Лоретто понадобиться, меня в этот момент корёжит морозом. На рукоятке нет ни следа, но отчего-то я ни с того ни с сего отчётливо чую запах крови, каким был пропитан весь воздух в Тик’але в день битвы. Уши закладывает, словно где-то рядом снова кто-то стреляет и взывает в предсмертной агонии… Ноги сводит, как после паники и бега. Сердцебиение учащается, жаром прокалывая мне грудь, а холодным потом обливая спину.       Потерявшись в ощущениях, которых внезапно стало слишком уж много, будто меня ими облили из ведра, я в испуге делаю шаг назад, до хруста сжимая кулаки. Чуть не поскальзываюсь на недавно разлитой воде и сам глухо не вскрикиваю, будучи на мгновение уверенным, что под ногами у меня уж точно кровь хлюпает. Её не отмыли, она просто переместилась из нашего мира в потусторонний Митнал, и она нас с Лоретто преследует!       «А ведь у Кайла есть почти такой же пистолет, разве что исцарапанный и дешёвый…» — И перед глазами отчётливо предстаёт картина, как простокровки стреляли в шаманов на площади. Вопли, столпы дыма от горящих кустов, трупы… Гвен бьёт меня по голове. Кофи несёт ошейник. Советник Супай взрывает аурой куриные потроха, а ловящие их простокровки падают на брусчатку ниц замертво… Потом появляется лучезарный Кайл. У него голубые глаза, голубая рубашка. И пистолет. Он не целится, но метко стреляет Ло со спины прямо в горло… Мои лёгкие сводит судорогой. «Кайл, нет!»       Вздрогнув, я моргаю, и вновь оказывается, что я лишь стою в покосившейся хижине. Крови нет. Тишина…       — Боги. — Вырывается у меня. — Блядство! Блядские боги, Предки, блядские Духи!.. — «Всё было не так, до убийства Ло не дошло. И не дойдёт никогда». Почему моя фантазия вдруг начала кормить меня ужасами, а не мечтами о любовных утехах и свадьбах, как было в лесу?       Рассерженно зашипев все проклятия и молитвы, какие я только слышал, я зажмуриваюсь и топаю, чтобы свою же фантазию запугать и заткнуть. На ощупь, ещё дрожа, опасаясь прикоснуться к металлу, засовываю пистолет кончиком пальца обратно в тряпьё. Поглубже. Надо будет незаметно потом его вынести и закопать на Старом кладбище под орхидеями, пока Ло не видит. Да, точно. Нет, мне не страшно. От вида пистолета? Пф! Я колдун! Я подмастерье богини Первокровной! Я не боюсь ничего. Это всё Митнал, мёртвый мир проклят, пистолет проклят. «Из-за них у меня сердце теперь колет, аурное дерьмо».       Потратив ещё с четверть часа на то, чтобы просто поворчать себе под нос, погрызть ещё одну щётку-ветку и заодно постирать трусы, раз других из дома я не прихватил, а как Ло без трусов гулять не научился, я наконец вроде бы успокаиваюсь. Возвращаю себе улыбку и иду демонстрировать Ло.              ✺✺✺