Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺              (Елисей)              Отогнув кукурузную ширму, отделяющую банный закуток дома, я обнаруживаю, что Ло по-прежнему притворяется деревом.       Правда, деревом, пустившим корни в другое место. Если, когда я уходил, куратор завис у стола, рядом со своим драгоценным разнотравьем, то теперь переместился к гамаку.       Но и к нему не притронулся.       Лоретто стоит и с каким-то неуловимо-мрачным, вдумчивым, но в то же самое время безнадёжным сомнением созерцает пустоту перед собой. Расслабив изрытые синяками плечи, но странно напрягши, как перед побегом, колени, вполоборота ко мне и всё так же нагишом, Ло почти теряется среди стопок книг как высохший стебелёк в кустах. Теребит волосы. Накручивает на указательный палец локон, затем, не отдавая себе в этом отчёт, принимается усердно распрямлять… из-за налипших слоями грязи и пота прядка не распрямляется, оттопыривается колтуном. Тогда Лореттов палец выискивает новую.       В Тэйеновом силуэте диковинным образом нет теперь ни печали, ни усталости, ни наставнической, наигранной спешки, с какой куратор кружил по дому, когда мы только вошли и можно было отвлечься на лечение моей ноги. Будто смыло всё.       Обычно с человека всегда считывается какая-то эмоция, желание, характер… А тут ничего. Бесцветность. Как у укрывшегося от хищника в зарослях, слившегося с обстановкой, кролика. Выйдя из ванной, я так и топчусь на месте с полминуты, растерянно изучая то Лоретто, то пустоту, в которую Лоретто вглядывается. Ища… что вообще? Хищника? Я не видел никогда на охоте диких зверей, но знаю, коты, иногда вот так вот застывают и пялятся в какой-нибудь угол. Будто видят кого. Призрачную добычу, которая просвечивает из другого мира. «Может, поэтому меня пугают Мариселовы ягуары, коты же. Они знают что-то опасное и — не предупреждают».       Поёжившись, я даже на всякий случай оглядываюсь и мысленно обращаюсь к ауре, но ни чинди, ни чего-то такого, потустороннего, не ощущаю. Всё ровно. Ровно неуютно. «Паршивый Митнал», — теперь я окончательно понял, почему Лоретто не хотелось сюда возвращаться. Тут даже затишье какое-то плотоядное. Оживляет всех твоих внутренних демонов так, что свихнуться можно.       И вместе с плотоядным чувством тревоги, чем больше я смотрю на Ло, тем больше у меня в груди разрастается и холодное, назойливое, заунывное ощущение, что я в доме один. Один среди призраков! А Ло где-то далеко-далеко, в другой реальности прячется, живёт и в то же время не живёт вовсе.       — Лоретто? — подаю я голос, не выдержав. — Я… тут. Всё в смысле. Помылся. Ты слышишь, да? — «Отомри, пожалуйста». — Можем теперь поболтать, пока будешь мыться ты. — «Расскажи, что там».       Ноль реакции.       Я нервно переминаюсь с ноги на ногу. Пожалуй, Лореттова рука, что продолжает дёргать волосы, неритмично, бессистемно и неугомонно, должна мне подсказать что-то. Но я не пойму что. В разуме у Тэйен что-то варится, но никак не доварится. Ло будто принимает решение и тут же от него отрекается. Скрученная прядка за прядкой.       — Хочешь, натру тебе ягодички мочалкой, а? — пробую я тогда так, поправляя на поясе халат, двусмысленно затягивая потуже и тут же расслабляя. Шутка не получается. Тон у меня слишком сбитый с толку, таким не разрядить обстановку и не очаровать.       По привычке мои глаза тут же скользят по Лореттову телу, в его изгибах высматривая, чем перебить неловкость. Я вспоминаю тепло, с каким Лореттовы длинные ноги зажимали меня, сидя на моих коленях верхом у какого-то заброшенного порога, на Кабраканской улочке, когда за углом дебоширили вандалы, а я поддался наплыву эмоций и боли и истерил… когда Ло вздумалось меня поцеловать, чтоб успокоить, и — мне стало хорошо-хорошо. «Вот бы и сейчас вернуть это чувство нам обоим», — забавно, что о нашем смертельно-опасном, дрянном дне я теперь думаю с ностальгией. Однако в тот момент куратор же в меня верил. А Ло — Лореттова вера в меня — всегда колдовским образом действует на моё состояние как поддержка. Даже когда Ло просто рядом. Оставаясь рядом со мной, выбирая оставаться рядом, Тэйен уже спасает меня.       Осталось отныне лишь научиться спасать Ло.       — Я ещё позаимствовал у тебя халат, — не сдаюсь я.       — Как угодно Монтехо.       Фраза срывается с губ Ло легко и беззлобно. Однако слова всё равно адресованы куда-то в пространство, мне и не мне одновременно. Произнесены с заученной холодностью, как пожелание хорошего дня соседу.       Зато Лореттов палец, теребящий волосы, точно закончив работу, внезапно в этот же момент замирает. Отпустив скрученный колтун, Лоретто опускает руку и медленно, медленно выдыхает.       Не знаю, что именно подстёгивает меня озвучить следующую свою мысль. Что-то беззвучное, детский, наивный скрежет на душе, какой мне всегда подсказывал, что кто-то дома не в настроении и лучше бы из комнаты не высовываться под горячую руку.       Но я уже высунулся, отступать поздно.       — Ты злишься, Лоретто?       Тряхнув плечами, точно сбрасывая наваждение, вместо ответа Лоретто наконец поворачивает ко мне голову. Я жду, что Тэйен удивится, заметив меня рядом, что-то прояснит, но Ло лишь окидывает меня скучающим, с толикой пренебрежения взором.       Вокруг Лореттовых глаз, замечаю, по-новому легли тени. Пока я мылся, прежде чем приняться за волосы, куратор, похоже, усиленно и упрямо тёр веки. Чтобы не плакать? Или, наоборот, заплакать? Не ясно. Однако веки чище не стали и не опухли, а вот ссадины на скулах раскраснелись. И грязь размазалась иначе, отчего от лукаво вздёрнутых уголков Лореттовых глаз, по вискам, к волосам пролегли размашистые полосы, похожие не то на пепельные крылья, не то на боевой раскрас. Вкупе с пятнистыми синяками на теле, скорее на раскрас, да, какой в древности носили охотники.       Нет, Лоретто сейчас отлично осознаёт происходящее. Просто странности свои от меня не скрывает, как прежде, когда мы были конвенциональными учителем и учеником, мстительной аурокровкой и потомком убийц в её ловушке. В Лореттовом сердце, в глубине разума, живёт слишком много отголосков прошлого; те сплетаются в таинственные, ужасающие, впечатляющие, не помещающиеся в рамки логики узоры, которые мне пока недоступны.       «Сколько граней, сколько разных ипостасей умещается в твоей одной-единственной, одинокой душе, Ло? Как все их собрать воедино?»       — Что с тобой? — подаёт наконец привычно свой, рассудительный и даже чуточку раздражённый голос Лоретто. «Значит, я угадал с эмоциями? Ого, успехи». Перешагнув, почти перепрыгнув, через книги и заодно наглядно продемонстрировав мне свою костлявую коленку, Ло подходит ко мне, не дожидаясь отклика. Двумя пальцами, чтоб не испачкать мою только-только отмытую рожу, берёт меня за подбородок и заставляет поднять голову к свету. Блестящие, чёрно-карие глаза, обрамлённые пепельно-чёрными крыльями, словно маской, устремляются на мой рот.       Я рефлекторно облизываю губы, оказавшиеся под прицельным вниманием.       — Со мной? Н-ничего вроде. — Мне по-прежнему неловко и теперь ещё не по себе. Факт того, что Ло по-прежнему стоит передо мной без одежды, придаёт образу куратора некой первородной дикости. Этот Лореттов образ мне неведом. Обычно Ло, наоборот, ведёт себя по-светски скромно.       От дискомфорта мысли разбегаются, и я, как всегда, начинаю болтать с лишним усердием в попытке решить всё и сразу:       — А что? А-а… ты про то, что на нижней губе, что ли? Так это ж Кайл меня… ну, ножом. Когда хотел тебя… на Тик’альской площади, помнишь? Вот. На грязном лице было просто не так заметно, да? — Я пытаюсь отстраниться, но шаманские пальцы меня не выпускают, тянут к себе обратно.       Лоретто подаётся вперёд и вдруг прислоняется к моей губе самым кончиком носа. Не то нюхая меня, не то проверяя таким образом температуру. Это щекотно и немного забавно. Затем, подняв голову, Ло снова поворачивает меня к свету.       Повеселев, я хмыкаю.       — Да пустяк, Ло. Зажило же уже почти. Не смотри так, будто у меня голова вторая выросла. Шрам, конечно, наверное, будет. До середины подбородка, уродский… Уберёшь его потом? А то изнутри всё тоже какое-то по ощущениям неровное, и губа тянется плохо, неприятно и больно, если улыбаюсь широко. Но, смотри, не страшно! Я начинаю было растягивать губы в ухмылке, чтобы продемонстрировать на примере, что улыбаться я могу всё так же мило, но в этот момент в глаза Ло что-то меняется вновь. И без того сфокусированный на мне взгляд фокусируется ещё жёстче. Становится пронзительным, почти хищным, нашедшим до сих пор бывшую невидимой жертву. Не знаю как, но со своей усталостью куратор и впрямь распрощался, оставив её где-то в прошлом часе, пока, как просил, «был наедине с собой».       И теперь вернувшийся в себя куратор ищет себе новую работу.       Прищурившись, стиснув мой подбородок крепче, Ло вытягивает большой палец. Неспешно, с нарастающим нажимом молча проводит пальцем по моей нижней губе от края до края. Поддевает ногтем струп и чуть ли не сдирает и без того ноющую от каждого вдоха корочку крови, защищающую незаживший рубец. Я вздрагиваю. Ойкаю, почувствовав пульсацию тупой, завуалированной магией Митнала, но пронзающей до дёсен боли.       — Ну ладно, может, не зажило, — признаюсь неохотно, обрывисто выдыхая сквозь зубы. — Я когда над призывом дождя колдовал, чтоб Кайл тебя не смог сжечь заживо, как собирался, то переборщил. Грохнулся без сознания, ливень хлестал в лицо… Долго. Почти три ночи, ты знаешь. Воспалилась губа чутка от холода. Но с кем не бывает, верно?       Ло буравит меня немигающим, унизительно молчаливым взглядом. Глянь на меня так кто-то другой, я бы уже психанул, послал или врезал, но это же Ло. Мой любимый куратор. И я ловлю себя на том, что мой голос сам по себе переходит в чересчур спешный бубнёж, чтобы сгладить момент:       — Но если б я знал, что Кайл к тебе всё равно сунется угрожать, я б придумал, как… и что если меня не будет рядом с тобой так долго, я б лучше… Блин, давай я тебе шею полечу лучше? У тебя всё горло расцарапано, будто не ошейник там был, а когтями драли. Ты себя, что ли, так или… — я забываю, что хотел сказать дальше.       Звон вдруг пронзает Митнал.       Сердце подпрыгивает к глотке, и звон, в унисон пульсу, оглушающий и душераздирающий, как разбитое молнией у меня в груди зеркало, отзывается в ушах треском и в зубах скрежетом, и остаётся белой вспышкой перед глазами. В первый миг мне даже кажется, что меня призраки по голове сзади огрели и я сейчас потеряю сознание: дом вокруг нас растворяется. Фигура Ло уплывает куда-то, словно куратора схватили за спину и уволакивают… Меня захлёстывает паника, и я искренне пытаюсь закричать, но получается только сдавленно охнуть. Белая вспышка сужается до ошпаривающе горячей боли на левой щеке, мешающей вдохнуть для крика.       «Чу’аль тлазо, Монтехо…» — разносится в ушах гулом.       И дом, и Лоретто остаются на месте. Смысл кричать пропадает резко, как появился, и я понимаю, что это я отшатываюсь. Я теряю равновесие и по инерции плюхаюсь задом на перевёрнутый ящик, что служит Ло табуретом, лишь теперь сквозь угасшую белую пелену разглядев занесённую надо мной Лореттову руку, оставившую тот самый, сшибающий с ног, горячий след мне на скуле.       «Пощёчина, — собираются воедино обрывки картины. — Мне дали… пощёчину?» На смену панике приходит шок.       — За что! — вырывается на одном дыхании, выше и громче, чем следовало бы. Я вижу, что Ло смотрит на меня так же враждебно, что рука у Ло не дрожит… Не колеблется, будто готовая ударить меня снова, притом сильнее. — Да что с тобой опять, Ло! Боги! Да как.. ты… Когда я в прошлый раз заболтался, всё закончилось поцелуем! — «Что изменилось? Я предложил ссадины полечить у тебя на горле? Переоделся? Помылся? Мытые щёки шлёпать лечебно?!»       Лоретто в ответ мне лишь кривит губы в подобии той улыбки, какую я сам недавно пытался из себя выдавить. Милой, жалкой и неприступной одновременно.       — Чу’аль тлазо. — Повторяет, оттолкнув мои колени, мешающие пройти, и размашистым шагом отправляется в ванную. — Членонос безмозглый… — доносится оттуда Лореттово шипение вперемешку с всплеском воды.       Я опешивши смотрю, как Ло вихрем возвращается из ванной, но уже с тряпкой и чистыми руками. До сих пор у меня нет ни обиды, ни злости, лишь полное недоумение.       Потирая пострадавшую щёку и пытаясь отдышаться, чтобы угомонить всё ещё не стихший до конца звон в голове от клацнувших в момент пощёчины зубов, не бежать следом и не орать, наблюдаю, как Лоретто вытирает на ходу руки. Распинывает свои валяющиеся посреди комнаты мантию и штаны, выходит за дверь на улицу. В походке у Ло теперь нет той обречённости и затравленности, нет суетливости, с какой куратор кружил по дому прежде. Нет, будто зардев изнутри, Тэйен делает каждый свой шаг и жест чётко, с точёным гневом живого и жаждущего жить человека. Я даже ловлю себя на том, что мне это нравится. Что бы я ни сделал, я оживил Лоретто. «Любопытно».       Лоретто возвращается с улицы с тем, что я в прошлый раз счёл за заговорённый камешек, какие лежат вокруг стен дома, но теперь я понимаю, что это не камень. Кость. Куриная косточка, на которой вырезан крошечный аурный Узел. Вручив кость с Узлом мне в руки, подхватит со стола мазь из трав и ножик, Ло садится передо мной на корточки.       — Будет больно, — говорит, когда оказываемся лицом к лицу.       И, прежде, чем я успею вслух возмутиться, Ло ножом вспарывает мне нижнюю губу по новой. Не так глубоко, как Кайл, едва рассекает кожу, но это и впрямь больно.       Очень. Больно! Слёзы невольно выступают у меня на глазах, я таращусь на Ло на сей раз в неподдельном, резко овладевшем меня ужасе, а Лоретто лишь преспокойно кивает. Я хочу подскочить, но Ло, сдавив мою губу вновь двумя пальцами, начинает выдавливать из неё кровь.       — Фто ты… — Я пытаюсь вывернуться. Ло хватает меня свободной рукой сзади за шею.       — Не дыши.       — Та я…       — Не дыши, говорю, Монтехо! Хуже будет! Мы в межмирье, не живом и не мёртвом, тебе здесь не нужен воздух, чтобы не сдохнуть. Ничего не нужно, но если будешь разгонять кровь дыханием по венам, рано или поздно сдохнешь! — И, будто только опомнившись, что не сказал самое главное, куратор добавляет сердито: — У тебя губа загноилась. Давно? Понимаешь, что так заражение крови можно получить быстрее, чем от прострела в колене. Ты хочешь раньше меня сдохнуть? Не выйдет.       «Губа загноилась? О, вот почему она так ноет который день…»       Ло надавливает на губу сильнее. Меня начинает подташнивать от горечи на губах.       — Плять! Лоттето! — Лореттовы пальцы мешают говорить, не шепелявя. Потому вместо слов я в сердцах швыряю дурацкую кость в сторону, догадавшись, зачем она. В Митнале нет чувств. Нет боли. Но Лореттовы кости с Узлами опутывают дом чарами, которые наделяют пространство внутри стен чертами живого мира. А значит, и ощущения, в том числе боль, возвращают, пусть и не на все сто процентов. Выходит, чем ближе кость, тем более реально мне будет больно! — Фватит!       — Терпи. — Даже не глядя, куда я швырнул талисманчик, призвав ауру, Лоретто незримым потоком воздуха возвращает кость мне обратно в руки. — Боль нужна, чтобы по реакции понимать, что не так с организмом. Если я сейчас сделаю что-то не так, ты потом на выходе из Митнала в обморок свалишься. Лучше сейчас падай. Когда я слежу.       Быстро зыркнув на миг мне в глаза, проверяя, буду ли я падать и убеждаясь, что не буду, Ло снова переводит взор на губы. Сжимает мне губу так адски сильно, что у меня перед глазами опять всё взрывается белыми вспышками.       Мне ничего не остаётся, как стонать от отчаяния и отвращения, пока кровь с гноем текут по моему подбородку. «А я-то думал, что худшее позади…» Почему так, будто при смерти выглядит Ло, а на деле риск помереть у меня опять? С трудом осознаю это, если честно. Так что просто сижу и гляжу, как Ло вокруг кружит.       — Тебе твои «я люблю тебя Лоретто» последние мозги выжгли? — продолжает Ло мимоходом, ворчать, как заклинание. В глазах у Ло нет как таковой злости, в общем-то. Точнее, есть, яркая, но она будто направлена не на меня, а куда-то вглубь меня. Куратор явно не ждёт моего шепелявого ответа, говорит для себя скорее, но я пытаюсь:       — Я ш от чиштого…       — Идиот он, от чистого сердца. Дать брату в морду и помолоть кости куче мятежников, чтобы выволочь меня из тюрьмы, он может. Таскать меня по лесу на руках… может. Стонать мне в губы и требовать ещё поцелуев… может. А сообразить, что он вообще стонет потому, что ему больно? А? Не может!       — Некогта быто.       Разделавшись с губой, вытерев её полотенцем, Ло снова прикасается к ней рукой, но на сей раз осторожно, почти нежно. Мятное дуновение ауры, чувствую, заживляет порез.       — Всё равно теперь будет болеть, — говорит. — Не как нога. Хуже. Из-за того, что ты наплевал на рану, тело к ней привыкло. Может посчитать отсутствие изъяна за опасные изменения. Тогда порез просто появится медленно сам собой, снова, как язва. Придётся вычищать гной и заживлять снова. И снова… И снова.       Сглотнув, я гляжу, как Ло макает на сей раз палец в ступку с размятыми до состояния мази травками, и начинает размазывать по моим губе и подбородку. Мазь охлаждает, оставляя свою приятную прохладу на ноющей губе в отличие от исчезнувшей моментально ауры.       — Ты спас меня от тюрьмы и Кайловой казни не для меня, Монтехо, — всё приговаривает ворчливо куратор, сгорбившись передо мной на коленях, избегая смотреть мне в глаза. — Для себя. Мне же просто хотелось умереть в твоих объятиях, ты же знаешь, Еля. Ты слышал мою просьбу прекрасно. Но ты наплевал. Там, на складе. Той первой ночью. Мне полагалось исчезнуть тихо и с охапкой счастья при мысли, что я умираю на руках у того, кто ценит меня. Уйти домой с счастьем, завёрнутым с собою. Неужели это так сложно, что невыполнимо?       На последний словах ладонь у Ло вздрагивает. Зрачки блестят миг, будто собираясь наполняться слезами, но потом блеск растворяется за новой порцией гнева. Я кладу руку на запястье Ло, обвив то, как мне надеется, тепло и крепко. Я рад, что Ло хочет наконец разговаривать, пусть и не о самом хорошем. Но ведь необходимо проговаривать всё, даже самое печальное и болезненное, чтобы это вылечить, верно?       — Несложно, — соглашаюсь я. — Ради тебя мне ничего не сложно. Но ты не просто хочешь уйти домой, Ло, без меня, ты хочешь отнять тем самым у меня самого дорогого мне человека. Тебя. А я тебя люблю!       — Будешь повторять это так часто, слова окончательно потеряют смысл. А ты влюбишься снова. Может даже сильнее, чем в первый раз.       — Откуда ты знаешь? Откуда? Твоя первая любовь прошла бесследно? — жуткая мысль осекает меня. Я спрашиваю уже тише: — Или ты хочешь заставить, чтобы я убил тебя, свою первую любовь, как мои предки заставили тебя убить твою? Таков отныне твой план мести? Поэтому ты всё это время таскаешь меня за собой?..       — Это ты таскаешь меня за собою! — вырвав из моей хватки запястье, Ло швыряет мне в руки мазь, мол, сам знаешь, что с нею делать, и подскакивает на ноги, отстраняясь. — Ты ждёшь что я буду твоей музой, твоим ручным императором! А я никто. Я никто, Монтехо! Я деревенский пастух альпак, у которого даже нет альпак! Выматерившись на древнешаманском, Лоретто начинает расхаживать передо мной туда-обратно, как дикий зверь в клетке. Испачканные моей кровью и мазью пальцы, синяки, украшающие выпирающие тазобедренные кости, рёбра, ключицы, и торчащие, будто после урагана, волосы… так противоречиво выглядит. Словно могучая, древняя, как сам мир, душа, застряла в исхудавшем, юном теле и мечется, судорожно пытаясь вырваться на свободу. Ло уже даже не выглядит немощно и жалко, скорее с каким-то демоническим, извращённым очарованием опасно.       — У меня теперь тоже ничего нет, — замечаю я осторожно. — Я ушёл с тобой из Кабракана. Мы равны в этом.       — Нет, ты ушёл по своей воле, Монтехо. Выбрал это сам. У меня никто не спрашивал мнения. А ты тем более можешь всегда вернуться.       — Я не вернусь без тебя.       Всё. Мои слова, сказанные спокойно и уверенно, так, как куратор, уже мечущийся по дому, не хочет слышать, будто возвращают Ло обратно в ту «первую ночь» на складе. Взгляд у Тэйен вспыхивает, руки сжимаются в кулаки, мышцы напрягаются, выпирая сильнее, чем прежде на исхудавшем теле, отчего Тэйен и впрямь выглядит как какой-то демон.       Только вот если в ту ночь на складе всё пошло не по плану, мы не поссорились и не подрались, и куратор не был готов к такому, то сейчас Лоретто это предвидит. Моя решительность Ло не пугает, а раззадоривает пуще. Ло зыркает на меня из-под бровей, мрачно и зловеще, цинично и смело. Словно говоря взглядом: «Не вернёшься? Что ж, любуйся, что в таком случае ты выбираешь».       И, сорвавшимся с цепи зверем, Лоретто шагает мне навстречу. На секунду мне становится даже страшно, что куратор бросится меня душить. Не потому, что хочет, а потому, что может. Просто, чтобы продемонстрировать без прикрас, на что способен. На примере показать, что же такое я выбрал.       Однако Ло переключается своей гнев на дом. На себя.       Один взмах шаманской руки, и со стола на пол летит всё, что там было выстроено многовековым порядком. Чашки и сушёные цветы, консервы, кульки с финиками, книги, маленький кактус в горшочке. Звон и шелест наполняют весь дом. У меня возникает инстинктивный порыв подскочить с табурета, чтоб меня не задело, но я понимаю, что именно этого Ло и хочет — напугать, — и я лишь вжимаю голову в плечи, замерев и выжидая.       Лоретто что-то орёт на древнешаманском. Следом под руку попадает нагромождение ящиков, что заменяют шкафчик и полки. Звон разбивающихся в углу бутылок, одна из которых оказывается лишь наполовину пустой, и винного цвета жидкость разливается по дощатому полу вперемешку с осколками.       Не замирая даже чтоб отдышаться, Ло кидается на стопки книг, подхватив одну и начиная вырывать из неё листы, комкать и бросать в мою сторону снежками. Я успеваю различить среди топота и шелеста лишь обрывки Лореттовы криков:       — Нет у него ничего, говорит! — Новая книга трещит, когда обложка в руках у Ло разрывается на две неравные части. — Только штаны, в которых он припёрся сюда, ему мать сшила! — Обложка падает в лужу с вином. — Только дорога до его дома не заросла лесом, а дома у него есть кровать! — Запнувшись о другую книжную стопку, Тэйен с шипением её пинает. Книги летят во все стороны. — Только пока он тут мне в любви признаётся, его по всему Кабракану братья ищут! Его ищут! Никто меня не ищет!       Распинав книги, Ло хватается за гамак. Собирается было и его рвануть, разодрав на части, но, отчего передумав, сначала принимается потрошить маленькую подушку, набитую не то сеном, не то травой.       — А у меня нет штанов! Нет кровати! Ничего, Предки! Ни фотографии, ни письма от родителей! Только весь этот мусор, собранный в надежде, что он однажды мне пригодится уничтожить род Монтехо! Что я куплю на него себе билет до дома! Мне нужно домой! Меня там ждут… Должны ждать… — Запыхавшись на миг, выплюнув попавшую в рот траву из подушки, Ло восклицает снова, не глядя, но ткнув в меня пальцев, точно обращаясь притом к кому-то другому, к Предкам: — А мне даже тут не рады! Монтехо, блядун, он относится к своей жизни так, будто у него их тысячи! Продаёт свои жизни, как проститутка! Всем пренебрегает ради меня! Меня?! Ненавижу!       — Выпотрошив подушку, явно пресытившись этим действом, Ло теперь просто орёт, захлёбываясь словами, на стену: — Мелкий ублюдок с большой жизнью, вот он кто! И он всюду! Вокруг, постоянно за мной ходит, сука! Как в него не влюбиться?! За что мне всё это? Я не хочу! Не моя вина в этом! Не надо мне больше наказаний и испытаний! Его испытывайте! Скажите ему! Пусть… пусть меня прирежет! Дождь он призвал, говорит! Не мог молнию мне в голову заодно вызвать?! У меня научился он самоуничижению! Ученик сраный! Убивать лучше бы научился!       Лоретто кричит что-то ещё, понося удивительным образом и себя, и меня, и всех Предков в своей желчной, отчаянной речи.       А я так и сижу, не смея даже вдохнуть. Оказывается, в Митнале и впрямь можно этого не делать. Просто задерживаешь дыхание и этого не замечаешь. И лёгкие воздуха не просят. Я смотрю на Лореттово буйство, убеждаю себя, что это очень плохо, но какой-то тоненький голосок в голове со мной не соглашается. «То, что делает Ло, хорошо, вообще-то, — шепчет он. — Помнишь, как ты молчал целый месяц, не проронив ни слова, когда папа Умар скончался? Тебе было плохо. И страшно. Тебе снились кошмары. И никто этого даже не видел. Но после тех кошмаров, по утру было так до странности спокойно… Пусто и тихо. По ночам ты кричал, Еля. Крики всегда помогают. Отпустить, выплеснуть, выговориться… Дай Лоретто выговорится. Наконец-то! Впервые за четыре века, пусть твой куратор выплеснет всё и будет свободен!» И я молчу. Да, я вижу, что для Ло это больно. Но, как мою загноившуюся губу пришлось сначала чистить от гноя, так и из Лореттовой души сначала придётся выплеснуть всю скверну, отчаяние и безысходность, чтобы заполнить потом пустоту чем-то настоящим и светлым, и добрым. Страх одиночества, тоска, они как голод — их приходится для начала утолить, чтобы перестать их бояться. Может, поэтому людей так влечёт безумие. Для Лоретто борьба с родом Монтехо — как религия, культ, личная секта и сумасшедшая вера. Разве можно отнять у верующего его веру? Нет, её можно только понять.       И понять её предстоит и мне, и самому куратору.       В какой-то момент чуть успокоившись наконец, притихнув, когда взрыв эмоций и адреналина спадает, Лоретто вновь поворачивается ко мне.       — Ты должен меня убить, Еля, — говорит вдруг Лоретто. Тихо. Как тот самый верующий в молитве. Ло делает было шаг ко мне, но потом гримаса боли искажает лицо. Ло опускает глаза, и мы оба одновременно замечаем, что правая нога Ло угодила на один из сияющих на полу осколков бутылки. Я машинально тут же поднимаюсь на ноги. Хочу было помочь, но Ло тогда просто отпрядывает, выставляя между мной и собой руки. Качает головой.       — Ло… — начинаю я.       — Нет, ты не понимаешь, Еля, — обрывает меня Лоретто. Косится куда-то в пустоту на миг, будто там и впрямь что-то нашёптывают Предки, а потом, зажмурившись, на одном дыхании выдаёт: — Ты один на это остался способен, понимаешь? Так надо! Я теперь… я не хочу больше, чтоб было больно. А Кайл сделает больно. А других Монтехо, подходящих, не осталось. А я… я не могу наложить на себя руки. Тогда, если все слова моих старейшин в деревне были когда-то верны, я не окажусь в том же загробном мире, что и моя семья, убитая чужими руками. Самоубийцы не там же, мне так говорили! А если это правда… Я не могу рисковать, Еля. А ещё мне говорили, что душа забирает с собой свои последние чувства. И всегда, до скончания веков, до нового перерождения, их испытывает. И в новом перерождении ищет. И если я могу… могу умереть с ощущением счастья, у тебя на руках, я смогу передать это счастье родителям. Понимаешь теперь? Понимаешь, почему так надо? Чтоб мои родные не искали той боли, с которой умерли, в следующих воплощениях. Если есть шанс им помочь, мне надо.       Открыв вновь глаза, Ло встречает мой взгляд. Ждёт пару мгновений, а когда видит, что я так и не двигаюсь с места, в зрачках Ло блестят слёзы. Они лишь блестят, не катятся по щекам, но это очень-то Ло будто радует, и куратор начинает мне улыбаться. Усталой, побеждённой, но и умиротворённой улыбкой, мол, вот, теперь всё сказано, теперь вокруг нас бардак и хаос, но так и должно быть, всё на своих местах.       Тэйен продолжает стоять, тяжело дыша и подняв подбородок. Покорно и в то же время гордо, словно в ожидании приговора — моего? — на эшафоте, однако вышедшие выслушивать приговор не вытягивают прямой стрункой спину, правда? А если уж и вытягивают, силясь показать свою гордость или отказ от раскаяния… то, наверное, и напрягаются, а никак не свешивают руки плетями по швам, точно их тело отнял гипнотизёр. «Нет, — думаю, — Ло выглядит скорее как кукла, какую детская рука поставила посреди своего игрушечного домика. Потом переставила. И удалилась на полдник по зову родителей, позабыв об игре в самом её разгаре. Не нарядив свою игрушку, не помыв после прогулки и плюханья головой в луже, не причесав…»       Всё это какие-то глупые сравнения и мысли в моей голове, всё не то, но я не знаю, что именно сейчас то, и поэтому просто стою и гляжу на Лоретто, пока Лоретто глядит на меня.       — Это всё, что тебя останавливает? — спрашиваю я наконец, когда в горле встаёт какой-то гадкий ком. Хочется, чтобы слова прозвучали обнадёживающе, как подсказка, но выходит как-то жалобно. — Не надежда, не я, не желание, скажем, навалять Кайлу…       Я не говорю главного, но Ло меня понимает:       — Только это. Другого смысла жизни не вижу.       — А если не могу твоё желание исполнить?       — А если я не могу исполнить твоё? Быть тем идеальным куратором, в которого ты влюблён?       Я молчу. Да, я знаю, что Ло никогда не отпустит прошлое. Даже если смирится, даже если научится жить в настоящем и найдёт в нём для меня перманентное место в своей душе. Для Ло ненависть к Монтехо, погоня за попытками вернуться назад — за те сотни лет, что являлась единственной причиной вставать по утрам с постели, — стали идеологией. Без них Ло не Ло. Без них куратор не стал бы вообще куратором. Моим учителем и моим другом. Не стал бы тем, кто подпустил меня к себе, пусть из-за этого же, из-за моей близости, Тэйен и не может теперь выдохнуть с облегчением. Я напоминаю Ло обо всей прежней боли, и я же её на время, но раз за разом унимаю. И вновь вскрываю напоминанием раны. И вновь их своей влюблённостью… Это никогда не закончится, наверное. В этом и заключается, пожалуй, кара за все ошибки наших предков. Расплата, которую мы оба будем друг другу отдавать.       — А что… что если твои родные хотели бы, чтобы у тебя была жизнь? — спрашиваю я в итоге. — Может, они могут ещё чуть-чуть подождать? Пока ты принесёшь им счастье получше, чем смерть у меня на руках?       Кусая губы, Ло долго молчит. Чувство вины за свою вспышку гнева и устроенный бедлам, и все крики сменяется в глазах Ло детским страхом. Затем снова гнев. И опять страх. И чувство вины вперемешку с так и не угасшей на губах Ло меланхоличной улыбкой.       Стараясь не переносить вес на ступню, в которую вонзился осколок, Лоретто аккуратно теперь обходит комнату. Стягивает с гамака каким-то чудом не тронутое в порыве злости одеяло — нет, какую-то мягкую шкуру, отороченную белым мехом, — и походит ко мне.       Боязливо и робко, точно опасаясь меня напугать, Ло прижимает ладонь к моей щеке, которая всё ещё горит от пощёчины. Ждёт пару секунд, не отстранюсь ли я, а потом, наклонившись, оставляет на этой же щеке лёгкий, как дуновение ветра, поцелуй. Не то таким образом признаваясь в чём-то, не то от чего-то отрекаясь.       Натянув мне на плечи меховую накидку, укутав в неё как в защитный кокон, Ло уходит в ванную, не говоря больше ни слова.       ✺✺✺