Будь мы мятежниками...

      (Лоретто)              «А что, если твои родные хотели бы, чтобы у тебя была жизнь?» — эхом отдаётся в голове упрямым голосом Елисея.       Полог из кукурузных стеблей сухо шуршит, смыкаясь за спиной и скрывая меня от необходимости отвечать. В банной нише ни окон, ни Узлов света, и я, войдя, замираю в надежде отдохнуть в сумраке.       Чувство вины за несдержанность — за разбитые склянки, порванные книги, вопли проклятий на Предков и пощёчину Елисею… — снова давит камнем на лёгкие. Я сглатываю, делаю вдох, но это не помогает.       Прежде в моём характере не бывало столько ярости. Странно. Куда делась моя ипохондрия? Неужели сегодня свершилось чудо, и мне невообразимым образом наконец-то удалось вырвать из себя тот крик отчаяния, что преследовал меня веками? Спустя четыре века… Свобода? Хотя нужна ли мне она вообще до сих пор? Дышать стало вольнее, но в то же время эта вольность какая-то незавершённая, это опустошение, а не вздох облегчения.       А из-за своей неуравновешенности теперь я ещё и чувствую себя безумцем.       В темноте от безумия спрятаться не удаётся. Банный закуток оказывается расчерчен как соты: мозаикой света, просачивающегося из комнаты через сплетённые стебли. Полог покачивается, и мозаика бегает на стенах ему в такт. Это похоже на танец полуденных солнечных зайчиков. Или вспышки сотен крошечных молний. Или столпы искр над костром. Они жалят глаза.       Зажмурившись, я даю себе новую попытку. Из-за извращённых правил Митнала тут не пахнет влагой или деревом, не капает вода, не скрипят половицы, и ничего не помогает отвлечься. Однако я помню свои убогие владения. Вытянув руки и беззвучно ступив по гладкому полу между бочек, наощупь подбираюсь к старому сундуку. Нахожу на нём эмалированный таз и висящий на стене осколок зеркала.       «А что, если они хотели бы…»       — Не в этом проблема, Еля. — Отвечаю ему одними губами. Так, чтобы он наверняка не услышал. — Проблема давно не в том, чего они бы хотели.       Не распахивая глаз, я окунаю в таз руки. Зачерпываю едва ли тёплой воды, брызгаю на лицо. Морщусь. Жду, пока вода медленно стечёт по шее, груди, талии, щекоча с внутренней стороны уязвимо голые бёдра… и брызгаю снова. Стоило бы экономить жидкость, иначе потом либо долго и муторно собирать её ложкой с пола, либо заново таскать вёдрами от самого Кабракана, но сейчас не до этих мыслей.       Нехитрым образом частично размочив присохшую к лицу грязь, я наконец убеждаю себя приподнять веки. Немножко. Пробудившийся вместе с чувством вины стыд большее не позволяет.       Глаза уже слезятся от вездесущего света, но тут же натыкаются на сероватые очертания лица в зеркале. «Наверное, хорошо, что видно плохо». — Даже то, что заметно, впавшие щёки и бурые провалы синяков вместо глаз, меня не прельщают, а что стало после ошейника с моей шеей?.. Проверять страшно. Несмотря на притупляющее чувства межмирье, ощущаю, шея чешется и ноет с тянущей тяжестью.       Поколебавшись, я всё же её исследую. Лучше знать, с чем имеешь дело. Подушечки пальцев находят под кадыком слегка припухшую кожу, загрубевшую и расцарапанную в корку запёкшейся крови. Шея даёт о себе знать от каждого прикосновения, будто сплошная гематома. За ошейник меня не преминул дёргать ни Кайл, ни страж у склада, ни Нур… Серебро вреза́лось в мягкие ткани снова и снова, и снова. Может, лучше было б и не снимать его вовсе. Наверняка моя шея похожа на шею утопленника — чёрная и распухшая. Как на это уродство вообще смотрит Еля? Категорически, я вот смотреть не буду.       «А что, если…»       — А если ничего? — Огрызаюсь я зеркалу, раздражённо брызнув на своё полуживое отражение. И, не дав тому ответить, возвращаюсь к бочке, у которой нет разлитой на полу воды. Значит, Еля купался в другой, в этой вода чистая.       «Нет ничего и уже не будет, Еля».       Перекинув одну за другой ноги через край, я быстро забираюсь в свою круглую ванну. Воды по пояс. Сгибаю колени, упираюсь спиной в стенку бочки, ощутив синяк на копчике, опять морщась, но всё равно сползаю сквозь дискомфорт ниже, чтоб утопиться точно по шею. Позволяю телу зависнуть в воде в полусидячем состоянии, будто оседлав невидимую волну. Волна не против.       «А что…»       — Ш-ш… ай’пу.       И это, неведомым образом, выходит. Тишина вдруг воцаряется полнейшая: в мыслях, в доме, во всём мире. Интересно только, чем Еля занят? Уснул ли? Или он теперь на меня злится?..       Неважно. Ничего уже не исправить.       Но на душе у меня отныне безмолвие, и это приятно. Мутная, как старое зеркало, тоскливость мне впору. В ней нет радости, нет печали и отнюдь нет уже гнева. Пусто. На поверхность сознания ещё пытается что-то всплыть, какая-то недодуманная идея или нереализованная задумка, и в груди ёкает ей в отклик. Будто этот назойливый Монтехо теперь окликает меня изнутри, из глубины моего сердца, утопленного в бочке; будто он и есть та эмоция, какую мне все эти века не удавалось выразить. Он — крик и слёзы, не способные выплыть, выбраться из оков тела на волю. Не пойму только, это ёканье… так моя душа оживает или окончательно умирает?       «А-что-а-что-а-что…» — Всё ещё вертится в подсознании, как послевкусие от песни. Это похоже на дежавю. Не на сами эмоции, но, может, их эхо. Горько-сладкая смесь фрустрации, паники и разочарования.       А вот за ними, за эхом из прошлого, на душе теперь пусто, как в пересохшем колодце.       Медленно выдохнув, расслабившись в воде и вновь прикрыв глаза, я прислушиваюсь. Пару минут нет ни звука, но потом, точно дожидаясь меня и не выдержав, слышу, Елисей принимается возиться в комнате. Переставляет бутылки. Царапает ящиками по полу. Он очень старается не шуметь, но всё-таки что-то роняет и — бормочет тихое «бля-я-ядство». Пауза. Подбирает. Заново возится… и внезапно хмыкает с неподдельным восторгом. По дому прокатывается шорох, когда мой Монтехо двигает ещё один ящик, и лязг, когда пытается вскрыть консервную банку ножницами.       — Почему у тебя так беззаботно получается отбросить плохое и порадоваться хорошему, Сӧнк’о нӣнан? — спрашиваю я шёпотом. — Так беззаботно… И не забыть при этом насовсем ни то, ни другое?       Да, мне тоже было очень радостно найти на прищепке брошенные всеми носки посреди кабраканской улицы, когда мы сбегали от Кайла. Вкусно есть орхидеи на кладбище и весело носить найденную в заброшенном доме маску. Но в те моменты в уме у меня будто сама собой возвышалась стена тумана, мне не помнилось ничего больше. Ни-че-го. Ни где я, ни кто я, ни откуда… Носки были прекрасны. Мира не существовало.       Поёрзав, я погружаюсь в густую, как кефир, воду глубже. До самых губ, силясь призвать то туманное забытьё обратно.       Но по приказу оно никогда меня не благословляет. В разуме по-прежнему пусто и ясно.       За что я на самом деле ненавижу Митнал, из-за чего до последнего всегда избегаю и не могу здесь остаться без перерыва надолго, сколько ни пытаюсь привыкнуть, так это вот это самое ясное состояние. Поначалу кажется, что магия Митнала глушит все чувства, но чем дольше здесь задерживаешься, тем отчётливее замечаешь, что есть подвох: одно чувство Митнал тебе всё-таки оставляет. Самое яркое, самое стойкое. И усиливает стократно, стоит лишь о нём вспомнить. А так и сойти с ума недолго. Очевидно, самое яркое в характере Ели — любовь. К приключениям, к жизни, ко мне даже.       А мне доставалась ипохондриальная меланхолия.       Только вот, когда любви становится слишком много, она превращается в восхищение и жажду ещё более яркой жизни, а меланхолия заставляет лишь больше думать, искать причины всего плохого. Заставляет зацикливаться на негативе и одержимо мусолить его снова и снова, и снова, как грязные пальцы мусолят волосы. Она тянет тебя в безысходность как за ошейник.       Из-за этого мне однажды даже пришлось вырезать усиливающие сенсорику Узлы на том, что под рукой было в моменте — на куриных костях, — и разложить их вокруг дома, чтобы хоть немного сбалансировать своё состояние. В итоге тут меня больше не тянет маниакально искать чего-то. Но и делать что-либо мотивации теперь тоже не возникает. Я лишь думаю и тоскую.       Вспоминаю.       Я всё ещё помню, что у меня в детстве было столько любопытства, столько восторга и восхищения миром! Побольше, чем у Ели, вообще-то! Да, мои родители были практичными и приземлёнными, не мечтатели, не творцы. Но они никогда не стыдили меня, никогда не гасили мои порывы, как поступает Кайл с Елей. Хочешь собирать талисманы из ракушек, вплетать меж них зачарованные пёрышки с мамой? Садись, Лоло, мама научит. Просишься с отцом и старшим братом на рыбалку? Хорошо, только обещай не визжать громко, когда рыба клюнет. Сестрица Такота научит тебя собирать волосы в косы, сестра Яси — точить наконечники стрелам. И после всего этого мне нужно было ещё, ещё, ещё… этого было мало, мало, мало! К десяти годам вся наша деревня и все рощи вокруг были мною обшарены, хобби всех жителей изучены, все байки местных старейшин услышаны. «Тогда-то меня и начали привлекать мореплаватели и горы».       Родители же даже подарили мне на одиннадцатый день рождения бумагу (она была дорогой очень, как три альпачьих ковра, как мешок какао-бобов, как на всю семью трёхнедельные ужины), чтобы у меня была возможность соорудить себе книгу и записать байки. Родители считали записывание и без того всем известного белибердой, глупостью, тратой времени, какое можно потратить на огород и подношения Предкам, но всё равно подарили бумагу. Разве это не доказательство того, что мой восторг прежде имел такую заразительную силу, что мог очаровать кого угодно? Мог свести с ума? Растопить самое сварливое сердце?       А теперь пусто.       Пусто! Пусто!       Я отталкиваюсь лопатками от стенки бочки. Ступни скользят по отполированному дну, колени подтягиваются к груди, позвоночник сводит, лишая меня на мгновение контроля над телом. И, без единого шороха или всплеска, я проваливаюсь в бездну. С головой ухожу под воду. Бум-м, и тишина в ушах становится ещё гуще.       Зато в груди от ложной невесомости сразу легче, я будто в утробе матери. Не дыша, я распахиваю глаза. Не вижу перед собой ничего. Лишь кромешный мрак. Наконец-то.       «Нет никакой разницы, хотели ли мои родные, чтобы у меня была жизнь без них, Еля, — думаю я, вперив глаза в чёрную воду. — Они уже ничего не решают. Я решаю».       Неужели не очевидно? Это же просто. У меня было время разложить пазл мироздания на составные части. Пару раз даже сидя в этой самой бочке, в этой самой хибаре. Вот:       У каждого должен быть дом (с настоящими окнами, не дыркой в крыше), где тебя ждут и где твоя душа ничего не боится. И у меня было такое место! С самого рождения, важное, нежное, как собственное тело! Место это мне было знакомо лучше, чем закат и рассвет. Там жила семья, лежали талисманы, удочки, наконечники стрелам и самодельные книги. Там было мне уготовано будущее — стезя мудреца-шамана, который изучает мир, а потом приносит на родину сказки.       Дом мой (как и причину изучать сказки, ибо зачем они мне, если некому их приносить после утомительных путешествий?) отняли мореплаватели Монтехо.       Но ведь никто не делает ничего без причины.       Причины ведут нас к судьбе.       Судьбу прядут Предки.       Значит, и дом отнять у меня распорядились Предки…       — Боги. — Выдохнув в воду, я гляжу, как пузырьки воздуха взмывают вверх, кружат разок и исчезают на поверхности бесследно, как прошлое. Но ведь и Предки отняли у меня будущее за что-то, так? Мне всегда верилось, что так. Что Вселенная устроена таким образом, что у тебя никогда не заберут ничего безосновательно. А если уж заберут, то дадут замену в разы лучше — это природный баланс, он нерушим, пока светит солнце.       Если же моя семья сгинула вместе с моим домом, выходит, на том свете им сейчас лучше, чем здесь. Баланс выдержан.       А раз моя жизнь до сих пор не кончена, дом не обретён, а моя душа всё ещё чего-то боится, то я…       — …не заслуживаю. — Я выдыхаю ещё раз. Пузырьки серебрятся во мраке и вновь всплывают, покидая меня, как родные.       Еля бы здесь сказал, что я жертва несчастного случая. Но я не жертва, Монтехо. Я отказываюсь быть жертвой. «Я шаман, я заслуживаю хотя бы этот титул за свои знания». И я знаю, что несчастные случаи — оправдание для слабаков, не понимающих пути Предков.       «В мире, что живом, что мёртвом, всё зависит от нас, Еля. От наших решений». Наш мир, как говорят, школа. Сансара. Фортуна. Квира ун’ча. «Боль познаний». Назови, как желаешь. Исход всегда один: если ты не проходишь урок в школе вовремя, играешься вместо того, чтобы слушать, то каждый следующий урок будет казаться сложнее. Домашние задания будут наслаиваться, собираться на углу стола стопкой, пока в один прекрасный день стопка не окажется такой высокой и шаткой, что рассыплется по всей комнате, как рассыпалось сегодня моё самообладание.       И тогда уже будет не разобрать, с какой стороны приниматься за дело. Ворох бумаг будет страшным. С рваными книгами и осколками. Есть вероятность среди них даже потеряться и задохнуться, как я от эмоций.       Вот тогда-то уроки и перестанут быть приключением, а станут твоим наказанием, как случилось со мною.       Мой первый урок, сон в Пещере Бабочек, предостережение о набеге Монтехо, — был провален, когда страх порицания вынудил о нём умолчать в деревне.       Второй урок, попытка защитить родных от убийц, — даже не состоялся, потому что те два года между сном и набегом, вместо того, чтобы учиться колдовать и сражаться, мне вздумалось сделать вид, что первого урока не было вовсе и попросту собирать книги.       Третий урок? Наверное, Марисела. Не ныне живущая, а её бабка в пятом колене, дочка Яси, моя племянница. Когда вместо того, чтобы хоть попробовать спасать её и всех её потомком до нынешней императрицы из рабства, хоть бы отважно умереть в попытках, мне захотелось малодушно прятаться в лесах в одиночку, думать и от бессилия плакать.       Четвёртый урок — одиночество. Когда слёзы закончились и больше не появились. Апатия. Меланхолия. Пустота от осознания, что обо мне уже все даже забыли. В конце концов, этот дрянной дом, построенный посреди Митнала, как склеп, где мне не удалось сдохнуть!       И пятый урок. Любовь Елисея Монтехо, которая его губит. У меня и это не получилось: не вышло убедить его меня бросить.       — Ло!       «Еля?»       «Лоретто?» — Да, это всё ещё моё имя. Оно гулко разносится в толще воды, и сначала мне чудится, это моя мысль, которая отбилась от стада и ко мне нехотя, хромающе возвращается…       Однако потом над головой появляются блики света. Они освещают мои кривые от искажения в воде, колени. Ко мне ныряет рука — чистая, бледнокожая. Она тянется сверху, как ангел с небес, чтобы выдернуть меня из утробы.       Прежде, чем Еля успеет ухватить меня за плечо, я отталкиваюсь от дна бочки и резко выныриваю. Елисей, ойкнув, отшатывается, когда я встаю во весь рост, окатив его брызгами. Свет из распахнутого кукурузного полога тут же снова жжёт глаза, я щурюсь, сплёвывая воду, трясу головой, смахивая с лица прилипшие волосы.       Еля глядит на меня не то в панике, не то в благоговении. Глаза у него круглые, будто от ужаса, но, если знать Елисея, можно догадаться, что это совсем не ужас. Нет, так выглядит на его лице жалость. Буйная, с пропиткой из влюблённого обожествления и сахарной крошкой из упрямства. Это та его голодная жажда броситься меня защищать в ущерб себе, какую он подцепил от меня ведь, определено. «Плохая повадка, Еля. Очень». — Мне хочется прикрыться, чтобы своим обнажённым видом не разжигать Елино сердце, но я не двигаюсь.       Невысказанная ласка и тревога мелькают на лице Ели ещё пару раз, он пробегает взором по моему мокрому торсу, волосам, вспухшей шее… Жалость угасает, возвращая Монтеховским чертам спокойное и слегка смущённое выражение, когда я смотрю на него, но так и не говорю ни слова.       — Я забыл, что в Митнале дышать не надо, — помедлив, признаётся Еля. — Прости. — Потянувшись было языком облизать вспоротую губу, он вспоминает моё наставление и тогда просто опускает подбородок. Утыкается взглядом в пол, не выдержав моей нервирующей, фарфоровой неподвижности. — Тихо тут было очень, Ло… Я ждал, ждал, потом заглянул, а тебя нет. Я заглянул в бочку, и ты сидишь там вообще неподвижно, глаза в воде нараспашку и не мигают… бр-р, как у утопленника.       «Я и есть утопленник».       — Я моюсь так, — отвечаю я глухо.       Еля кивает.       — Не буду докучать тогда. Жду тебя. — Натянуто улыбнувшись напоследок, он выходит из ванны и закрывает за собой полог. Снова воцаряется более-менее сносная полумгла.       Глядя на то место, где только что стоял Еля, я медлю ещё какое-то время. Вода на теле не сохнет, лишь лениво, нехотя, как взбитые сливки, стекает вниз по хребту.       «Жду тебя…» — Пожалуй, мы с Елей всё же в чём-то похожи. Поэтому он думает, что я его родственная душа, и всюду меня ждёт. «Мне тоже пришлось тебя ждать, Монтехо. Четыре с лишним столетия. Зря только».       Да, мы с Елей похожи. Но это обман. Мы оба молоды, но он юн в своём мире, а я мамонтёнок, забытый во льду. Мы оба стремимся сделать мир лучше, но для Ели лучшее — равенство всех людей, а я давно знаю, что поистине равные все только при смерти. Нам обоим нужна цель, чтобы не сойти с ума, да, но если Елисею достаточно просто указать путь и он, коль доверяет тебе, то пойдёт по тому пути беззаветно… а я беззаветно только вру. У Ели в голове вихрь фантазий, а у меня каша из несбывшихся ожиданий.       До встречи с Елей во мне цвела твёрдая уверенность в том, что Предки ждут от меня мести роду Монтехо. В этом будет мой последний урок, финальное испытание, которое искупит все прошлые ошибки. Что, если я уничтожу Монтехо, как они уничтожили всё моё племя, то это принесёт мне удовлетворение, а за ним и счастье. Умерев же от рук того же врага, что и мои родные, моя душа попадёт в тот же загробный мир павших насильно, что и их души. А счастье моё преобразится в энергию, как говорили, старейшины, и эта энергия позволит мне спасти души родных от вечных мучений в горе, с каким они сами сгинули.       А потом месть свершилась. Елисей Монтехо стал своим же врагом. Шаманом. Но освободить, убить меня его руками Предки почему-то не пожелали.       Тогда мне показалось, что они хотят научить меня ещё и покорности. Чтобы моя душа не зазналась из-за своей победы. Тем более, смерть с ошейником, в плену Кайла, тоже вполне себе смерть от рук Монтехо. Значит, должно сработать и отправить мою душу в нужный загробный мир тоже. Нужно лишь подождать ещё немного. Но снова не вышло! Кайл убивать отказался тоже!       Что тогда? Предки хотят, чтобы моя душа наверстала все те годы рабства, что выпали Мариселе, а мне удавалось скрываться? Ладно. Я буду рабом Елисея. Буду его собакой. Пока рядом Монтехо, рано или поздно я сдохну. Сдохну же, верно?..       Но зачем тогда Предки распорядились вновь дать мне выбор? Зачем Меня выпустили из-под замка и позволили уйти свободным человеком? Куда мне идти? Ладно. Наверное, моя душа не достойна счастья, подумалось мне. А Еля не достоин моей мести. Портить ему жизнь тоже было ошибкой. Значит, надо это исправить. Спасти моего Монтехо. Надеть маску, носки и пододеяльник и напугать на улицах Кабракана вандалов, чтобы те покалечили меня, а не Елю. Так я не попаду в нужный загробный мир, но… хотя бы обрету покой.       Однако Предки не приняли и эту жертву. Позволили мне вернуться в Митнал вместе с Елей, где мои мысли снова ясны и пусты и позволяют рассуждать обо всём этом. С меня даже сняли ошейник! Так кто я? Елин раб?       Или после стольких веков ошибок моя душа испорчена насовсем?       Я больше не человек?       Демон.       «Жду тебя…»       Вздохнув, я выбираюсь из бочки. Наспех чищу зубы. Иду к халатам, наваленным в углу банной. Не вытираясь, натягиваю тот, что ближе. Он оказывается даже не рваным, но синим — почти как все мои тик’альские мантии. Цвет теперь преследует меня, что за вздор?       А вот гребень найти сразу не получается. Приходится копаться в сундуке, спихивать с него таз, греметь ржавыми петлями крышки. Свечи, заколки, страница гриммуара, украденного у одной ведьмы… где сам гриммуар?.. И где гребень…       «Жду тебя…»       Жаль, вся моя теория о балансе и судьбе, сотканной руками Предков, рухнула как и нынешний план быстро найти гребень. Теперь уже окончательно всё рухнуло. Все мои расчёты были пафосной ересью, очевидно. Ибо мной было сделано всё, чтобы искупить вину за не пройдённые уроки, и даже у Елисея Монтехо есть всё, чтобы жить счастливо без гнёта Кайла и моей вспухшей шеи!       Почему тогда ничего не работает?       — Чего вам неймётся, Предки? — шиплю я, разгребая в сундуке пыльные связки ниток. — Я уже даже не прошу за свои труды благородной смерти! Сожгите меня на костре заживо, я не пророню ни слезинки! — Но нет же, Предки прядут мою жизнь без кончины… Кайлу (который может) убить меня не позволяет Еля; бандиты на улице (для которых я никто, для которых убить безликого прохожего должно быть раз плюнуть) меня вообще испугались. А самостоятельно распрощаться с жизнью мне нельзя, ведь тогда я точно родных никогда не увижу. Но продолжать верить…       — …нет никакого смысла.       Гребень наконец-то отыскивается. На самом дне, пакость мелкая. Он вырезан из панциря черепахи, как мне сказали на рынке когда-то, и оттого такой тёмный, что сливается с железными заклёпками сундука.       Сжав гладкий гребешок в руке, я выпрямляюсь во весь рост и по инерции тянусь расчесать свои длинные волосы, а наталкиваюсь вместо них… на воздух. Инстинктивный испуг сжимает сердце на миг. А потом я вспоминаю, что волосы у меня просто тоже отняли. Кайл забрал мои волосы вместо моей крови. «Моей жизни цена — копна волосни», — забавно.       «Пора признать, что не получишь того, чего хочешь, Лоло, — откликается вдруг в душе что-то, на сей раз голосом отца. Нет, он никогда не стыдил меня, но всегда, не смягчая, говорил неприглядную правду, даже когда это обидно. — И чем больше ты стараешься, тем только хуже выходит».       — Тогда лучше… — я сглатываю. — Я не буду делать ничего?       «Лучше не лезь с удочкой в водоём, если в нём нет рыбы. Только увязнешь».       — Точно. Не буду, — я всегда соглашаюсь с папой.       Рука вздрагивает, и, воткнув гребень в колтун волос на затылке, я вновь замираю посреди ванной. Остриженные волосы уже даже не жалко, но я замечаю теперь, что рука у меня трясётся. Не болит, но в кулак не сжимается. Кайл наступил мне на кисть ботинком, когда мы подрались на складе, и не слабо так придавил, наверное. Кости вроде бы целы, пальцы сгибаются, если делать это осторожно, и если что-то и вывихнулось, то само собой вправилось обратно. Но рука плохо слушается. От любого движения, как в конвульсиях, дёргается. И вся какая-то синюшняя в цвет халата… Да и волосы стоило расчёсывать прежде, чем мочить — теперь они отмылись от грязи, но и слиплись на макушке намертво, точно мочалка.       — Может, выдрать все с корнем? На лысо?       Папа больше не отвечает.       На самом-то деле я не помню папин голос, не помню, как назывались мамины талисманы. Но помню, что папин редкий смех пробуждал во мне желание улыбнуться, а тяжесть маминого талисмана на моей шее — чувствовать себя под защитой. Я помню, как улыбаться и где искать ракушки для тех талисманов… Но зачем мне знания о папином смехе, если его не обнять, и о талисманах, которые без мамы не работают? В этом же нет никакого смысла.       Сейчас, в тишине, без единой надежды, мне вдруг впервые приходит в голову трезвая мысль: именно этого от меня и ожидал папа. Вот, в чём для него был смысл. Он всегда говорил грубости. Пусть и честные, но слышать их было больно. «Лучше не лезь, не болтай, не трогай…» — и говорил он их, потому что знал, что мне будет больно. Предостерегал. Защищал, как умеет. Из всех его детей у меня было самое слабое здоровье и самые смелые амбиции стать шаманом. Несочетаемые характеристики. Может, поэтому родители и смотрели на меня с тревогой, когда мне удалось вернуться из Пещеры Чёрных бабочек? Они понимали, что такие, как я, не выживают. Догадывались, что я не проживу долго и каждой своей победой, смелея, я приближаю свою кончину. Мне едва ли дожить до совершеннолетия. Родители с ужасом каждый день ждали моей смерти.       — И посмотрите, кто из нас жив теперь? — я мрачно улыбаюсь своему отражению в зеркале. Улыбка выходит гримасой.       Папа был прав. «С самого начала лучше было не делать ничего».       Ведь делалось, а что в итоге? Еля рано или поздно не выдержит моих безумств, найдёт себе новое увлечение, а меня с облегчением забудет. И что тогда мне останется? Ни мести, ни рабства, ни покоя. Пустой мир, наводнённый лекарями и липкими песо. Кактусами и холодными, ворованными завтраками. Где меня будут насиловать, бить и сажать на цепи. Одиночество вновь станет единственным спасением.       Раньше мне казалось, что проблема во мне. Ибо, если моя слабость побудила в Монтехо жестокость и моя туника возбудила лекаря… я могу научиться силе и не носить туники. Всё исправить. Мир мне подвластен.       А оказывается, я ничего не могу исправить.       Я снова буду прятаться от людей и своего отчаяния в Митнале, как прежде. Зная, что это делает всё только хуже, но не зная, как поступить иначе. Это как медленно засыпать на морозе. Поначалу кажется, всё в порядке, можно в любой момент пробудиться, растереть руки, согреться, а потом… вдруг понимаешь, что уже шевелиться почти не в силах.       Я снова натаскаю в этот дом мусора и буду просто лежать в гамаке часами, днями, месяцами в апатии… Есть тут не нужно, в туалет ходить тоже. Здесь не ощущаешь течения времени, даже солнце тут не садится! Идеальное место, чтоб имитировать смерть. А большее мне и не светит.       Отец хотя бы был честен. Мир, что меня ожидает впереди, после Ели, не будет честен.       — Ло? — раздаётся опять в этот момент голос Елисея за кукурузным пологом. Будто чувствуя, будто что-то зная. — Опять у тебя там тихо… Тебе точно не нужна помощь?       «…ничего не делать». Оставив сундук открытым, а гребень торчащим из колтуна на макушки, я ступаю ему навстречу.       «Нет никакой разницы, хотели ли бы мои родные, чтобы у меня была жизнь без них или нет, Еля. Потому что я не люблю эту жизнь. Она не нужна мне». — Вот, ответ, который я ищу уже четыре столетия найден. Наконец-то. Он не приносит мне долгожданной свободы, правда. Он не стоил мучений и сидения в бочке.       Я уже даже открываю рот, чтобы ответ свой озвучить, откликнуться на тот вопрос Елисея, на котором прервалась наша беседа. Откидываю кукурузный полог. Набираю в лёгкие воздух… Но вижу того самого Елисея, стоящего посреди залитой светом комнаты с банкой консервы, в которой торчат ножницы. Он улыбается мне своей беззаботной улыбкой.       И по неизвестным причинам с моих губ срывается лишь:       — Расчеши мне волосы?