Будь мы мятежниками...

      (Елисей)              Пока Ло моется, я нахожу на столе банку консервированных перцев.       В животе начинает урчать. И у меня появляется идея поискать другую в доме еду. Не сидеть и подслушивать же, как извращенец? Тем более, Ло всё равно не издаёт ни звука, ныкается в своей бочке, скукожившись, как креветка. Такое Тэйеново поведение и так сбивает с толку, и я не хочу маяться и накручивать себя, как обычно. Да и мы оба не ели нормально с тех пор, как покинули Тик’аль — пора набираться силы.       Съестное найти оказывается сложнее, чем я рассчитывал.       После устроенного Ло погрома приходится сначала подметать пол от осколков и выпотрошенного из подушки сена, собирать разорванные книги, банки и разлетевшиеся по углам ароматические апельсиновые палочки. Пятно от пролитого вина до неуюта напоминает мне кровь, но оттереть его не получается ни тряпкой, ни аурой. Поэтому, подумав, я прикрываю отливающие багрянцем разводы своей грязной рубахой, как ковриком.       За делами нахлынывает усталость. Тут я вспоминаю о куриной косточке с вырезанным на ней Узлом, возвращающим в Митнале живым живые чувства, — наверное, в ней причина.       И ещё невесть сколько приходится копошиться в собранном мусоре в поисках той самой кости. При мысли о курицах мне теперь каждый раз вспоминается советник Супай и его взрывающиеся на тик’альской площади, набитые магией, воняющие гнилью птицы… Подташнивает. Поэтому, отыскав побрякушку, я спешу вынести её за пределы дома, где она не будет действовать на меня так ярко.       Как только я открываю входную дверь и Узел выскальзывает из моих рук, бесшумно падая на чёрную, каменную землю прямо под порогом снаружи, ощущение тяжести в мышцах сразу улетучивается. Я с облегчением выдыхаю, потягиваюсь… и вдруг отчётливо слышу стук.       «Куратор из бочки вылез?» — первая мысль. Однако ванная располагается с другой стороны, понимаю я почти тут же. Да и шорох больше похож на поступь ботинок, ритмичный и твёрдый, будто кто-то разгуливает вокруг хижины.       Насторожившись, я замираю в дверном проёме.       Холодок пробегает у меня между лопаток. «Местный хищник снуёт в потёмках? Призрак? Чинди? — невольно начинают нестись мысли, заставляя сжимать в кулаки руки. — Материализовавшиеся Предки, с которыми Тэйен постоянно в момент душевных тревог спорит?» Но в речи Ло не было ничего о хищниках или оживающий Предках… И вряд ли кто-то выследил нас от самого Кабракана — мы бы с Ло заметили. Ну, куратор бы заметил… Правда? В отличие от моих глаза, Лореттовы видят Митнал в дневном свете, а значит, узрели бы и погоню.       Сглотнув, я выгибаю шею и устремляю глаза к углу дома, откуда доносится дребезжание.       — Эй?.. — зову негромко.       Стук резко стихает.       Я жду ещё пару мгновений, напрягаясь сильнее, впиваюсь ногтями в ладони, но ничего не происходит. И от этого тревога моя лишь нарастает в ожидании уже обещанного, но не последовавшего удара. Холод по спине расползается.       — Я вооружён магией, — говорю я тогда в пустоту, понизив голос. Почему бить Кайла и всех его прихвостней с пистолетами было совсем не страшно, а тут шорох в темноте меня стесняет? — А ещё я отбит мозгами! Слышишь? Попробуешь напасть, пожалеешь.       Тихо.       И теперь мне кажется, что всё померещилось. Что я схожу с ума, как куратор.       Чертыхнувшись, я ещё раз пробегаю взглядом по земле у дома и силуэтам деревьев, тянущихся всюду до самого горизонта, но конечно же, ничего не вижу помимо сотни оттенков мглы. Вдалеке разве что что-то сереет, как грязное пятно на картине, и догадываюсь, это тусклый свет одного из чинди, который, однако, ко мне не спешит теперь приближаться. Видимо, весь дом для этих неупокоенных душ пропах Лореттовым присутствием, и из-за этого они не могут ко мне подобраться. «Ло для призраков — как чеснок для вампира в сказке», — думаю я, усмехнувшись. Забавно.       Что ж, если чинди решили меня выманить из моей чесночной цитадели, я больше не куплюсь на их козни. Неважно, образ какой мечты они мне на сей раз покажут. И я уже собираюсь закрыть дверь. Отворачиваюсь, расслабляюсь, но — боковое зрение цепляется за что-то. Я вновь замираю. Мой собственный силуэт на пороге загораживает просачивающийся наружу из дома свет, а выходить в лес, за пределы Лореттовых защитных чар, было бы сейчас глупо. Однако даже со своего места на пороге я вижу, что на углу дома, там, откуда исходил странный шорох, сейчас явственно что-то валяется. И это больше куриной кости.       Я сужаю глаза. Вцепившись в ручку входной двери, чтобы успеть её резко захлопнуть, нервно вглядываюсь и щурюсь. Смотрю и смотрю, до выступающих слёз, не моргая, и в какой-то момент мне начинает чудиться, что я вижу среди неровностей на чёрной земле очертания такой же чёрной книги.       «Книга сбежала, учуяв, как мой куратор рвёт её собратьев», — выдаёт любящий дурацкие, быстрые выводы разум.       Только, может, книга бы и сбежала, если бы в доме Ло хотя бы имелись окна, через которые эта книга могла вылететь ненароком, например, от пинка в порыве Лореттова гнева.       И если бы я бы и впрямь видел сейчас обычную старую книгу, каких в доме куча.       Однако, чем дольше я присматриваюсь, тем отчётливее четырёхугольник, выглядывающий из-за угла, как дохлая крыса, походит в моём воображении на замаранный кровью, кожаный переплёт журнала Монтехо — того самого, который я однажды по незнанию выкинул в аурный портал в Тик’альской библиотеке.       Я опять напрягаюсь. «Не померещилось, значит». Я не схожу с ума, но… может, лучше сошёл бы? Что означает книга? С чего чинди решили, что моя мечта — вонючий журнал моего злобного предка? Что я пойду за ним, когда не пошёл даже за идеальным образом Ло в белоснежно-свадебной мантии? «Или теперь меня так запугивают в знак мести? Хотят сожрать меня не счастьем, так страхом? И для чинди вообще нормально превращаться в неодушевлённые предметы?..»       В любом случае не нравится мне это.       — Я давно знаю от Лоретто, что всё, что попадает в аурные порталы, исчезает бесследно! — сердито цежу я сквозь зубы, зыркнув на книгу. — Не обманешь. — И, не мешкая больше, захлопываю дверь.       Замка́ у Ло нет, только хлипенькая щеколда, чтобы криво установленная створка не отворялась сама и не скрипела. Так что, наглухо затянув щеколду, я черчу на ней ещё и пару силовых Узлов, дополняя их чертой ощущений — эдакой сигнализацией. На всякий случай. Если кто-то чужой прикоснётся к ручке двери или попытается пробраться в дом, я почувствую это как прикосновение к собственному телу.       Немного успокоившись, я оглядываю дом. Внутри ничего не изменилось. Слава Предкам.       Тэйен, правда, по-прежнему не издаёт в ванной ни звука…       — Ло? — окликаю я, скидывая с плеч плед, что куратор натянул на меня, прежде чем отправиться мыться. — Опять у тебя там тихо… Тебе точно не нужна помощь? — «Тебя же не украли Предки?»       Ответа мне нет.       Но из ванной вскоре доносится мягкая поступь босых ног, какую я ни с кем не спутаю, и это уже лучше. Уютнее. Обыденнее. Теплее под сердцем. Кивнув самому себе, окончательно сбросив одолевшее наваждение, я вновь принимаюсь рыться на полках в поисках еды и убеждаю себя в том, что книга снаружи дома мне всё-таки померещилась.       Ну и что с того, что я в крошечном, давным-давно наспех сколоченном недосарае, посреди бескрайнего, безжизненного леса, мёртвых душ и вечного мрака? Что с того, что если я выйду из дома один и заблужусь, никогда из Митнала не найду дорогу до дома? Подумаешь, в помощь мне лишь куриные кости и Ло, чья сила воли нынче тоньше пергамента? Мелочи! Бывало и хуже. А если б кто-то хотел напасть — уже бы это сделал, верно? Возможностей, когда мы с Тэйен не начеку, было уже предостаточно.       — И я просто не выйду один из дома, — повторяю себе я, изучая заодно коробку с горшками. Поразительно, но сортировка вещей и впрямь помогает отпугнуть все неприятные видения и мысли. Наверное, поэтому куратор так старательно прибирался, когда мы только прибыли.       Спустя, по ощущениям, целый час я снова спокоен и наконец добиваюсь желаемого.       Когда Ло своей привычной, лёгкой походкой вновь ступает по деревянному настилу в ванной, у меня есть кусочек инжирного хлеба, найденный в одном из горшков, и почти целый кувшин сока из гранадиллы. А ещё в груде мешочков с семенами завалялись кулёк солёных сача инчи, бутыль масла с какими-то чересчур пахучими для мёртвого мира специями и — о чудо — севиче из белой рыбы. «И оно даже не стухло!» — меня пронимает такая радость, что я чуть не подпрыгиваю, когда вижу находку. Есть хочется жутко. Награда. Рыба, маринованная в вине с лаймом, миска с какой у Ло покоилась просто-напросто на верхней полке, как икона.       Впервые я благодарен, что мы в Митнале. «Без времени и тараканов». В Кабракане такая бы завоняла за час, да и стоила бы целое состояние — даже в шаманском Тик’але севиче считается деликатесом и подаётся только по праздникам, на которые меня за мою чересчур короткую шаманскую жизнь пока ни разу не приглашали.       Не так уж и плохо проходили тут у Лоретто отшельнические годы, получается?       «Почему только моему куратору вздумалось коллекционировать всю эту еду, но как будто ни разу к ней не прикоснуться?»       Давясь слюнями и дожёвывая очередной инчи в предвкушении нашего пира, когда Ло ходит по ванне всё бодрее, я спешно пытаюсь доделать последний штрих. В закутке под гамаком всё-таки завалялась одна обыкновенная свечка, хоть куратор и утверждал, что их нет. Поэтому я зажигаю свечу. Приглушаю Узел света на потолке, дабы обстановка ещё больше располагала к покою. Тут же вспоминается, как я вот так же добывал еду и зажигал свечку, когда Марисела вонзила кинжал Ло в плечо, а Ло вздумалось прятаться от меня всю ночь в ванной: в тот раз ни поговорить, ни поужинать вместе у нас не получилось, так что на сей раз я учту ошибки и сделаю всё, чтобы всё сложилось как надо.       «Надо дать куратору почувствовать, что он в безопасности. И не уснуть, не дождавшись».       Однако спать — на удивление — мне не хочется ни капли. И я жду и жду, пока Лоретто, как всегда, очень долго возится в ванной, скрипит ржавым сундуком и бормочит себе под нос что-то.       Когда упорно хочешь чего-то, достижение, говорят, вдвойне слаще. Очевидно, поэтому, несмотря на то странное, нездоровое бормотание, я не могу сдержать улыбку, когда Ло из ванной выходит.       Тэйен молча протискивается меж стеблей шторки и появляется в комнате бесшумно, как кошка. Если бы я отвернулся на миг, даже бы не заметил. Зато, как только мои глаза замирают на Ло, я не могу уже отвернуться.       Вода вкупе со временем, потраченным на себя, пошли Лоретто на пользу. Засохшая кровь и грязь с тела смыты. Свежий халат вместо драной мантии скрывает Лореттову новоприобретённую худобу и почти все ссадины, а там, где их всё же видно, — на груди, запястьях и коленях, — вполне теперь можно найти уцелевшую кожу. Вопреки всем пережитым невзгодам, она выглядит такой же нежной, как прежде. Веки у Ло больше не красные и не опухшие. Плечи не дёргаются. Куратор будто стёр с себя все лишние, зудящие эмоции, чуточку успокоился и осмелел, отыскав под слоями пыли своё умеющее дышать тело.       Единственное, что смущает меня, — гребень. Он торчит у Ло в мокрых волосах на затылке, как ножницы из консервной банки, с которой я до сих пор воюю. Но, может быть, так и надо? Может, с гребнем удобно, и это такая заколка.       — Я нам ужин сварганил, как тебе?       — Расчеши мне волосы?       Наши голоса сливаются воедино, мы оба замираем, уставившись друг на друга. Две как будто вполне домашние фразы, но я отчего-то теряюсь. Я ждал чего угодно: нового порыва гнева от Ло или, напротив, новой безликой, фригидной покорности, ссоры, молчания и нервного смеха, — но никак не просьбы. Ни разу куратор не просил у меня помощи, тем более с волосами. Наоборот даже, обычно при любом удобном случае напоминал, чтобы трогать их я не смел. Я растерянно моргаю, но Ло лишь продолжает смотреть на меня с бесхитростным выжиданием, как ребёнок. Слова назад не забирает.       — А. Я… Да, конечно. — Вытерев об свой халат руки, я поспешно отставляю банку консервы. Хватаю перевёрнутый ящик, что служит табуретом, чтобы поставить его поближе, киваю: — Садись, так…       Не дослушав и, разумеется, не поняв, Ло подходит и опускается прямо на пол. Устраивается на свои поджатые пятки, поворачивается спиной и подставляет мне колтун в волосах на макушке, точно я парикмахер для нищих.       «Хорошо, что я битое стекло успел убрать», — думаю, нахмурившись. Мне ничего не остаётся, как усесться на ящик самому. Раздвинуть пошире ноги, чтоб куратор оказался у меня меж коленей, и вытянуть руки.       Ло не комментирует мою позу, не торопит. Так что я тоже молчу, осматриваю предстоящую работу. В свете отблесков свечи Тэйеновы влажные, чёрные пряди блестят, как драгоценный оникс, но и торчат в разные стороны, как перья промокшей вороны. Неровно, грубо обрезанные, волосы липнут кончиками к Лореттовой шее, пряча на ней синяк от ошейника, что внешне придаёт куратору неуязвимый ухоженный облик. Однако в то же время, чуть выше, другие пряди склеились пучками над ушами, — словно где-то в них запутались невидимые репейники, — и это совсем не красиво.       Если честно, не уверен, можно ли спасти всё то, что осталось от Лореттовой причёски. С другой стороны, мне что, сдаться? Нет, это всё равно что лишить Первокровную последнего. Всё равно что отдать победу, власть над душой Ло, как и над волосами, Кайлу. «А Ло в меня верит, раз доверяет».       Прикусив язык, чтобы не выдать безнадёжного вздоха, я начинаю невесомо вести ладонью по колтуну на макушке, чтобы найти конец этого клубка ниток. Те всё ещё шелковистые, точно, как я и помню. «Ты навсегда Лоретто», — думаю я, мысленно улыбнувшись. И берусь прочёсывать волосы на затылке пальцами, как крупной расчёской, разбирая космы на прядки помельче, прежде чем выдёргивать явно силой вогнанный в колтун гребень.       — Может, пока перекусишь? — предлагаю, когда тишина между нами становится слишком тягучей. Хочется понять, что у Ло на душе, а безмолвие не помогает. — Чтоб не скучать, пока я делаю дело?       Ло не шевелится, на еду не смотрит.       — Нет аппетита, — говорит после паузы. Я ощущаю, как Ло помаленьку расслабляется от моих прикосновенией к своей голове, голос становится мягче. — И тебе налегать на еду не советую. Пока мы в Митнале, ничего в желудке не переварится и ты не почувствуешь, как объешься. Переешь, потом, в мире живых, будет плохо.       — Но я хочу есть.       — Это самовнушение.       — Разве не аппетитно пахнет?       — Вообще не пахнет. Тебе кажется, что должно, вот мозг и играет. «Играет? Значит, и с книгой снаружи дома было так же? Её не было вовсе, а мне хотелось найти на пустом месте загадку, чтоб не помирать от скуки?» — но я не спрашиваю. Лучше не тревожить куратора моей паранойей.       Тем временем Ло опускает плечи, и халат топорщится на Лореттовой спине, чуть сползая, обнажая выпирающий верхний позвонок. В полумраке синяк на нём похож на чернильную кляксу. Всё перебирая Лореттовы волосы одной рукой, другой я, особо не задумываясь, тянусь кончиком пальца по кровоподтёку — неуверенно, едва касаясь, так как кажется, что Ло будет против, сочтёт мою инициативу за жалость. Аура мерцает на моём пальце одной-единственной искрой, расползается по Лореттовой коже, будто бы впитываясь… и синяк проходит. Остаётся лишь невинно-нетронутая, смуглая, бархатистая кожа.       Удовлетворившись, я улыбаюсь уже взаправду.       — Даже севиче не будешь? — пробую снова. — Это же вкусно. Как у тебя могла порция такой редкости заваляться?       Ло пожимает одним плечом, поправляя халат.       — Это не для еды. Подношение. Предкам. Мне когда-то думалось, что если не на молитвы, так на дары они мне откликнутся… бесполезно. За домом стоит ещё пару мисок. Никто их не ест. Бери, если хочешь.       «А книга снаружи могла быть подношением? Муляжом журнала Монтехо?..»       Однако теперь меня больше волнуют Лореттовы синяки и их лечение. Чтобы получше разглядеть Тэйенову шею, я смахиваю с неё мокрые прядки.       — А ещё я нашёл у тебя маленький суккулент, — говорю, будто бы невзначай взмахом руки указывая на стол, чтобы куратор повернулся и подставил моим аурным пальцам шею. — Он, видно, упал, когда ты… когда всё падало. Горшочек треснул. Я починил магией, но место трещины всё равно было видно. Поэтому я подкрасил фломастером сверху. Это тоже для подношений? Тебе он дорог?       Ло замирает. С совсем уже не расслабленным спокойствием, скорее хладнокровием, медленно поворачивает голову к столу. Сидя у Ло за спиной, я не вижу Лореттова выражения лица, но если судить по напрягшейся осанке, цветок для Ло что-то и впрямь значит.       Я жду. Лоретто затяжно, пристально смотрит на стол, на еду и на горшочек, на котором я нарисовал улыбающуюся рожицу. Куратор в ответ не улыбается. Наоборот, кажется, даже затаивает дыхание, словно встретив врага, но не понимая, помнит ли тот его спустя многие годы и стоит ли ситуация паники.       — Это кактус, — говорит Ло в итоге сухо. И отворачивается, снова вперив взгляд в стену напротив. До ссадин на шее я дотянуться не успеваю.       — А разница? — интересуюсь я разочарованно. — Ма дома называет такие суккулентами.       — Все кактусы суккуленты, но не все суккуленты кактусы.       — Это как все шаманы люди, но не все люди шаманы?       Ло кивает. Гребень на макушке покачивается, и он отчего-то ощущается мне похожим на оружие пыток.       Разговор не клеится, и опять воцаряется тишина на какое-то время.       Всё боясь дёргать за гребень, я ощупываю колтун, из которого тот торчит, снова. Клянусь, если судить по внешнему виду, птичье гнездо разобрать на отдельные ветки проще.       — Возьми масло, — подсказывает Ло, точно чувствуя мою смуту.       — Но оно со специями.       — Хуже не будет.       — Но…       — Или ножницы и просто отрежь всё.       — Вырезать у тебя на макушке проплешину? Ты серьёзно?       — Серьёзно. — Ло выговаривает слово так, как ставят точку.       «Ясно, вот поэтому разговор и не клеится. Лучше масло». — Я встаю с табурета и иду за бутылью масла, в которое собирался макать перцы. В итоге макаю пальцы. Возвращаясь, отпихиваю табурет, чтобы просто встать у Ло за спиной на колени, — чтобы мы были на равных, — и в этот миг мои глаза вдруг видят картину цельной: Ло. Сидит невозмутимо и бесстрастно, как самый послушный ученик в школе. Слушает невидимый урок или смотрит на незримый мир — глаза устремлены в стену. В этот момент в теле Ло нет той отстранённой неподвижности, присущей мраморным статуям, какая имела место на площади в Тик'але перед взбесившимся Кайлом или когда я неожиданно полез целоваться в пекарне и шокировал этим… Нет страха, напускной гордости или даже печали. Отнюдь. Ло просто сидит очень-очень тихо, сложив на коленях руки, словно спит с открытыми глазами. Как гора выплеснувшего всю лаву вулкана или море без шторма.       Отчего-то я почти уверен, что в голове у Ло в этот миг тоже штиль. Конечно, так бывает после взрыва эмоций, какие пришлось испытать Ло с лихвой в последнее время, но это не настоящее спокойствие всё же. Это уставшая сила, которой нет равных. Не огранённый алмаз. Гром без тучи. Может, таков удел любой души, прожившей достаточно долго и потерявшей смысл спешки, — она перестаёт ощущать время. Ло можно растормошить, разозлить, напугать… Но если не происходит ничего, то и Лоретто не движется. Море засыпает. Я буду носиться вокруг кругами, собирать тарелки с едой, драить полы, орать через дверь на чинди… Мир будет меняться, пыль ложиться слоями. А Ло не изменится и даже не заметит, как проходят десятилетия.       Подозреваю, именно так и прошли годы Ло в ожидании меня и мести Монтехо. Разумеется, Тэйен не признается — но именно это состояние для Ло всего противнее и всего роднее.       «Интересно, как влюбить в себя море?»       Опустившись за спиной у сидящего куратором на колени, я принимаюсь втирать в спутанные волосы Ло масло. Теперь мне тоже кажется, что масло вовсе не пахнет, и мой мозг всё прежде придумал. Зато теперь мне назойливо кажется, что от Ло пахнет морем. Я никогда даже не был на море в жизни, но Лореттова тихая, доверчивая, всезнающая близость… она как солёный ветер, и омывающий, и щиплющий кожу.       Хорошо, что смоченные маслом, Тэйеновы волосы и впрямь становятся податливее, иначе бы я замечтался о море окончательно и случайно наколдовал нам целый бассейн. А так мне удаётся расправить волосы за Лореттовым правым ухом, и остаётся самое сложное, что переключает моё внимание.       Едва я прикасаюсь к гребню, вынимая тот наконец из колтуна, Ло вздрагивает.       — Ой. — Моё сердце пропускает удар. — Больно? — Я глажу Ло по макушке. — Прости, я буду осторожнее.       — Нет, — отзывается Лоретто. Не оборачивается, по-прежнему мне доверяет. И, помешкав, добавляет внезапно: — В последний раз к моим волосам так предприимчиво прикасалась Такота.       — Твоя сестра?       — Да.       — Расскажешь о ней что-нибудь?       Куратор едва слышно хмыкает, будто я спросил глупость, но через плечо я замечаю, как Ло теребит своими длинными пальцами подол своего халата. Перебирает складки ткани, как мысли. И впрямь размышляет над ответом.       Высвободившиеся из зубцов гребня прядки волос тем временем рассыпаются у Лоретто на затылке, но по большей части колтун всё ещё похож на заброшенный маленький муравейник. Дело идёт слишком медленно, и меня это начинает вгонять во фрустрацию. В то же время, правда, меня умиляет, что от каждого моего прикосновения Ло словно толику плавится. Тает. Прежде отрывистое дыхание становится ровным. И пальцы на ногах Ло больше не поджимает.       «Может, куратор просил меня вовсе не расчесать волосы? А успокоить?» — Я вдруг вспоминаю, как однажды целовал Ло за ухом, и как по всему тело у Ло от моих поцелуев бежали мурашки. Может, прикосновение к жестоко обрубленным волосам для Ло как лечебная мазь на шраме? В конце концов, я ведь давно знаю, что у Тэйен лишь две крайности: либо куратор вовсе к себе не подпускает, либо отдаётся без остатка.       А значит, и хрупкая душа Ло всецело в моих руках отныне.       Намазав и гребень маслом, ползая вокруг Ло на четвереньках, я принимаюсь аккуратно высвобождать из Лореттова колтуна прядки. И в то же время, будто случайно, провожу у Лоретто большим пальцем за ухом.       Ло вновь вздрагивает.       А затем вдруг хватает меня за руку.       Я готовлюсь к тому, что Ло возмутится, но вместо этого, вынув из моей руки гребень, Лоретто тянет меня к себе ближе и прижимается своей щекой — той, на которую мне самому недавно прилетела пощёчина — к моей ладони. Ло неспешно потирается об неё, как котёнок. Вздыхает. И теперь мурашки бегут по моему телу. Я вынужден прижаться к спине Ло грудью, чтобы не упасть и не вырвать для равновесия руку, и Ло откидывает назад голову, упираясь мне в кадык маслянистыми волосами.       — Прости меня, Монтехо, — говорит Ло, не прекращая ластиться скулой к моим измазанным маслом пальцам. С такого ракурса мне видно, что глаза у Ло полуприкрыты, ресницы в мерцающем свете свечи трепещут. — Прости за… — «Бардак в доме? Пощёчину? Скрытность? Слишком добрую месть роду Монтехо?» — Это. Всё. Я просто… Я…       — Всё в порядке, Ло.       — Нет. Я больше не знаю, что я такое. Не знаю, почему не могу себя контролировать, когда мне хочется на тебя срываться и злиться, а потом меня сжирает чувство вины, но у меня нет сил извиняться.       — Не извиняйся. — Крепко, как умею, я приобнимаю Ло свободной рукой за плечо с другой стороны. Ло расслабляется, горбится, вжимаясь в меня всем телом. На секунду мне чудится, Ло ничего не весит, только выпирающий позвоночник у Ло как камень.       Вместе мы усаживаемся в сумраке на пол, куратор вновь оказывается у меня между коленок, но на сей раз прижатым объятиями к паху. Я замечаю, как Ло сначала было елозит, будто инстинктивно почувствовав уязвимость, а потом, вспомнив, что я это я, резко обмякает.       Мы ничего не говорим больше друг другу. Но теперь тишина ощущается лёгкой, открытой, не пустотой, а взаимной свободой.       Подняв с пола гребень, я продолжаю распутывать оставшиеся в колтуне на волосах у Ло прядки.       Лоретто молчит, уложил свои локти мне на колени. Задумчиво выводит на моей правой коленке пальцем знак бесконечности, глядит на догорающую на столе свечку. А потом, когда я уже и не жду, отвечает на мой вопрос о сестре:       — У Такоты были волосы длиннее моих, — говорит Ло полушёпотом, как заветную тайну. — Щёки круглые, как у нашей матери. Она первая придумала называть меня Лоло, Еля. А ещё обожала птиц. Пела… Часто ходила в горы собирать орехи и заодно редкие перья, складывала их в большую деревянную вазу и всем дарила. Она была очень общительной. Любила праздники и порядок. Всегда ругалась на меня за разбитые тарелки и нестиранные пончо, но она меня этим даже в детстве не пугала. Нет, мы никогда взаправду не ссорились. — Ло качает головой, усмехаясь. — Когда наши родители были заняты урожаем, мы с сёстрами и братом им всегда помогали и сами стригли альпак. Ну, как стригли. Брат с сёстрами стригли. Моя задача, как самого младшего, была самой простой: собирать шерсть в корзины. Шерсть была такая мягкая-мягкая, знаешь… мне казалось, как небо. Так вот Такота всегда за этим следила, наказывая мне раскладывать шерсть по цвету, и если у меня всё получалось, как надо, то потом катала меня на спине у нашей самой большой альпаки Пикки.       Лоретто перестаёт водить пальцем по моей коленке.       — Наверное, поэтому мне все эти годы хотелось вернуться домой. Там было всё правильно, знаешь, Монтехо? Когда меня просили что-то сделать, мне нравилось это делать. А потом меня за это ещё и благодарили. И тоже было приятно.       — Ненавижу что-либо делать дома, — признаюсь я, вновь смазывая маслом гребень. — И мне даже спасибо не говорят.       — Может, вам стоит завести альпаку.       Слова срываются с губ Ло, кажется, машинально, вполне серьёзно. Почти сразу, однако, куратор понимает, что альпаки тут не при чём. И начинает себе под нос хмыкать. Я тоже не могу сдержаться, и мы смеёмся ещё невесть сколько. Веселит меня, пожалуй, даже не случайная шутка, а внезапный, всепоглощающий уют, с которым наш разговор сложился. Теперь я представляю наш дом в бескрайнем Митнале тёплым костром в темном лесу в походе.       На каком-то подсознательном, полувымышленном уровне, мне кажется, я всегда чувствую, когда со мной взаимны. Когда меня не просто видят или слышат, а именно чувствуют — моё настроение, мою радость и слабость. В такие моменты люди с тобой будто бы на одной волне и никогда не скажут чего-то, что заденет или обидит. Родители могут мне улыбаться, разговаривать, смотреть мне в глаза… но чаще всего я вижу, что они далеко-далёко в своих мыслях. Думают о делах и заботах, не обо мне. И я ощущаю себя одиноко.       С Ло всё не так. Ло может не смотреть мне в глаза, не отвечать или, напротив, поносить меня и ругаться… Но я всегда ощущаю, что Ло рядом. Каждый поступок у Ло от чистого сердца — скорее всего, именно поэтому месть куратора роду Монтехо вышла такой чересчур нежной и я влюбился. Значит, и семья у Ло была такой прекрасной, раз воспитала такого ребёнка, верно? Или все люди в детские годы Ло были прекрасны?.. Хочется верить.       — У Такоты была мечта, — продолжает Лоретто, начав перебирать теперь волосы, которые я распутал. Не проверять за мной работу, скорее благодарить, отдавая должное результату. — Она грезила выйти замуж за сына двоюродного брата вождя деревни. В ночь Дальних Предков у нас часто гадали, и Такота нагадала, что будет счастлива, если создаст большую семью. Яси, Аньяру и я были в отца, тонкие и упрямые, а Такота единственная из нас была похожа на мать — такая же круглолицая и азартная. Наверное, ещё и поэтому она считала, что будет хорошей матерью. Видела в этом свой дар.       Пауза, Ло перестаёт теребить волосы. Голос Ло становится тише, едва уловимее шёпота:       — Не знаю, почему она его выбрала. Говорила, что целеустремлённый и бесстрашный, и очень красивый. Инти’па чини. Горячий, как солнце. Хотя он и правда оказался горячим… В нашем племени, Еля, была традиция ходить в гости и как будто ненавязчиво так вот свататься. Когда Такота была в его доме, ей там очень понравилось, она была уверена, что он её выберет. И так ждала, когда он с семьёй навестит наш дом… и ему наш дом тоже понравился. Только он сказал, что хочет не Такоту. А меня.       Гребень в моих руках замирает.       — Но Такота даже тогда со мной не поссорилась, представляешь? — как ни в чём не бывало, продолжает Лоретто, всё глядя на пламя свечки. — Наоборот, сестра научила меня собирать волосы в косы так, чтобы они не мешали. Подбодрила. Даже лучше, сказала она, ведь раз он запал на тебя, Лоло, то когда он сил наберётся, обязательно придёт ко мне, а не к кому-то другому. Мы с тобой, как ни крути, одна семья, а значит, похожи, Лоло. Значит, он выбрал нас. Значит, лучше нас никого нет в деревне.       Отложив гребень, я сглатываю. В горле вдруг сухо, пусть я это, скорее всего и вообразил, как аромат севиче. Враз забыв о Лореттовых волосах, вытягиваю шею, чтобы выглянуть из-за спины Ло и увидеть лицо Ло хоть искоса. Рассказ Ло о своей счастливой семье теперь меня пугает.       Однако Лоретто словно не замечает моего смятения. Гипнотизирует пустым взглядом свечу, словно читая в ней прошлое, живя в нём. Свет мерцает в чёрных глазах Лоретто.       — Так странно, — говорит Лоретто, опять не дыша и хмурясь на пламя. — От моих родителей осталась моя душа. От Яси, старшей из нас, племянница. Марисела. А от Аньяру и Такоты, которая больше всех хотела… ничего как будто. Странно?       — Странно, Ло, — соглашаюсь я, подтягивая колени, чтоб переместиться и сесть рядом с куратором, посмотреть в глаза, — но… Погоди. Ты говоришь, сын двоюродного брата вождя выбрал тебя? В каком смысле? Я не понял.       Ло зыркает на меня краем глаза, раздражение наполняет зрачки.       — Всё ты понял. Люди занимаются сексом не только для того, чтобы строить семью. Даже ныне, когда магию мало кто понимает, все знают, что соитие — это ритуал. С любым. Это нормально. Он крепче почти любой, самой чистой ауры. Он может дарить чувство нужности, согревать ночью, поднимать настроение или просто заряжать силой… Что это, если не магия, Монтехо?       Я теряюсь с ответом, и Ло поджимает губы. Поступок недовольного учеником куратора.       — Тем более, у меня была другая мечта — стать шаманом. Такота это знала. Родители знали. Шаману не полагается любить кого-то одного до конца жизни, он принадлежит всему миру. Разве что… мне нельзя было пачкать своё тело подобной магией до первого испытания, до посвящения в шаманы, а я… — Ло отворачивается от меня, вычесанные волосы рассыпаются, скрывая от меня лицо сбоку. — Неважно. Секс не любовь, он ничего в ней не значит.       — Но это же...       — Хочешь заняться любовью?