Будь мы мятежниками...

✺✺✺ (Лоретто)       …По лесу мне пришлось бежать во тьме. Ноги от усталости подкашивались, от ссадин болело всё тело, шею всё ещё жгло. За одежду цеплялись ветки кустов, и ничего в ночи разглядеть нельзя было, лишь отблески пожара на месте деревни ещё освещали нам путь поначалу, но потом и они растворились, когда мы углубились в чащу. Но в глуши стало легче. Мне казалось, что жар гонится за мной. Крики умирающих родных и служанки, выпустившей нас из серебряной клетки. В противовес мыслям холод ночи казался почти что благословением.       Марисела бежать не могла. Хныкала и давилась соплями так, что её даже один раз стошнило. Она упала и больше не могла встать. Благо, в свои четыре годика она была лёгкой. Оказавшись у меня на руках, Марисела вцепилась своими крошечными кулачками в мои плечи до одури, дрожала, как цветок акации на ветру, но продолжала глядеть через моё плечо на отблески родины.       — Где мама? — спросила она наконец, когда не могла больше видеть дым в небе. Никто нас кроме птиц не мог услышать. Может, стоило отдохнуть, но мне было страшно, что за нами будет погоня. Леса были мне знакомы, и мрак, наполненный шелестом листвы и уханьем сов, казался безопасным. Потеряться мне было нестрашно — страшно было, что нас найдут.       — Яси… твоя мама, она не может пойти с нами, — пришлось соврать мне.       — Почему?       — Потому что она тебя очень любит. Так что она отправилась к богам, чтобы попросить у них помощи, попросить всё исправить, выгнать людей с ружьями из нашего дома, чтобы всё стало снова хорошо.       — Папа тоже ушёл с ней к богам?       — Да.       — А бабушка с дедушкой? Твои мама с папой?       — И они тоже.       — Все ушли? А ты, Лоло? Тебя не взяли?       У меня давно пересохло во рту, но ничего не оставалось, как дальше врать, перешагивая корни, давясь собственным языком на каждом шагу:       — Меня не взяли с собой, нет. Пока нет, Мариска. Но я пойду за ними. — «Я отомщу Монтехо за них». — Я их найду.       Мои ноги несли нас по джунглям до самого рассвета, сомкнуть глаз у меня не было смелости, заплакать как племянница — не было права. Днём мы немного спали, ели дикий физалис и авокадо. Потом снова шли. И так почти трое суток.       Когда на рассвете четвёртого дня сквозь лианы показались очертания деревни тётки Кильи, с моих губ чуть не сорвался стон облегчения. Здесь не было ни намёка на Монтехо и их ружья. Хотя оно и понятно, тёткина деревня стояла в лесах, в отличие от нашей на побережье.       Когда мы вошли в селенье, никто не понял, что произошло — думали, вулкан проснулся, поэтому мы в панике и саже. Сонные люди побежали молиться, а тётка — сестра отца — долго слушала мою путанную уставшую речь и ещё дольше уговаривала Мариселу отцепиться от моих плеч и пойти к ней в дом. Марисела видела тётю лишь раз, когда та у нас гостила, и то в младенчестве, так что Килья была для неё как чужая. Но она о ней позаботится — это мне было известно. Я же не знаю, что делать с ребёнком. Это я ребёнок! Мне хочется плакать не меньше…       — Ты вернёшься? — спросила в итоге тётка, тоном, по которому было ясно, что мы оба знаем ответ.       Но Марисела должна была слышать иное, иметь надежду. Без надежды жизнь не имеет смысла, а ей нужен смысл, она ещё может прожить счастливую жизнь. Дети легче взрослых забывают ужасы.       — Я сделаю, что в моих силах, — сорвалось с моих губ. Мои глаза нашли Мариселу, ютящуюся у порога: — Ты должна быть сильной. Чтобы боги видели, как ты достойна, ладно?       Так сказала мне Яси однажды, когда учила меня стрелять из лука. Что лучшее можно оставить в наследство ребёнку, лишившему только что дома от рук завоевателей, если не слова её матери?       Марисела нахмурилась, угрожая заплакать. Но потом увидела что-то у меня за спиной, и её личико просияло.       — Радуга! — воскликнула внезапно она. — Смотри, Лоло, это богиня Иш-Чель на нас смотрит! Она же богиня радуги и мудрости, и шаманов, как ты, верно? На тебя, значит, смотрит. Передай маме с папой, что я буду их ждать, когда богиня Иш-Чель им позволит вернуться.       Тётка же, помедлив, сказала мне на прощание сдержанно, как говорил отец:       — Шаманы созданы, чтобы делать мир лучше. Значит, всё зависит от тебя, Лоретто.              ✺✺✺              (Елисей)       — Хочешь заняться любовью?       Прежде чем я успею ответить, Ло разворачивается и залазит ко мне на колени. Делает это так легко и проворно, что я поражаюсь, откуда в Лореттовом теле нынче столько сил. Короткий вихрь только что распутанных, ещё влажных от масла волос, тихий стук, с которым отпихнутый гребень ускользает по половицам куда-то под стол, и рука — на удивление горячая — ложится мне на шею.       Мы с Ло оказываемся лицом к лицу, губы к губам. Лоретто устраивается в моих объятиях, да так близко, что аж в глазах двоится. Дразня кончик моего носа своим дыханием, Ло смотрит на меня, выжидательно и нетерпеливо, и в свете зажжённой свечи чёрно-карие радужки куратора блестят, напоминая два крошечных огонька, ищущих, как пробраться мне под кожу.       Угольно-чёрные ресницы начинают трепетать, когда Ло тихо добавляет:       — Я всё сделаю. Всё, как ты скажешь, Монтехо. Хочешь?       Я сглатываю. Держу Лореттов взгляд-огонёк и молчу, не решаясь даже обнять в ответ. Кажется, я теперь понял, почему куратор столбенел прежде в таких ситуациях. С момента нашего побега со склада Ло ведёт себя с таким отстранённым упадничеством, что я уже отвык от внимания этого бездонного взора. Внезапная инициатива пугает. Предвещает подвох, беду. Я пытаюсь эту мысль подавить, хочу почувствовать Лореттову нежность, как раньше, и подарить нежность свою, но лишь после неимоверного усилия воли мои руки скользят на знакомую тугую талию… Я пробегаю по ней вверх к рёбрам и снова вниз, к тазобедренным косточкам.       Ло не двигается. Даёт мне время себя заново изучить.       И всё же нет у меня прежних эмоций. Виноват ли Митнал, усталость или Лореттова болезненная худоба, ощущаемая даже через халат, но «любовь» как будто не подходящее слово.       — Не называй меня Монтехо, — говорю я в итоге, вновь разжав хватку. — Ты правда хочешь сейчас заняться любовью, Ло? Или этим, как ты там называешь… ритуалом соития?       — Как ты скажешь.       Когда я хмурюсь, Лоретто делает лишь один вывод: надо объясниться, заслужить больше доверия.       — Я шаман, Еля, — говорит, с нарочитой смелостью ластясь и выдыхая фразу мне в рот. — Настоящий. У меня можно отнять всё, даже цель всей жизни, но от этого я не перестану быть шаманом. Никто не отнимет мой опыт. Тебя не просили, но ты сделал для меня всё, и отныне мне полагается делать всё для тебя, верно? Я умею.       Обезболивающая мазь, что по-прежнему покрывает мою нижнюю губу, нанесённая Лореттовыми же руками, напоминает о себе странным, горько-травянистым холодом, как укус ночного ветра, когда Лореттовы губы начинают было меня касаться. Вспомнив, что мазь трогать нельзя, куратор отказывается от поцелуя в губы.       Наклонив голову, Ло припадает к моей шее. На сей раз не дав мне времени ни отказаться, ни привыкнуть, начинает покрывать хаотичными, спешными, голодными поцелуями моё горло, лижет кадык, переходит на ключицу. Отодвигает носом халат на плече, заставляя тот ползти до самого локтя, и движется ниже.       — …Шаманы созданы, чтобы делать мир лучше, — не унимается Тэйен, вкладывая по слову в каждый влажный поцелуй. Дорожка мурашек покрывает мне кожу следом. — Помогать, лечить, спасать… Всё зависит от меня. Даже шаманское прикосновение благословляет, а вообрази сколько божественной стойкости ты получишь, если ощутишь через меня силу Предков? Я отдам тебе всё добровольно, Еля. Ничто не наделит тебя могуществом так, как экстаз от ритуала добровольного соития с настоящим шаманом.       — Не хочу я никаких предков, Ло. — Нет, мне это совсем не нравится. Опомнившись наконец, я пытаюсь оттолкнуть куратора, выдёргиваю из-под поцелуев руку. Мне теперь и впрямь от Лореттовой нездоровой напористости становится страшно. Пусть Тэйен кричит на меня, пусть плачет и хлещет пощёчинами, но только не притворяется, не играет со мной в проститутку дерзче, чем делала Марисела. «И зачем?»       Выпутавшись на миг из лихорадочно горячих объятий, я собираюсь уже встать, но Тэйен опять резво разворачивается. Оказывается ко мне спиной, раздвигает ноги, усаживается, будто намереваясь оседлать, как табуретку, и пришпиливает меня к полу всем своим весом. С недавних пор ставшая костлявой задница упирается мне в пах почти до боли.       — Хорошо, бери меня только. Предки не будут против.       «И почему мы теперь во всём спрашиваем разрешения предков», — хочется заворчать, но Ло всё равно не скажет.       Лоретто продолжает тереться ягодицами о мой пах, медленно, с искренней, родной лаской, тягуче, и к сожалению, это и правда помаленьку лишает меня силы воли. Я вот-вот сдамся. Понимая, что поддаваться нельзя, что Ло опять повелевают какие-то потаённые страхи, не мечты, я начинаю отбрыкиваться по новой. Моя рука в полумгле задевает стол, роль которого выполняет нагромождение ящиков. Конструкция, без сомнений тоже собранная однажды Лореттовыми кропотливыми руками, рассыпается.       Ящики громыхают, обрушившись на нас лавиной. Тарелка с севиче опрокидывается, шлёпая меня по лицу нарезанной рыбой с лаймом. Кувшин с морсом, банка консервы, ножницы, горшок с кактусом, какие-то бумаги, карандаши, банки и склянки с травами… Всё с шумом и звоном разлетается по всей хижине.       Ойкнув, Лоретто прерывает свою попытку меня соблазнить. Однако не спрыгивает с меня, а наоборот, вжимается в мою грудь сильнее, словно напуганный кролик. Зажжённая свеча летит на пол последней. Язычок пламени на кончике фитиля проносится у самого Лореттова носа, чудом не зацепив, оставляя диковинную светящуюся дорожку в воздухе за собой — будто хвост небесной кометы, — и подсвечник гулко падает на пол точно меж Лореттовы коленей.       — Осторожно! — я дёргаюсь было, чтобы подхватить свечу прежде, чем весь деревянный пол вокруг нас вспыхнет, охваченный пламенем… но этого не происходит. Куратор перестаёт липнуть ко мне, замирает и глядит вдруг на свечу, как заворожённый, гипнотизируя её, кажется, даже забывшись. И с запозданием я понимаю, что огонь не распространяется. Даже не колышется. Свеча просто падает на половицы и продолжает тлеть как ни в чём не бывало. Не коптит, не излучает тепло… Как картинка, брошенная поверх картинки, неживая.       — В Митнале природа делает лишь то, во что ты поверишь, — напоминает Лоретто хрипло, таращась ещё секунду на пламя. Затем отводит раскосый взор от огня, и тот, оказавшись исключительно под моим наблюдением и, видимо, на моей вере, лишь теперь начинает медленно оплавлять деревянную доску пола.       — А-а… — Я быстро отворачиваюсь, пока свеча не начала подыгрывать моей фантазии и не спали нас в пепел.       — И секс здесь будет в разы лучше, чем на земле смертных, клянусь, если ты только поверишь! — Я не успеваю среагировать, когда Ло грубее, чем в прошлый раз, набрасывается на меня с поцелуями.       Мы оба падаем на пол, распластавшись среди бардака. Я оказываюсь лёжа на спине, и Ло использует это, чтобы забраться своими изящными ладошками мне под халат, начиная тот опять с меня стягивать. Чувствую, как торопливые поцелуи усеивают мне грудь, опускаясь всё ниже. Я не знаю, как у Ло получается. Заставлять меня одновременно и млеть, и пугаться. Лоретто словно опаздывает куда-то, словно руки не успевают за мыслью, и Лореттовы пальцы изучают каждый сантиметр моей кожи, поглаживая мой живот быстро и нежно, нервно и жадно. Дрожь прокатывается по моему телу. Хочется сжать Ло своей хватке что есть мочи и никогда не отпускать. Но не хочется быть тем, из-за кого Ло потом обо всём пожалеет.       — Ло… — я начинаю куда-то ползти, куда-то угодно, лишь бы подальше, и слышу, как Ло, вцепившись мне в бока, ползёт следом. — Ты же не хочешь на самом деле… зачем…       Свеча теперь валяется за одним из ящиков, и Тэйеново лицо мне не видно.       — Конечно хочу, — шепчет Ло в темноте. Пояс на моём халате начинает развязываться. — Ты не позволил мне умереть, а значит, мне остаётся лишь и дальше делать, как надо тебе.       — Хорошо, этого не хочу я.       — Хочешь. Это я тоже знаю. Ты всегда меня хочешь, ты хочешь мной обладать.       — Но у нас нет презервативов со смазкой.       — У меня где-то был рыбий плавательный пузырь, их использовали раньше вместо презервативов. Вместо смазки есть масло.       — У меня не встанет!       — Сила мысли, Еля. Сила мысли, и Митнал её быстро исполнит. Ты просто никогда раньше не пробовал осознанно прикладывать к этому делу силу. И грубую силу тоже. Но тебе понравится, всем нравится. За всю мою долгую жизнь никто со мной не нежничал, как ты в прошлый наш раз. Всё было грубо. Всё было честно. Будь честным!       Всё надеясь скрыться, наощупь я наталкиваюсь на книги, которые сложил в стопки после предыдущего устроенного Лоретто погрома. Те валяются, бьют меня по лбу, и, может, благодаря этому я вспоминаю о Узле света, который приглушил, когда готовил нам ужин. Я взмахиваю рукой, призывая ауру, и свет под потолком становится ярче на миг, озаряя Лореттовы черты. Лихорадочный блеск в глазах и румяные щёки.       Ло ахает. Жмурится от полоснувшего зрачки света и тут же, не теряясь в отличие от меня, тушит свет сгустком ауры, мелькнувшей на самых кончиках шаманских пальцев.       Вновь остаётся лишь загадочное сияние одинокой свечки, когда Ло наклоняется ко мне ближе, надо мной нависая.       Я прикусываю изнутри щёку. Лоретто смотрит мне в глаза, одними лишь уголками губ улыбаясь, переводя дыхание. Не могу не признать, однако, что худоба странным образом придаёт Ло… мужественности? Заостряет скулы и нос, добавляет твёрдости изгибам, яростнее обтягивает на плечах мышцы… Красота это какая-то болезненная, но тем не менее… стойкая? Храбрая, упёртая. Знающая себе цену.       Не хочется признавать, что этот образ выстраданной страстности Ло идёт. Складывается впечатление, что куратор чувствует себя в этой ипохондриальной красоте привычно. Как в своей тарелке, в с детства знакомой больничной палате. Извращённое, ложное спокойствие, к которому Ло себя приучивает, должно быть, веками.       — Тебе не нравится, как я теперь выгляжу? — спрашивает, испытующе помолчав, Ло, когда ловит на себе мой внимательный взгляд. — Кости слишком торчат? Или волосы короткие на мне тебе не по вкусу? Голос хрипит? Закрой глаза. Обними меня за талию, она почти не изменилась…       Опустив трепещущею ресницы, Ло склоняется и шепчет мне на ухо:       — Я буду говорить едва слышно, голос будет почти как прежде. — Мне приходится прикусить свою щёку крепче, чтобы не поддаться на этот бархатный шёпот, потому что тело моё его помнит и любит. — Закрой глаза, Еля. Представь, что всё и впрямь как прежде. Представь меня так, каким был в твоих мечтах чинди. Ты говорил, идеальным, да? Помнишь? Ну? Теперь ты меня хочешь?       Обняв Ло за щёки, я заставляю куратора посмотреть мне в глаза. Тэйен смотрит теперь, не мигая.       — Мне тебя жаль, Ло.       Повисает молчание. В глазах Ло вспыхивает удивление на кротчайший миг, зачем нечто сродни разочарованию с толикой зарождающегося спокойствия. Но Ло не даёт этому спокойствию вырваться на свободу, топит и душит, сердито прищурившись.       — А из жалости ты не трахаешься, значит? — огрызается Тэйен. — Ты же говорил, что любишь меня! Так сделай для меня что-то! Заставь меня чувствовать что-то! Тебе не нравится моё настроение, что ли? В этом всё дело? — Вырвав из чаши моих ладоней лицо, толкает меня на груду книг, как на жёсткую перину. — Хорошо, я буду вести себя, как прежде в Тик'але. Этого хочешь? Неприступного и загадочного, поддразнивающего тебя своим всесилием учителя? Будет. Сейчас, я с соберусь с мыслями… Сделаю всё в одиночку, как и всегда. Губами.       — В смысле?.. — «Поцелуешь-таки?» Но мой ошалелый мозг, как обычно, не догадывается вовремя. Пояс на моём халате развязывает, халат распахивается.       — Точно, точно, с этого же и надо было начинать ещё в прошлый раз. — Ворчит с придыханием Ло, сползая по моему телу ниже. — Точно, у меня давно никого не было. Забылось всё абсолютно… — Дёрганными, рваными движениями, Лоретто стискивает мне бёдра. — Сейчас, сейчас… где там твои кудряшки…       Действия куратора окончательно приобретают лихорадочную настойчивость, продолжают быть нежными, но становятся и какими-то хрупкими, будто ко мне прикасается сотканный из паутины призрак. Мне уже даже отбиваться не приходится, потому Ло создаёт больше суеты, чем реально делает дело. Лоретто елозит во тьме по мне, путается в подоле собственного халата и моём развязанном поясе. Шмякается коленями о ящики и книги, ворчит, кряхтит, стонет, хватает меня за ляжки, елозит снова…       Быть может, Ло силится таким образом заставить меня себя разлюбить, отпугнуть. Показать, что моей мечте о нашей любви не суждено сбыться. Или отпугивает себя? А может, куратор старается убедить себя — не меня, — что никаких чувств между нами нет, кроме страсти, какой можно обменяться с любым встречным. Тогда ведь не придётся признавать, что жить дальше того стоит, верно? Что бороться того стоит.       «Или, может, Ло просто ищет контроль над ситуацией. Для Ло это привычнее, безопаснее: пусть истязают, но если ты сам отдаёшься истязателю в руки, то как будто сам это выбираешь. Сам хочешь. А вот что делать, будучи человеком свободным от мести, предназначения свыше, предков… Ло не знает».       Не знаю и я, как всё-таки утихомирить Лоретто, поэтому шарю глазами по полу и вдруг вижу ленту. Ленту, ту самую, которую куратор некогда повязывал себе на шею, а потом мне на запястье после ночи, проведённой вместе. Ленточку, которую я спрятал в карман и таскал с собой, пока всё из моих карманов тут и не высыпалось.       — Можно я тебя свяжу?       Уже совладав было с подолом халата, откинув его и добравшись до моего приунывшего члена, Ло замирает. Я чувствую, как Лореттовы пальцы, вздрогнув, сжимают мои бёдра крепче. Тело деревенеет. Легонько оттолкнув куратора, который теперь поддаётся, я поднимаю ленту с пола и сажусь, вертя ту в руках.       Шок вперемешку с тревогой отражается в глубине Лореттовых глаз, когда Тэйен косится на шёлк в моих пальцах, а потом медленно поднимает глаза на меня, всё сидя у меня между ног.       Ло смотрит мне в лицо, долго, опасливо, будто не веря своим ушам. Я вскидываю брови, стараясь придать своему выражению серьёзности. «Разве не этого ты от меня добивался, куратор? Чтоб я вёл себя, как Монтехо? Как Кайл? Как несостоявшийся жених твоей сестры, которая заплела тебе косы и отдала ему на утеху?» — Я не беру назад своих слов.       Тэйен тихо втягивает носом воздух. Всё глядя на ленту, вжимает голову в плечи, будто при виде плётки, а потом, наоборот, эти плечи вдруг опускает, точно сдаваясь.       — Ладно, — говорит Ло в итоге. Неуверенно, тихо. — Да, свяжи. Тебе можно.       И, сделав ещё один выдох, протягивает мне свои руки, сложив их запястьем к запястью.       Я качаю головой.       — Не здесь, здесь неуютно. Пойдём в гамак.       Избегая теперь зрительного контакта, Ло трясёт волосами:       — Гамак для секса не очень подходит, он неровный. Лучше я встану на колени, и ты…       — Я хочу в гамак.       Лоретто молчит. Мне не видно взора куратора, так что остаётся только гадать, о чём Ло теперь думает, когда неспешно, неуклюже, потеряв всю решительность встаёт и идёт, шаркая, через комнату.       Об апельсинах в Лореттовой хижине напоминает ещё кое-что. Гамак. Большущий, бледно-оранжевого цвета, он натянутый меж двух стен, как огромная подвесная качеля. Ткань гамака крашеная и, в отличие от плетения шторок, Лоретто красить не умеет явно. Выглядит это так, словно гамак комком сунули в ржавую воду, и материя кое-где пропиталась лучше, а кое-где цвет вообще не взялся, отчего виднеется настоящий серо-желтоватый, как грязная бумага, оттенок натуральных волок. «Моя ма руки б мне поотрывала, если б я ей так полотно для шитья мантий покрасил», — вертится в мыслях.       Однако цвет гамака ныне не имеет никакого значения. Потому что своим условием связать Лореттовы руки я одновременно и подарил Ло желаемое — вернул в привычную с ранних лет роль подчинённого, и пообещал оборвать Лореттовы крылья — очернить наши с куратором доверительные чувства. Вот, что разрывает Ло изнутри на части всё это время: жажда начать жизнь с чистого листа и страх перед неизвестностью. Конечно, смерть была безопаснее в этом смысле. О мирах мёртвых Ло давно знает все истории своих Предков.       Подойдя к гамаку, Ло отпихивает накидку, отороченную мехом, какая используется вместо одеяла, и наполовину выпотрошенные подушки и забирается в гамак, сверкнув в отблески свечи пяткой.       Только сейчас я замечаю, что на той пятке у Ло размазана кровь. Куратор наступил на битое стекло, когда шёл мыться, и, видимо, так и не подумал об этом. «И даже осколок не вынул», — понимаю я, чертыхнувшись. Надо было подумать об этом сразу.       Усевшись посреди оранжевого гамака, среди меха, как лиса в ржавом капкане, Лоретто без слов наблюдает, как я присаживаюсь на корточки и вынимаю из Лореттовой пятки осколок. Ло не возражает, лишь слегка шевелит пальцами, когда моя рука касается раны, заживляя её аурой.       — Неужели ты не мог меня ни капельки не возненавидеть после всего пережитого дома, — говорит Лоретто. Если это и вопрос, то скорее риторический. Голос Ло теперь звучит разочарованно и безэмоционально, никакой напускной нежности. — Утащил меня от всего мира, чтобы… просто быть рядом разве. И точно сам давая себе ответ, говоря: «Так не бывает», — Лоретто снова протягивает мне свои сложенные вместе запястья.       Игнорируя и запястья, и вопрос — всё равно Ло мне не верит, — я демонстративно бросаю ленту, которой полагается эти запястья завязывать, на пол, и лезу в гамак сам. Это неожиданно оказывается сложнее, чем выглядело со стороны. Гамак прогибается под моим весом, колышется, словно лист на ветру, и я плюхаюсь на меховую накидку, вцепившись за край гамака и зависнув в воздухе с ногами, торчащими в разные стороны как антенны, когда теряю под собой опору. Лоретто приходится схватить меня за шиворот, чтобы я не грохнулся на пол, пока я не впихну в гамак свои коленки.       Когда мне всё же удаётся более-менее поймать баланс, совладать с раскачивающейся постелью и улечься в ней набок, Ло без вопросов вытягивается вдоль меня. Гамак продолжает болтаться из стороны в сторону, чуть не сворачивается в трубочку, оборачивая нас двоих словно защитный кокон, прижимая нас Ло друг к другу сильнее. Лоретто краем глаза пристально следит, когда я натягиваю на Лореттовы плечи мех.       Я всё ещё чувствую напряжение в Лореттовом теле, будто ждущем моего нападения, но сам куратор больше не порывается меня раздеть и облапать — это уже победа.       Несколько минут мы просто лежим в тишине, в тёплом полумраке. Я обнимаю Ло за талию, Ло, расфокусировав взгляд, думает о чём-то мне неведомом. Пусть лишь из-за своей фантазии я ощущаю в Митнале и тепло, и спокойствие, и все ароматы, но мне кажется, от Ло пахнет всё так же — дикими ягодами, свежестью леса, уютом. А ещё Лореттовы волосы пахнут специями с маслом.       Помедлив, под меховым пледом я переплетаю свои ноги с Лореттовыми. Тэйен, встрепенувшись, напрягается было снова, но потом мне это позволяет. Суёт коленку между моих ног, льнёт ко мне ближе и выдыхает, щекоча мне на груди кожу.       — Первокровная-таки живёт в мире аурных духов, — говорю я полушутливо, опустив подборок на Лореттову макушку, обняв куратора крепче.       Ло долго молчит.       — Однажды у меня появилась идея поискать тут родных, — признаётся после затянувшейся паузы. — Найти выход в загробный мир то есть. Есть легенда, что наш мир, мир смертных, строили люди, первые шаманы. Они преображали его с помощью ауры, алхимии и мечты, благодаря чему появилось множество красок, растений, животных… А Митнал почти никто не трогал. Поэтому он такой… скучный. Но зато он проще, логичнее. Мне казалось, это значит, что если очень-очень долго идти к горизонту, Митнал закончится, растворится. Начнётся следующий мир, куда уходят все души умерших предков. Но он, как и наш, бесконечен. Или же Предки не позволили мне найти выход.       — А как тогда отсюда попасть в Большой мир? — уточняю я. — В живой мир смысле? Настоящий, не тот кусок, в котором держит Кабракан Марисела посреди Митнала.       Ло дёргает плечом, пожимая.       — Телепортировать, — говорит, — как обычно. Так же как ты призываешь ауру или переставляешь ноги. Захотеть этого. И сделать.       — Почему тогда нельзя захотеть и просто телепортировать в другие миры? Туда, где предки?       — Нельзя, Еля, нельзя. Ты те миры никогда не видел. Нельзя телепортировать туда, чего ты не видел, можно лишь забрести случайно. Поэтому и обычные люди не гуляют по загробным мирам толпами на экскурсиях.       — Но первый раз сюда как-то же попадают.       — Забредают. Когда очень хотят увидеться с мёртвыми близкими. Молятся, горюют… Не владеющие магией люди здесь тоже изредка бывают, но воспринимают как сон, думаю.       Всё поглаживая Лореттову талию, я чувствую, как Ло наконец медленно расслабляется. Раскисает. Если прежде куратор либо нарочито дышал мне в грудь, чтобы соблазнить и раззадорить, либо же не дышал вовсе, ибо в межмирье мёртвых не надо, будто репетируя, как будет покоиться с миром… то теперь Ло дышит размереннее, ровнее. И наконец-то решается приобнять меня за талию в ответ, видимо, поняв, что я не сочту это каким бы то ни было намёком.       Воспользовавшись моментом, когда Ло елозит, я тоже перекладываю руку — с Лореттовой талии на Лореттово горло. Знаю, что там синяки, но не глядя под пальцами ощущаю лишь тонкую полоску запёкшейся крови, оставленной ножом Кайла, когда тот срезал с шеи Ло другую чёрную ленту. Мысленно призвав ауру, я приказываю ей излечить и порез, и все синяки. Но тогда мои пальцы, осторожно исследующие израненную кожу находят какую-то прямоугольную шероховатость. Нет, квадрат. Он едва-едва выступает на Лореттовой шее сбоку, как объёмная печать поверх кожи — не сконцентрировавшись на ощущениях, можно и не заметить. Лишь теперь я вспоминаю о татуировке.       — Она означает, что я твоя собственность. — Легонько оттолкнувшись от моей груди, Ло выпрямляет спину и поворачивается так, что наши головы снова оказываются на одном уровне.       Однако на сей раз Ло на меня не глядит, обращает взор к потолку. Не то потому, что хочет, чтобы мне было видно рабскую метку, не то потому, что может заставить себя произнести следующие слова глядя мне в глаза:       — Означает, что я всегда буду принадлежать в этом мире тебе.       — Ты же знаешь, что это не правда, Ло.       — Технически правда. Монтехо издавали закон о том, что все клеймённые шаманы их собственность. Марисела сделала вид, что этого унизительного закона не существует, но официально не отменила. Все просто забыли за прошедшие столетия. Но Кайл имеет полное право вспомнить. — Зажмурившись, Ло поджимает губы. Будто следующие слова говорить больно. Должно быть больно: — Я собственность, Еля, которую оставили тебе в наследство твои предки. Поэтому я не понимаю, почему ты своим наследством не пользуешься, как я шаманскими знаниями.       Медля с ответом, который у меня есть, я поглаживаю татуировку на Лореттовой шее снова. Сколько бы ни уговаривал подсознанием ауру, шершавость отметины не уходит с кожи, как царапины. Очевидно, выжигать это клеймо и впрямь было очень больно. Настолько больно, что организм запомнил и отметина стала его частью. Или татуировка нанесена настолько грубо, что игла, её сделавшая, вспорола кожу, оставив шрамы. И вероятно, в игле были серебряные чернила, какие так глубоко въелись, что теперь остаётся разве что вырезать кожу до мяса. «Но тогда Ло просто не выживет, оставшись без горла».       — Мне жаль, что тебя научили считать себя чужой собственностью, Лоретто, — говорю я наконец то, что вертится на языке всё это время. Наклоняю голову и целую Ло в татуировку. Обезболивающая мазь размазывается бледно-зелёным пятном по смуглой коже. Ло замирает. Я целую снова, легко, догадываясь, что, вероятно, я первый человек в мире, кто прикасается осквернённом месту на Лореттовом горле губами, а не иголкой:       — Мне жаль, что родители вечно требовали от тебя послушания и перфекционизма, а сестра заплетала тебе косы, чтобы лишь продать какому-то племяннику вождя как альпаку. Что Предки учили всем шаманским знаниям, чтобы заставить выживать в одиночку. А Монтехо просто хотели видеть в тебе крепостную силу.       Ло не открывает глаза. Слушает, едва дышит, вцепившись пальцами в мех одеяла.       — Мне жаль, — продолжаю я, положив руку поверх Лореттовой на одеяле, — что из-за всех них ты считаешь, что можешь заслужить счастье, лишь осчастливив своих истязателей. Что без истязателей ты ощущаешь себя потерянно и неприкаянно, как без дома. Думаешь, что твоя задача — неустанно радовать всех, кто забирается к тебе в сердце, поэтому ты никого не пускаешь в сердце, а подпустив меня, теперь из кожи вон лезешь.       Приподнявшись, я целую Ло в лоб:       — Но тебе необязательно заставлять меня улыбаться. Я правда просто хочу быть рядом.       Лоретто мне не отвечает. Не открывает глаза, лишь намокшие ресницы всё трепещут. Подождав, но так ничего не дождавшись, не зная, помогли ли вообще мои слова или следовало давно заткнуться, я кладу голову на подушку обратно. Зарываюсь в одеяло рядом с Ло поглубже, намереваясь банально полежать, притворившись спящим. А может, и поспать, правда? Организм в Митнале не требует сна, но если я уговорю себя уснуть силой мысли… Выйдя из Митнала нам с Ло пригодится бодрость.       Точно почувствовав моим мысли — или боясь говорить о самом важно и переходя на более тривиальную тему беседы — Ло открывает наконец глаза.       — А ты можешь отвернуться? — спрашивает вдруг.       Я поднимаю голову, но во взоре Ло ни намёка на иронию или истерично-пошлый умысел.       — Я не могу спать, когда знаю, что кто-то может ко мне прикоснуться, — добавляет Ло, поясняя. — Но если ты отвернёшься и уснёшь первым, я постараюсь расслабиться.       Сглотнув, я киваю. Каверзный гамак снова начинает вилять маятником, угрожая меня укачать или выкинуть на пол, когда верчусь, пытаясь перевернуться на другой бок. Ещё и подпирает меня тканью со всех сторон, будто сжимая, стоит поджать ноги… Это жутко неудобно, и я не представляю, как и впрямь буду спать, но я честно устраиваюсь спиной к Лоретто и закрываю глаза.       — Спасибо, Еля. — Шмыгнув носом, Ло несколько минут возится у меня за спиной. Сквозь закрытые веки я замечаю, как потухает загашенная шаманским взмахом руки свечка. Чувствую, как Ло упирается коленками мне в бёдра сзади. Потом, передумав, опять вертится, упирается мне в ключицу плечом. Снова переворачивается, привстаёт на локте… Кажется, заглядывает мне в лицо. Я не открываю глаза, не шевелюсь, делая вид, что задремал. Тогда, тяжко вздохнув, Ло ложится, прижимаясь щекой к моей спине, укрывает нас обоих до самых шей мехом и засыпает.       Лоретто проваливается в сон как будто мгновенно, по щелчку пальцев, позволив себе расслабиться усилием воли. Я же лежу, не шевелясь, боясь разбудить и спугнуть зыбкую безмятежность, но сам уснуть не могу. В гамаке непривычно. Ноги затекают, позвоночник начинает ныть. Я мысленно пытаюсь построить картинку того, как мы с Ло выглядим со стороны, сравниваю Лореттову и свою позу, чтобы понять, как правильно спать в этой тряпке так, чтоб ничего не болело… И в какой-то момент всё-таки вырубаюсь, похоже. Потому что фантазия очень ярко вдруг мне показывает Лореттовы объятия. Потом — карусель в виде дюжины апельсиновых гамаков, свисающих с крыши Тик'аля. А потом дверь нашей комнаты со скрипом распахивается, и во тьме кто-то входит…