Браслет прядей вокруг кости моя

      Возвращение домой проходит молча, и Уилла поражает полнота тишины — не только то, что они не издают ни звука, но и окружающий пару пейзаж, обладающий столь неземным молчанием, словно тот затаил дыхание. После бурной шумихи на месте преступления тишина шокирует, почти сотрясает: словно весь мир усыплён, и только они с Ганнибалом его единственные обитатели, шагающие вместе по беззвучным полям и инею, в то время как всё вокруг лежит оцепеневшим и бесчувственным.       Если бы Грэм был один или с другим спутником, было бы одиноко и нервозно, но сейчас удивляет, насколько молчание уютно. Старший ходит, или же, более уместно, размахивает — быстрым решительным шагом, в его манере (голова поднята, плечи отведены): и Уилл бессознательно ловит себя на повторении позы как замены собственной тревоги и предчувствиям, как способ умиротворения. Он крепко вцепился в мужчину, и отпускает только тогда, когда они возвращаются в дом и Ганнибал укладывает его на диван и накрывает его плечи одеялом. Уилл осознаёт, что желание спрятаться есть результат гормонов течки, что навязывают ему хотеть быть защищённым; смущает, но недостаточно, чтобы остановить, даже несмотря на подозрение, что он выглядит как кот в мешке. Может, Лектер думает о том же, ибо оборачивается и улыбается, когда видит шатена, кто выглядывает из-под складок пледа.       Уилл смущённо откашливается, после указывает жестом на сложенные поленья и камин, где Ганнибал уже успел заняться розжигом.              — Я не знал, что ты умеешь.              — Что, разводить костёр? Конечно, умею. Научился, когда был ребёнком.              — Верно.              Младший хочет сдерзить, что Ганнибал кажется чересчур привилегированным и утончённым, дабы когда-либо учиться такому плебейскому занятию, как разведение огня, только не в силах придумать, как без дерзости. Честно… Где он научился? Нет сомнений, что у него были слуги для этого. Ганнибал отвечает на его пристальный взгляд, после снова улыбается, будто читая мысли Уилла.              — У меня был шанс приобрести всевозможные неожиданные навыки. Некоторые из них потеряли свою полезность; другие несильно. Так уж случилось, что способ разжигания огня — один из самых полезных. — делает паузу и выглядит задумчивым, его угловатое лицо слегка зловеще освещено багровым светом. — В детстве моя жизнь была совсем другой.              — Не мог бы ты поведать? — спрашивает Уилл, заинтригованный идеей.              — Как-нибудь в другой раз, — садится на диван, осторожно вытирая предплечьем несколько случайных пятнышек сажи с лица, как кошка, моющая уши. — Сегодня я хочу говорить о тебе.              — Да, так и думал.              — Ты обещал, — с иной слабой улыбкой, пожалуй, более наводящая на размышления, чем другие; лёгкое мерцание вокруг рта, похожее на то, как языки пламени лижут лист бумаги. — Ты готов?              — Наверное, — осторожно. — Что ты хочешь знать?              — Всё.              Агент закатывает глаза, но молчит, вытягивает ногу и тычет Ганнибала в икру, молчаливо показывая, что тема разговора — слишком амбициозна. Тот снова улыбается, берет ступню и начинает поглаживать вдоль свода, наслаждаясь тем, как пальцы сгибаются на давление.              — Очень хорошо. Я готов быть более скромным в своих ожиданиях. В таком случае я хочу, чтобы ты рассказал мне о нынешних трудностях.              — О какой именно? — мрачно спрашивает, мысленно прокручивая внутреннюю базу проблем (ублюдочная штука). — Как остановить течку? Весь мир узнает, что я омега? Визитка Скульптора…?              — Ситуация с Эндрю.              — О, Боже, не знаю, — с явным раздражением. — Это такая длинная история. Я не уверен, с чего начать.              — С самого начала. Это место ничуть не хуже любого другого. — протянув руку, старший осторожно стягивает одеяло, дабы он мог видеть лицо Уилла, который тут же хмурится, а затем снова натягивает его. — Попробуй так. Скажи мне, что сказали родители, когда ты проявился как омега?              Уилл вздыхает, вытягивает ноги и пристально смотрит в камин на то, как мерцает и колышется пламя, очевидно, пытаясь найти достаточно сил, чтобы описать болезненную и запутанную тему.              — Родитель в единственном числе, — наконец отвечает он. — К тому времени рядом был только мой папа. На самом деле, он ничего не сказал. Полагаю, он, вероятно, предпочёл бы альфу-сына, но не было похоже, что он злился или типа того. Скорее… Тихое разочарование.              Ганнибал неодобрительно хмурится из-за того, что кто-то настолько глуп, дабы не оценить столь уникальное и потрясающе ценное приобретение, как таковое, и Уилл опять вздыхает, после добавляет довольно бесцельно:              — Хотя он чертовски приободрился, когда понял, сколько денег может получить за меня.              — Я понимаю, — подсказывает слушатель, когда кажется, что Грэм собирается остановиться. — Значит, Эндрю обратился к твоему отцу раньше тебя?              — Конечно, — удивлённо. — Почти всегда так и делается. Он заключил контракт с отцом ещё до нашего знакомства. — Ганнибал повторно хмурится, сильно недовольный этой мыслью, а Уилл потягивается и вздыхает громче, чем раньше. — Это было, когда я ещё жил на Юге, — добавляет с несчастным видом. — К тому времени я уже работал в полиции, но иногда летом помогал отцу чинить лодки, а Эндрю был в Новом Орлеане на какой-то бизнес-конференции. Должно быть, он заметил меня на пристани, потому что ежедневно приходил и наблюдал за мной. Некоторые так и делали, я об альфах. Их была целая стая. — Его глаза мятежно сужаются при воспоминании. — Просто сидели и пялились. И вот, однажды вечером, я пришёл домой и увидел их: он сидел на кухне с моим отцом и контрактом на опеку.              Младший быстро проводит рукой по волосам, с горечью вспоминая ту сцену: то, как они оба замолчали, когда он вошёл, ауру самодовольного торжества отца, ауру приобретения Эндрю и то, как собственничество и превосходство витали в воздухе, как застоявшийся сигаретный дым.              — Всё было решено ещё до моего прихода.              — Почему ты не отказался? — мягко спрашивает Ганнибал.              На этот раз настала очередь Уилла нахмуриться, несмотря на то что он знает, что вопрос задан скорее из любопытства, чем из осуждения.              — Наверное, я был молод и наивен, не знал, как поступить лучше. Да и отец хотел моего согласия, — иная пауза, — что нужно понять омеге, так это то, что всю жизнь будут мыть мозги и вбивать «цель» о узах брака с богатым альфой, и насколько нужно быть благодарным и счастливым за их помощь. Я и тогда знал, что это чушь собачья, даже будучи юным. Но ещё я знал, что у меня тупо нет выбора.              Ганнибал, не в силах больше сопротивляться искушению, протягивает кисть и берет Уилла за руку; потирает большим костяшки и позволяет их пальцам переплестись.              — Я понимаю. И, конечно, во многом у тебя действительно нет выбора.              — Хорошо, — бессознательно сжимая руку в ответ. — И привязанности не надо, ибо сама система нацелена на невозможность независимости омег в жизни. Ты слышал, что нас забирают из обычной школы после первой течки и отправляют в специальные академии?              — Да, я знаю об этом.              — Ну, официально, «для нашей защиты», но это бред: для того, чтобы у нас не было доступа к образованию. Следовательно, поиск работы сложнее, даже если бы большинство работодателей были готовы нанимать омег, но это уже не так. Так что, если хочешь жить самостоятельно, нужно серьёзно попотеть, дабы обеспечить себя, не говоря о том, что для каждой течки нужен альфа, ибо подавители не купить просто так. Конечно, все относятся к нам так, будто это для нашего же блага, поскольку мы такие невероятно особенные и везучие быть омегами — нет. Это огромная несправедливость. Благодаря альфам. На хуй благополучие омег, но только не кайф для альф. Вместо того, чтобы контролировать их гон, они стали контролировать течки омег.              Доктор гладит его по локонам, что напомнило Уиллу, что в один момент он и его мешок расположились вдоль дивана и смогли свернуться калачиком на коленях первого. Он не в курсе, как это случилось, но ему не хочется вставать, потому он отворачивается к камину, пока его плечи ласкают пальцами.              — Они управляют нами, как собственностью, — наклоняясь немного вперёд, дабы Ганнибал мог погладить и шею. — Что, по сути, так и есть. Но когда тебя схватят, будет ещё хуже, поскольку они ни за что не отпустят снова. Имею в виду, технически каждая вещь в этом доме принадлежит Эндрю. — Старший тут же издаёт презрительный звук, а Уилл раздражённо вздыхает. — Да, кроме тебя. Очевидно.              — Очевидно. Хотя я говорю не про себя, а тебя.              — Боже, тупо признай это. — мальчик огрызается в отчаянии. — Согласно закону, я принадлежу ему полностью: подпись, печать, доставка. Я принадлежу ему. Мои собаки принадлежат ему. Если бы у нас были щенки, не дай Бог, опека над ними досталась бы ему, а не мне. Закон изменили несколько лет назад, но я всё равно был бы его вещью, даже если бы он умер. Он мог оставить права собственности в завещании; его ближайшая родня унаследовала бы меня. Совершенно ужасно: прямо какая-то идеология, люди с детства говорят тебе, что это твоё предназначение, и что выбора нет. Обычно говорит мама, но моей к тому моменту уже рядом не было, так что вместо неё была учительница. Многому ты можешь научиться у других омег: контролю над течками и рождаемостью, борьбе с альфами… Только вот альфы лишат тебя этого контроля.              — Ты, должно быть, чувствовал себя очень беспомощным, — мягко говорит Ганнибал. — Прости.              — Я делал всё, что мог, пытался отвадить его, как мог. Твердил, что не хочу пока заводить семью, он не возражал. Потом сказал, что хочу сохранить свою работу и дом, он притворился, что его всё устраивает. Такие требования за гранью дозволенного для омеги, я всё надеялся, что он сочтёт меня невыносимо упрямым и самоуверенным и передумает. Но нет, ему всё нравилось. Нравилось, что я строптив.              — Могу себе представить, — нежно комментирует старший, ненадолго выпуская пальцы из волос, чтобы вместо этого погладить его по щеке.              — Так что он подписал контракт, потом заплатил моему отцу, и всё: контроль надо мной буквально перешёл от одного из них к другому.              Говоря, Ганнибал возобновляет ритмичное поглаживание по голове, и это ощущение заставляет агента замолчать на несколько секунд, внезапно осознав, как странно говорить так критически об альфах с настоящим альфой, но тот не в обиде. Сама мысль утешительна: напоминание, что во многих отношениях связь между ними выходит за рамки такой категоричной вещи, как А/Б/О. В наступившей тишине доктор снова кладёт другую руку Уиллу на плечо и массирует, молча поощряя продолжать, последний откашливается и пытается вспомнить, на чем остановился.              — Первое, что он сделал, пригласил меня к себе, чтобы выпендриться. Ожидал, что я увижу, насколько всё роскошно, и поменяю мнение, но, конечно, нет. Я ни за что не собирался жить вместе.              — Думаю, он не был удовлетворён? — низким тоном, леденящим душу. Даже не думая, Ганнибал собственнически сжимает крепче плечо Грэма, осознав только когда тот морщится от боли. — Прости меня, — более мягким голосом, извиняется жестом поглаживая. — Только я нахожу эту концепцию… Раздражающей.              — Не говори, — горько парирует, — я не совсем наивен, понятно, я знал, что мне придётся с ним переспать. Он присылал за мной водителя, когда хотел увидеть меня, в итоге меня катали по всему городу каждую второю ночь.              Ганнибал снова ненадолго сжимает его плечо, затем с усилием заставляет себя отпустить:              — Ты чувствовал, что не можешь отказаться?              — Не мог я, как? Он бы отослал меня в психушку. Врут, что это форма девиации — альфы часто платят врачам, дабы те подписывали бумаги на заключение под стражу. Странно, но даже это меня не пугало. Мыть мозги, помнишь? Тогда, я жил той жизнью, что, как было описано, безысходна, я просто смирился. Моя работа осталась, огромный бонус, во многом я был вполне в комфорте. И Эндрю лез из кожи вон, дабы казаться обаяшкой, так что всё оставалось не таким уж и плохим.              — Позолоченная клетка — всё равно клетка, — собственнически кладёт кисть Уиллу на затылок, попеременно поглаживая его большим и нежно массируя верхний позвонок. — Так, когда же всё пошло не так?              — С начала, ничего не шло «так». Но да, ситуация стала критической. Факт, что я был твердолоб, перестал быть новым и стал раздражающим, ему надоели мои отказы, хотя пока не до истерики, но, когда он начал болтать об укусе. Очевидно, мы не сблизились, ибо я глотал подавители, попробуй понравься, когда у омеги нет течки. Я ждал его гнева. Удивило меня лишь то, что он смог так долго терпеть.              — Подробнее?              — Сказал ему, что обдумаю, — шатен устал, — снова мытьё мозга, я не думал, что выбор есть, и сказать так проще, чем прямо отказать. Тогда я и принадлежал ему, и успел привязаться, мне казалось нереальным избегать этого всю жизнь. Когда я промолчал о щенках, тогда-то он и психанул. Нескончаемые тирады о продолжении семейной линии и прочее, потом начал обвинять меня в мошенничестве, хотя я с начала говорил, что к чему. — Делает паузу, после издаёт горький, невесёлый смешок. — К тому же, его денег я никогда не видел, они отошли к моему отцу. Но я упорствовал, отстаивал себя, и, честно, подумал, что Эндрю сдастся: раньше уступал, вот и поверил, что здесь тоже уступит. А он не стал. — На несколько секунд Уилл замолкает, а когда заговаривает, его голос приобретает странные, механические нотки, как у человека, пытающегося дистанцироваться от диалога. — Спустя несколько недель, это произошло. Его шофёр, как обычно, заехал за мной ночью, а когда я вышел из машины, ублюдок оглушил меня до потери сознания, у него была тряпка с химикатом, и он вжал её мне в лицо. Я, правда, пытался бороться, но он больше меня — здоровый альфа. И я устал в тот день, вообще без энергии.              — Ты ни в чем не виноват, — мягко заключает Ганнибал. — Ни в чем.              — Да, ну, он вырубил меня за считанные минуты. Когда я проснулся, то был в подвале Эндрю. Там не было ничего, кроме матраса, ведра и ящика с водой в бутылках… И тогда я всё понял. — Он замолкает, и старший терпеливо ждёт, нежно проводя ладонью вверх-вниз по его спине, не пытаясь заставить продолжать. — Он собирался заставить меня пройти через течку в одиночку в качестве наказания. В то время подавители не были такими совершенными, как сейчас, потому, если пропустишь более одной дозы, достаточно, чтобы всё началось. И, конечно же, она началась, меньше, чем через сутки.              — О, Уилл, — Ганнибал тихо успокаивает.              — У меня так долго не было течек, я был совершенно не готов, — тем же ровным, бесцветным тоном. — Было очень сложно, и ещё если рядом нет альфы… Господи. Будто тело пытается поглотить само себя.              На несколько секунд он снова замолкает, не в силах описать, как посреди всепоглощающего ужаса происходящего в его памяти действительно всплывают мелкие унижения: как он повсюду размазал смазку и не имел возможности убраться, как мучительно было пользоваться ведром в качестве унитаза или как он полностью сломался на второй день и беспомощно кричал в матрас от невыносимой боли и отчаяния.              — Это была одна из худших вещей, что когда-либо случались со мной.              — Пытка, — голос терапевта теперь приобрёл то же бесцветное, механическое звучание. На самом деле, внутренний уровень гнева настолько велик, что трудно сдержать его, но Лектер не хочет делать ничего агрессивного, что могло бы выбить Уилла из колеи, потому заставляет себя подавить худшее и продолжает спокойно поглаживать того по спине. — Любовь моя. Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через это.              — Хотя я никогда не звал его, — добавляет с гордостью. — В этом и был весь смысл — чтобы я умолял его. А я не стал.              — Конечно, ты выдержал.              — План был в том, дабы запугать и вынудить подчиниться, — с явным презрением. — Он не хотел вредить мне до следов, потому придумал дерьмо с подвалом. Он использовал это как угрозу, что нужно сблизиться с ним, и Бог знает, на что ещё он был готов. Только всё пошло наперекосяк. Ужасно, ведь он не знал последствий для моего тела после такого сильного стресса. Короче, в моей крови случилось массовое накопление токсинов и печень отказала.              — Острая печёночная недостаточность, — в ужасе повторяет Ганнибал. — Ты мог умереть.              — Знаю: почти. Потом отказали и почки, я лежал в больнице несколько месяцев. Боже, ты бы видел его — он был в бешенстве. Понятное дело, он хотел заставить меня страдать, но не буквально убить. Эндрю сказал врачам, что был в командировке, а его тупая мелкая омега забыла выпить таблетки. Конечно, все они были альфами, и сразу же поверили ему, по крайней мере, сделали вид, что поверили. Но не медсестры. Одна зашла ко мне ночью и сунула под подушку карточку приюта «Омега». Я слышал о таких местах, от них, правда, почти нет толка, ибо приходит альфа и устраивает сцену, и в большинстве случаев омеги возвращаются в их руки. Но факт, что брехню Эндрю раскусили, утешал.              — И дальше? — обеими руками доктор нежно баюкает голову Уилла, ловко исследуя пальцами, после нажимает сильнее, пока не коснётся черепа, будто пытается составить его карту: затылочная часть, теменная, вверх-вдоль челюсти, затем прямо через лоб. — Что ты сделал?              — Сбежал. — простая гордость, — сказал кретину, что сожалею, что был так упрям, и, наконец, понял, что лучше для меня, и что с нетерпением жду возвращения домой и «укрепления» отношений. Тупой ублюдок настолько поверил в себя, что сразу клюнул. Значит, потерял бдительность, потому, в тот же вечер я взял монатки и свинтил из больницы. У меня была машина и немного денег, и один коп-друг согласился продать дом за меня и выслать чек. Я направился на Север. Моя репутация после Ричарда Блэка шла со мной, в итоге я встретил Джека и оказался тут. Честно, я правда верил, что шалость удалась. Он не появлялся, а я думал, что он потерял интерес и нашёл другую омегу, заменив меня. Но нет, он здесь, ради меня.              — Да, это правда.              — И я не знаю, как от него избавиться, — добавляет Уилл со вспышкой отчаяния.              Ганнибал, кто точно знает, как, но также знает, что Уилл не готов признать это, обнимает его чуть крепче и целует в висок.              — Спасибо, что был так откровенен со мной. Я понимаю, как, должно быть, трудно делиться этим.              — За всё хорошее, что успел сделать, — с несчастным видом. — Я говорил тебе раньше: ты ничем не можешь помочь.              — Напротив, — с впечатляющим самообладанием. — Есть одна или две вещи.              — Какие, например?              — Скажи мне, — ловко уклоняясь от ответа, — как думаешь, почему дело Скульптора получило такую широкую огласку?              — Ты и сам знаешь, — с едва скрываемым нетерпением. — Потому что он убивает омег.              — Именно: выбор жертв. Другие альфы крайне негативно относятся к причинению вреда омегам.              — Но это их не останавливает, верно?              — Не совсем, хотя им не нравится обнародовать всё. Поверь мне, Уилл, последнее, что захочет твой альфа — огласку судебного дела. Независимо от силы его отрицания, слабый намёк, что он причинил тебе боль, губителен для его репутации — и он это знает. Потому-то и пытается отпугнуть тебя от суда, как такового.              — Ты действительно так думаешь? — проблеск надежды.              — Я уверен в этом, — твёрдо. — Если бы он хотел, то почему до сих пор не подал на тебя? Как играя в покер, нужно разоблачить его блеф. Тебе нужен документ от хорошего адвоката, в коем недвусмысленно сообщается о намерении… — Ганнибал коротко медлит, — уничтожить его, если он рискнёт. Элизабет Льюис — одна из лучших специалистов в таких вопросах, предлагаю связаться с ней как можно скорее.              — Из Вашингтона? Не могу себе этого позволить.              — Я предлагаю заплатить от твоего лица. Одолжу тебе, — агент открывает рот для возражения, — хочешь вернуть мне деньги, хорошо, но я потребую времени, когда ты действительно сможешь. Позже. Главное — отправить его обратно, и быстро. В будущем, может, мы навестим его, — старший счастливо улыбается при мысли, что повлечёт такой визит, и снова целует парня в лоб, — для гарантии, что он не попытается снова.              — Не знаю, — с сомнением. — Я не думаю, что он так легко сдастся.              — Не имеет значения, — отчётливо леденящим душу голосом, — ибо меня и отдалённо не интересует, чего он хочет. Это тот случай, когда он сделает то, что велено.              — Ну… — до сих по не очень убеждён. — Думаю, стоит попробовать.              — Жаль, что мы не знаем точно, где он, — вздох. — Придётся подождать, пока снова не появится. Когда, ты сказал, он попытается похитить тебя?              — В пятницу. Сказал, что зайдёт в офис.              — Тогда я тоже поговорю с ним.              — Да, было бы неплохо. Очевидно, он тебя боялся.              — Да, но мне показалось, что он также опасался и тебя. Неудивительно, учитывая рану на его лице. Омега, нападающий на альфу… — улыбка Ганнибала становится чуть шире. — Какой ты воин. — Уилл издаёт ни к чему не обязывающий звук в ответ, затем ещё глубже зарывается в объятия, когда сон начинает неудержимо одолевать его. — Ты устал, да? — нежно. — Отдохни немного. С тобой ничего не случится, пока я здесь.              Уилл тихо ворчит, и Ганнибал проводит пальцами по мягкой шерсти свитера, пытаясь проследить через материал изгибы рёбер и ключиц. Младший почти сладострастно реагирует на прикосновения, потягиваясь и выгибаясь, как кошка, и терапевт слегка увеличивает давление, пока Уилл не заскулит слабым намёком на стон и не откинет голову назад.              — Любовь моя, — шепчет очень тихо и нежно, после берет кисть шатена в свою и наклоняется, чтобы поцеловать в лоб.              Теперь лишь тонкий слой ткани отделяет Лектера от полного удовлетворения, но по-прежнему он предпочитает подождать. Он почти наверняка мог бы взять Уилла сейчас, если бы захотел, мог бы иметь его перед камином, не утрудившись добраться до спальни, но баланс чересчур хрупок, и он осознаёт грань близости, что способна отпугнуть парня на долгий срок. Не то, что в планах старшего. У него также нет ни малейшей склонности принуждать Уилла к чему-либо, ибо принуждение не только уродливо и вульгарно, в нем нет ни малейшего очарования, позволяющего соблазнить мальчика активно хотеть этого… И также хотеть многих других вещей.       Уилл, кто сейчас наполовину спит, издаёт жалобный звук, когда Ганнибал осторожно поднимает его и укладывает на диван.              — Что ты делаешь? — спрашивает он хриплым и невнятным от усталости голосом. — Не уходи.              — Я не собираюсь уходить, — укрывая его одеялом. — Просто хочу, чтобы тебе было удобно. Я буду здесь, когда ты проснёшься. Я буду ждать тебя.              Уилл удовлетворённо вздыхает, и Ганнибал некоторое время наблюдает за ним, прежде чем протянуть руку, чтобы заправить выбившуюся прядь волос за ухо, в то время как его предыдущие слова на парковке всплывают в памяти: не то, чтобы ожидание само по себе было какой-то особой добродетелью — всё, что ценно и важно, стоит того, чтобы ждать.              \\\              Уилл проваливается в дремоту без снов, которая, кажется, длится несколько суток, и которая, к удивлению, длилась не больше часа. Он практически заснул на чужих руках, а когда проснулся — одиночество поразительно, его захлёстывает волна уныния при мысли, что Лектер ушёл домой, пока он не повернётся вбок и не увидит того на стуле рядом: уравновешенный, настороженный и зырит прямо на Уилла глазами, что слегка поблёскивают малиновым в свете камина.              — Ой, ты меня напугал, — проводит рукой по лицу, делает паузу и смотрит на Ганнибала поверх кончиков пальцев. — Серьёзно, не пялься: это так жутко.              — Приношу свои извинения, — в его голосе нет ни капли сожаления. — Не хотел беспокоить тебя.              Парень фыркает в согласии, после переворачивается на спину, зевая и потягиваясь, после неуверенно встаёт, и пошатываясь, отправляется на кухню за кофе. К его удивлению, старший немедленно поднимается и следует за ним, затем продолжает настаивать на том, чтобы приготовить всё самому (в дополнение к самым изысканным бутербродам, что можно сотворить из скудного содержимого шкафов), и относит содержимое на подносе (что вызывает у Уилла желание захихикать, ибо тот похож на дворецкого), после сядет на диван рядом и нежно погладит агента по спине и плечам, и иногда попытается взъерошить его волосы. Он смотрит на Уилла с выражением глубокой нежности, что, похоже, ещё немного и он взмахнёт ресницами и взлетит. Его поведение было тёплым ещё до сна Уилла, но стало правда преданным после.              — Почему ты вдруг стал таким влюблённым? — ворчливо интересуется, несмотря на то что втайне ему нравится. — Ты вина выпил?              — Вовсе нет, — отвечает Ганнибал со слабой ухмылкой. — Кое-что бесконечно лучшее.              — Гормоны заиграли?              — Нет. Я просто занят мыслями о будущем — и о том, насколько приятнее всё станет, когда этот твой альфа уберётся с дороги.              — Тогда ладно, — говорит Уилл, кто не может проявить такого же оптимизма. — Неважно.              Он рассеянно жуёт сэндвич и улыбается при виде собак, дремлющих у камина, свернувшись пушистой кучкой, прежде чем позволяет глазам рассеянно блуждать по комнате — только для того, чтобы быстро замедлить их движение и вернуть обратно, когда они достигают стола.              — Ох, — успев заткнуться. — Я забыл об этом.              — О чём?              — Мой дневник. — Взгляд доктора вежливо поворачивается в сторону, и Уилл громко сглатывает. — Ты… Ты же не… Ты… Правда?              Взгляд Ганнибала снова возвращается к собеседнику.              — Ты имеешь в виду, читал ли я? — Уилл чувствует, что начинает краснеть от прямоты обвинения, невзирая на то, что он угадал. — Конечно, нет, — спокойно парирует, его черты принимают самое безмятежно-невинное выражение. Посмотри на моё ЛИЦО, его выражение ясно говорит: «стало бы это лицо ЛГАТЬ тебе?» Ганнибал ловит взгляд и снова улыбается, после расположит свои длинные конечности вокруг дивана, как большой лесной кот, греющийся на ветке дерева. — Чтение твоего личного дневника было бы крайне неуместно.              — Верно. Да. — неловко переминается с ноги на ногу, бросает ещё один взгляд на Ганнибала, кто тут же повторяет другую вариацию выражения «Это лицо могло бы тебе солгать?» — Ты уверен, что не…?              — Уилл, — говорит с предельной искренностью. — Ты действительно думаешь, что я бы сделал что-то настолько агрессивное?              — Не-е-ет, — осторожно. — Просто…              — М-м?              — Ну… Ты в таком хорошем настроении.              — Какое отношение моё настроение может иметь к содержанию дневника?              «Шах и мат», мрачно думает Уилл.               — Без причины.              — Ты написал что-нибудь лестное обо мне? — излучая невинность.              — Нет. Конечно, нет.              — Тогда почему…              — О, послушай, забудь, — огрызается. — Не имеет значения.              Встав на ноги, он подходит к письменному столу, убирает дневник в нижний ящик и решительно запирает его, прежде чем подойти к окну и довольно бесцельно уставиться в темноту.              — Что случилось, Уилл? — тем же спокойным голосом.              — Ничего.              — Что-то явно происходит, и не в одиночку. Надеюсь, ты не писал там, какой я замечательный, иначе я мог бы быть более снисходительным сейчас.              Уилл слегка улыбается, и переносит вес тела с одной ноги на другую и обратно, не отворачиваясь от окна.              — Нет. Я не в порядке, но мне всё равно намного лучше, чем было, так что — да. Здесь я соглашусь с тобой.              — Твои амбиции относительно собственного благополучия несколько скромны, — безмятежно говорит Ганнибал. — Мы собираемся что-нибудь сделать с этим.              — Хм-м-м.              — Как ты физически? Все ещё… Испытываешь дискомфорт?              — Да, немного. Те таблетки помогли.              — Могу я что-нибудь сделать для тебя? — младший пожимает плечами и повторяет шаркающее движение ног. — Может, мне снова гладить тебя?              — Нет, — осторожно. — Не стоит.              — Почему? Остерегаешься, когда к тебе прикасаются?              — О, ради Бога, — огрызается с явным нетерпением. — Почему ты всегда говоришь такие вещи? Почему ты не можешь просто принять отказ?              — Ибо я знаю, как трудно тебе просить о том, что тебе нужно, — в его голосе нет ни малейшего волнения. Уилл нетерпеливо хмурится, и возобновляет беспокойное шаркающее движение ногами, прежде чем прислониться лбом к оконному стеклу. — Уилл, — мягко приказывает Ганнибал. — Иди сюда.              — Нет. Не хочу.              — По крайней мере, попробуй. Я признаю, что не особенно приятно сводить себя к набору феромонов, но я думаю, что присутствие альфы может помочь расслабиться. И если я действительно не могу конкурировать с окном, то ничто не помешает тебе вернуться к нему снова.              Уилл выполняет шаркающее движение в четвёртый раз — к этому моменту он чувствует, что то практически превратилось в своего рода чечётку, затем колеблется несколько секунд, пока Ганнибал не мурлычет «Иди ко мне» Уиллу таким невероятно ласковым и наводящим на размышления тоном, что он должен сопровождаться предупреждением о возрастных ограничениях. Звук почти непреодолимо соблазнительный, и младший бросает на него довольно беспомощный взгляд, призванный выразить его негодование по этому поводу (Ты хитрый ублюдок — такой коварный ход), на что доктор отвечает несколькими медленными морганиями (Действительно, так оно и есть — подай на меня в суд), прежде чем он, наконец, сдаётся и бросается через комнату к дивану, чтобы осторожно присесть сбоку.              — Очень хорошо, — одобрительно, — хотя думаю, что всё можно улучшить. — Он двигается кругом, пока не занимает вытянутое положение с вытянутыми ногами, и тянет Уилла вниз, так, что тот ложится на него лицом вверх, прижимаясь спиной к груди мужчины. — Вот так. Намного лучше.              — Может быть, для тебя. Твои тазовые кости впиваются в меня. И твои ребра. Это как лежать на вешалках.              — Полагаю, ты хочешь, чтобы тогда я лёг на тебя?              — Нет, — устраиваясь так, чтобы его голова была под подбородком Ганнибала. — Держу пари, ты весишь тонну.              — Действительно. Мне повезло, что ты такой физически… Нематериальный.              — Я не нематериальный.              — Непрочный?              — О, заткнись, — Уилл устраивается поудобнее, позволяет Ганнибалу взять его за руки, чтобы их пальцы могли переплестись. — Даже по стандартам омеги я не маленький.              — Нет, дорогой, ты просто не совсем большой.              — Забавный ты, правда? — голос теперь звучит довольно приглушённо из-за того, что он уткнулся лицом в чужую шею. — Полагаю, ты считаешь себя смешным? Кстати, не нужно говорить так самодовольно: технически это означает, что я являюсь мозгом операции, а ты всего лишь мускулами.              — Смирюсь, — тоже меняя позу, чтобы у Уилла было больше места. — Ну вот, и каково это на ощупь?              — Все о’кей. Наверное.              — Жаль, что диван не стал шире. Его почти достаточно для двоих, но не полностью.              Уилл открывает рот, чтобы сказать: «Вместо этого мы должны лечь в постель», но тут же закрывает его, ибо делить постель платонически кажется слишком далёким шагом, и эта идея возбуждает и в то же время нервирует. Он закрывает глаза, когда Ганнибал поднимает руки, чтобы погладить его плечи. Поза такова, что, должно быть, неудобна, но она настолько успокаивает, что он позволяет личным интересам взять верх над соображениями и игнорирует свой инстинкт, говорящий доктору остановиться, если он захочет.              — Нравится, да? — нежно. — Ты стал таким мягким и податливым. Никакого сопротивления во-обще.              — Хм-м-м. Съедобно.              — А был так против; ты бы выбрал окно в качестве компаньона, если бы я позволил. — Уилл вздыхает, не утруждая себя ответом, и Ганнибал продолжает ритмичные поглаживающие движения ещё немного, время от времени позволяя пальцам проникнуть под воротник свитера. — Итак, ты собираешься сказать, почему?              — Что почему?              — Почему так неохотно? Я был прав, когда сказал, что ты остерегаешься чужих прикосновений?              — Наверное.              — Ты догадываешься? Подозреваю, что и сам знаешь, хотя я не стану вынуждать признаваться, если тебе некомфортно.              — Ты не смог бы заставить меня, умник, если бы я не захотел. В любом случае, ты отчасти догадывался об этом раньше.              — Твоя неприязнь к интимности?              — Ага. По крайней мере, частично.              — Из-за того, насколько ты чуткий, — задумчиво. — Хотя подозреваю, что дело не только в этом: твой страх потерять контроль. Я прав?              — Да, — с несчастным видом.              — Понимаю, — отвечает Ганнибал тем же мягким голосом. — Аналогично моему желанию узнать тебя лучше, это болезнетворно. И как это больно. Но разве безрезультатно? Близость к другому человеку имеет эффект; нужен определенный уровень дискомфорта, даже боли. Все разные высоты, глубины и близости — интеллектуальной, эмоциональной, физической. Нежелательные озарения, что это может принести, то, как Другой отражает себя. И насколько недостижимым, и ошеломляющим это может казаться: потеря контроля и страдание от самообмана. — Говоря, Ганнибал снова наклоняется вперёд — медленно, размеренно и очень слегка угрожающе, и начинает водить губами по лицу Уилла, перемежая лёгкие, как пёрышко, поцелуи с непрерывными напевными словами. — Однажды мы могли бы исполнить это, Уилл, — тихо добавляет он, — вместе. Отказаться от контроля, как прыжок веры в пропасть. То же самое погружение в бездну в одно и то же время. Тебе бы хотелось?              — Я не… Не уверен, — невольно осознавая, что в этих словах сквозит мрачный двойной смысл. — Не знаю.              — Да, слишком рано говорить об этом, правда? Ты так защищаешься, хотя понятия не имеешь о своей истинной ценности. Не то чтобы это имело значение: разве я не говорил, что готов ждать тебя? Также, как ты ждёшь себя. — Грэм снова вздыхает, и Ганнибал поднимает руку, чтобы погладить его по щеке, после возобновит массаж плеч. — Забудь о будущем. Настоящего более чем достаточно.              — Хм.              — Итак, как ты сейчас себя чувствуешь?              Уилл думает несколько секунд, прежде чем ответить, в очередной раз перебирая в памяти события вечера и то, насколько уязвимым он себя ощущает.              — Униженным.              — И всё же ты знаешь, что не сделал ничего плохого. Думаешь, те альфы стыдятся того, что сделали?              — Нет, — признается Уилл, кто об этом не задумывался.              — Нет, конечно, нет. — шатен пожимает плечами, не отвечая, и старший медленно начинает усиливать давление на них. — Так много самобичевания, — мягко. — Помнишь, как я иногда работаю с пациентами, которые испытывают сильный стыд? Я призываю их экспериментировать, гордясь тем, чего они стыдятся. Ты стыдишься того, что ты омега, поэтому я хочу, чтобы ты попытался почувствовать гордость за своё тело. Свой разум. Свои… Импульсы.              — Позже, — раздражённо. — Выключись хоть раз, можешь? Перестань пытаться анализировать меня.              — Почему? Ты устал?              — Да, устал, — ему внезапно становится жаль себя. — Я разбит. И всё болит: голова, живот, плечи. — делает паузу, пытаясь решить, что ещё заслуживает включения в этот список бед. — У меня покалывает кожу; даже одежда болит.              — Правда? — спокойно спрашивает Ганнибал. Он снова запускает пальцы под воротник, затем наклоняется вперёд, чтобы коснуться губами его виска. — Тогда почему бы тебе не снять её?              Уилл замирает на несколько секунд, когда его дыхание вырывается в резкий негромкий звук «Ох».              — Я не могу этого сделать, — произносит он сдавленным голосом. — Ты знаешь, я не могу.              — Почему бы и нет, возлюбленный? Ты что, разучился пользоваться руками?              — Не будь глупым, — голос агента слегка повышается от волнения. — Я не могу раздеться, пока ты рядом. Это было бы странно.              — Было бы неплохо, — мурлычет Ганнибал, опуская руки, чтобы он мог взять кисти Уилла и подвести их к краю своего свитера. — Было бы очень странным поступком.              Грэм мнётся, и Ганнибал, кто хорошо знает, каким впечатляющим может показаться его английский (и всегда пользующийся этим), хитрит, намеренно тянет гласные и добавляет тембру дымную интонацию, которой обычно нет. Уилл довольно мило краснеет в ответ, но по-прежнему пытается отодвинуться, после закрывает глаза и позволяет старшему манипулировать его руками, оттягивая свитер вверх, через голову, так, что невзирая на переутомлённое состояние, он поразительно грациозен. Ганнибал восхищённо вздыхает и благоговейно проводит ладонями по плечам и рёбрам младшего.              — Просто побудь так несколько мгновений. Я хочу смотреть на тебя. — Уилл издаёт хриплый звук, и тот опускает руки и поглаживает живот, наслаждаясь тем, как это заставляет его дрожать. — Идеально, — мягко говорит, касаясь губами лба чуть сильнее, чем раньше. — Разве не стало лучше? — Уилл кивает, выгибаясь от прикосновения, терапевт наклоняется ближе и шепчет. — Теперь… Сними всё остальное.              Уилл переводит дыхание с того места, где он его задерживал, затем довольно криво улыбается и выпрямляется:              — «Сними остальное», — повторяет он с хорошим приближением к акценту Ганнибала. — Ты вообще слышишь себя? Такой авторитетный.              — Да, — с лёгкой улыбкой. — Осмелюсь сказать.              — В любом случае, я был прав. Это странно.              — Действительно: положительно странно.              — Неуместно.              — Возмутительно, на самом деле, — говорит Ганнибал, целуя Уилла в шею, прежде чем снова взять его за руки и направить их вниз, к поясу. — Позор и скандал.              Младший дрожит и тихо вдыхает, хотя остаётся дерзким, дабы оттолкнуть чужие руки и закончить раздеваться без чьей-либо помощи, после плюхнется назад, так, чтобы Лектер мог наклониться над ним. Разница в одежде, очевидно, смущает, и, хотя он не в силах требовать раздеться от последнего, Уилл всяко осторожно ёрзает и пытается прикрыться.              — Не надо, — твёрдо приказывает. Взяв агента за руки, поднимает их так, чтобы кисти были заведены за голову, сжимает его запястья, чтобы удержать их там. — Так красив, Уилл, дай мне посмотреть на тебя.              Шатен на мгновенье ловит его взгляд, после краснеет и отворачивается: сейчас он чрезмерно оцепенел и очарован для реакции, и не может понять, как он может чувствовать себя столь уязвимым и отчаявшимся, ослеплённым и подавленным, красным, но дрожащим, трепещущим от напряжения и возбуждённым от потребности одновременно… И также не хотящим останавливаться, хотя знает, что, вероятно, должен. Вряд ли это возможно, перед глазами возникает краткий сюрреалистический образ самого себя, каким он был всего несколько часов назад: разговаривающий с Джеком, бредущий по пустыне в ярком свете фар скорой помощи… Или даже один дома, изливающий самые сокровенные мысли Дорогому Тебе из дневника.       Словно чужая жизнь, он спрашивает, что бы сказала та версия его, если бы увидела такой, была бы впечатлена смелостью или ужаснулась бы его безрассудству… Или тот человек правда существует, ибо, конечно, не способен пережить подобное: разве не иная невозможность, что ему не стать прежним? Что он должен быть таковым? Всё изменилось: абсолютно всё.       Уилл сейчас заметно нервничает, явно начиная паниковать из-за того, что оказался в таком неожиданном и уязвимом положении; хотя его поспешная попытка взять себя в руки и казаться небрежным и беззаботным была бы достаточно убедительной, дабы заверить многих людей, даже большинство людей — Ганнибал и отдалённо не обманывается и может сразу сказать, что Уилл чувствует насторожённость и смущение (и отчаянно пытается не показывать того), поэтому снова наклоняется и нежно гладит по лицу, пытаясь успокоить. Стратегия мгновенно оказывается эффективной, и младший счастливо вздыхает, очевидно, не привыкший быть субъектом нежного и пристального внимания, когда Лектер прижимает их лбы друг к другу, после укачивает Уилла на руках, чтобы сам доктор мог рассмотреть свой приз в мельчайших подробностях. Даже в его самых детализированных фантазиях реальность гораздо совершеннее, чем он надеялся, что она может быть, с тонкими костями и гибкими конечностями Уилла, в которых есть что-то от средневековых фресок — мрачное очарование с привидениями, изысканная боль и неземные страдания, в то время как его локоны волос и большие сияющие глаза — настоящие прерафаэлиты и принадлежат к более соблазнительным, чувственным сферам блаженства и декаданса.       «Искусство ради искусства», благоговейно думает Ганнибал, проводя пальцем по горлу, чтобы почувствовать, как трепещет пульс. Если бы Боги были реальными — хотя и не авраамическими Богами с их бесстрастной строгостью и нравственностью, а скорее эллинскими Богами Древней Греции и Рима с их божественной страстью и ослепительной жестокостью — то Уилл, несомненно, был бы их шедевром.       Уилл сейчас совершенно неподвижен, глаза закрыты, длинные пушистые ресницы опускаются на щёки, хотя трудно сказать, спокойствие это или подавленность. Но он такой бледный и неподвижный, что, наверное, почти спит. Сон, от которого никогда не проснуться.… Он, наверное, почти мёртв. Безмятежно-безжизненный объект поклонения: как статуя, выточенная опытной рукой с бесконечной любовью и терпением, выставленная во внутреннем дворе, чтобы мрамор казался тёплым и поцелованным солнцем под кончиками пальцев и придавал ему иллюзию жизни. Ганнибал хмурится при мысли об этом, затем наклоняется и нежно целует Уилла, чтобы разбудить — мягко вдохнуть в него жизнь обратно, Уилл издаёт тихий вздох, затем протягивает руку, что Ганнибал берёт, чтобы переплести пальцы вместе; оставляет лёгкие поцелуи на лбу и веках, называя его «Дорогой» и «Мой дорогой», говоря, какой он красивый, желанный и как хорошо это будет ощущаться.       Скорее похоже на попытку завоевать доверие чего-то дикого и настороженного — в этот момент Уилл подозревает, что к нему относятся покровительственно, и становится раздражительным и обиженным; потому старший просто улыбается и целует его снова, ещё нежнее, чем раньше, мысленно просматривая и оценивая различные варианты того, как лучше поступить. В этом отношении настоящий секс кажется опрометчивым, отчасти потому, что Уилл, похоже, физически не в состоянии справиться после всех лекарств, но также — что едва ли не важнее — эмоционально не готов иметь дело с последствиями. Учитывая, что всё равно скоро начнётся течка, очевидно, предпочтительнее подождать… И всё же не прикасаться к нему вообще невозможно.       Ганнибал вздыхает про себя и начинает водить пальцем по впадинке у основания шеи Уилла, охваченный незнакомым чувством собственности, но также и долга: Уилл — его собственность, на которую он может влиять, контролировать и маневрировать; но также и его ответственность за развитие, защиту и заботу. Только… Его. Затем он крепче прижимает парня к себе, прижимаясь губами к его лбу в мощном порыве защитной нежности, и Уилл издаёт иной удовлетворённый вздох и благодарно наклоняется навстречу прикосновению.       Также существует неизбежная проблема, заключающаяся в том, что диван недостаточно велик для того, что он задумал, поэтому, поддавшись импульсу, Ганнибал подхватывает Уилла на руки и отталкивает собак, чтобы уложить его перед камином, где ему будет тепло и уютно. Младший вздрагивает из-за резкости, но не делает попыток освободиться, и тот факт, что он такой послушный, заставляет Ганнибала осознать неоспоримый заряд способности демонстрировать доминирование и физическую силу, имея возможность поднять Уилла и расположить его так, как он хочет.       Несмотря на то, что он знает, что это только потому, что Уилл так устал и подавлен, податливость вызывает привыкание, и он собственнически кладёт руку ему на затылок, представляя, каким тот будет в экстазе от полномасштабной течки: на коленях, с раздвинутыми ногами, стройными бёдрами, блестящими от влаги, и совершенно отчаянным желанием взять всё, что собирается дать ему его альфа. И он тоже будет вспыльчивым и проворным… Свирепо и страстно агрессивным, нападающим на Ганнибала просто потому, что можно и, по крайней мере, поначалу, мальчика почти невозможно контролировать. Образ настолько опьяняющий, что доктор замолкает на несколько секунд, дабы уделить ему пристальное внимание, и снова убирает его, только когда Уилл с явным нетерпением требует:              — Почему ты не поцелуешь меня как следует?              Он улыбается этому, затем обхватывает лицо агента ладонью.              — Ибо хочу рассматривать тебя, — честно отвечает. — И наблюдать за выражением лица, когда к тебе прикасаются. Такой отзывчивый; довольно красиво. Я даже представить себе не могу, какой ты, когда у тебя течка.              Уилл закрывает глаза, явно чувствуя себя неловко из-за последствий, затем обвивает руками шею мужчины и запускает пальцы в волосы, время от времени дёргая их, вместо того чтобы отвечать.              — Всё в порядке, — мягко говорит Ганнибал. — Я знаю, тебе не нравится идея потерять контроль. Мне нужно быть с тобой медленным, верно?              — А что насчёт тебя? — сильнее накручивая волосы терапевта. — Вижу, ты тоже сдерживаешься.              — Возможно, так и есть. — Ганнибал наклоняется ближе, снова обхватывая Уилла ладонью за шею, дабы тот держал его голову неподвижно. — Хотел бы ты увидеть, как я потеряю контроль, оставлю тебя после дрожащим, опустошённым и страдающим, потому как столь сильно овладел тобой? — Дыхание Уилла сбивается, и старший наклоняется ближе, откровенно нюхая его кожу от подбородка до ключицы, что является безошибочным жестом собственника. — Могут остаться синяки, — мягко. — Маленькие сувениры у тебя на шее и бёдрах, как свидетельство моего отсутствия контроля; ты столь бледен, что они выделяются, как аметисты на снегу. Я бы заставил тебя прижать к ним пальцы на следующий день, ровно настолько, чтобы было больно, вспоминая удовольствие и страсть, которые создали их.              — Не надо меня опекать, — бормочет Уилл. Он приподнимает бедра, слегка поскуливая от того, что чувствует, как его член начинает подёргиваться на животе, и какой он горячий и тяжёлый. У Ганнибала, тоже видящего это, перехватывает дыхание. — Вы думаете, что опускаетесь до того, что теряете контроль, не так ли, д-р Лектер? Ну, вы ни от чего не отказываетесь — я беру ответственность на себя.              — Я знаю, возлюбленный, — поражённый неоспоримой правдой этого утверждения, так и проницательностью Уилла, кто способен заметить и сформулировать это. — Ты полностью подавляешь меня, когда ты такой. Все мои чувства и рассудок покидают меня, и инстинкт берет верх. Всё, о чем я могу думать, это: посмотри на этого прекрасного маленького омегу. Он так взволнован. Нуждается во мне, чтобы я заботился о нем.              — Нет, не хочу, — огрызается Уилл, дерзкий даже в бреду.              — Да, хочешь, — спокойно противостоит, запуская пальцы в волосы шатена и очень нежно потягивая, в то же время проводя другой рукой по его торсу.              Прикосновение исследовательское, но в то же время боготворящее, с уделением пристального внимания каждой плоскости кости и изгибу мышцы, и то, как его рука опускается ниже с каждым разом, заставляет Уилла дрожать и выгибаться, невольно позволяя своим ногам ещё больше раздвинуться.              — Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе и начал исследовать твоё тело, — ласково добавляет. — Вот, например. — Наклонившись, он проводит пальцем по внешнему краю бедра. — Посмотри, какие у тебя сильные ноги: они приспособлены для быстрого бега от хищников, хотя в твоём случае ты, скорее всего, побежишь им навстречу. Или вот здесь; рельеф мускулов. — Дыхание младшего сбивается, когда он чувствует, что руки Ганнибала снова начинают двигаться, ненадолго скользя по его рёбрам, прежде чем скользнуть по груди, после, наконец, снова опускаясь вниз, чтобы доктор мог погрузить большие пальцы во впадину между тазовыми костями. — Как прекрасно ты сложен, Уилл, — добавляет почти задумчиво. — У тебя восхитительная анатомия. Длина костей и стройность конечностей; упругость мышечного тонуса, уравновешиваемая всеми этими более плавными контурами. Мягкость кожи… Абсолютная эстетичность тебя самого. Столь хрупкие кости, но посмотри, какой ты сильный и жилистый. Ты настоящий канон художественных пропорций. Le proporzioni del corpo umano secondo Vitruvio: Витрувианский человек. Представь себе мой личный восторг, если бы ты впервые пришёл ко мне в личном качестве, а не в профессиональном. Как я смог бы контролировать себя?              Уилл громко ахает, беспомощно осознавая, как выгибается всем телом навстречу, лихорадочно пытаясь прижаться к мужчине, чтобы извиваться в его объятиях: и когда Ганнибал наконец наклоняется, чтобы поцеловать его, мальчик слышит, как он выдыхает «да» неистовым, настойчивым голосом, что не совсем узнает, прежде чем их губы соприкасаются, и Уилл ощущает слабый медный привкус там, где его нижняя задела зубы доктора.       Теперь его голову оттягивают назад, грубо дёргают за волосы, обнажая горло, и он хочет позаботиться об этом, но не может, потому что, о, Боже, он умирает по этому поводу — отчаявшийся и сорвавшийся с рельсов от желания, хотя это нервирует, поскольку оно такое сильное. Слишком первобытное; слишком примитивное: вид бессмысленного томления, которое он связывает с пребыванием в состоянии течки, когда чувства и рассудок игнорируются, после превращаются в ненасытную жажду выживания, требующую, чтобы её хотели, потребляли и владели. Порабощён физическим инстинктом… И осознание этого настолько выбивает из колеи, что заставляет его бороться, снова впадая в панику и отстраняясь.              — Всё в порядке, маленький дикарь, — бормочет Ганнибал томным, чувственным тоном, что проникает прямо в пах Уилла. — Не бойся. — Обнимает одной рукой за спину, чуть ниже плеч, затем другой гладит по волосам. — Я не собираюсь причинять тебе боль.              — Я знаю; я тебе не позволю.              Ганнибал слабо улыбается, наклоняется дальше вперёд, так что его лицо оказывается прямо над лицом Уилла.              — Спешить некуда,— мягко говорит он. — У нас есть столько времени, сколько нужно. Просто, медленно.              — Аг-а, — отвечает Уилл, глаза кого все ещё закрыты.              — Естественно, да. Ты ведь не собираешься затащить меня в свою постель, не так ли? Ты ожидаешь, что я сначала проявлю себя; сделаю что-нибудь, чтобы заслужить твоё доверие. А почему нет? Ты прав, заставляя всех нас соревноваться за тебя — демонстрировать, что мы достаточно хороши. — Уилл резко открывает глаза, но по-прежнему отказывается отвечать, и несколько секунд вообще ничего не слышно, кроме потрескивания огня и лёгкого хриплого звука дыхания. — Твоё сердце бьётся так быстро, — бормочет Ганнибал. Протянув руку, он теперь нежно прижимает пальцы к груди, прежде чем коснуться губами того же места. — Ты смелый мальчик, да? Видишь, какой ты осторожный и неуверенный, но не сбежавший. Впечатляет, Уилл. Бесстрашие может быть даром природы и темперамента, но истинное мужество — это не отсутствие страха, а чувство страха и упорство, несмотря ни на что. — Обхватив Уилла обеими руками, он притягивает его ближе, после добавит более мягким голосом, — страх — это не причина для того, чтобы остановиться; это вдохновение для того, чтобы нанести удар. И ты проявляешь самую изысканную грацию под давлением.              Уилл снова закрывает глаза.              — А я думал? — сардонически.              — Конечно: природная грация. И красота. И темнота. Ты так хорошо это скрываешь, Уилл Грэм… Но ты знаешь, что я вижу тебя. — Уилл тихо скулит, ещё раз осознавая непреодолимый двойной смысл, и старший целует его в шею, поднимает их обоих вертикально, пока не сядет на край стула и не притянет Уилла к себе на колени. — Я не собираюсь прикасаться к тебе… Пока, — мягко. — Но ты можешь прикасаться к себе, да? Проведи руками по своему телу, покажи мне, что нравится. Ты так возбуждён, знаю, ты хочешь этого; и я хочу это увидеть. Я хотел бы наблюдать за тобой. Попробуешь для меня? — Дыхание агента снова сбивается, хотя он и не пытается подчиниться, вместо этого замирает и заводит руки назад, чтобы продолжить теребить волосы Ганнибала. — Ты ведь не намерен, правда? — нежно спрашивает после нескольких секунд молчания. — Слишком смущаешься. Или, может, дело вовсе не в этом, может, ты просто хочешь лишить меня удовольствия? Так ли это; ждёшь, что я приложу больше усилий, чтобы убедить тебя?              — Да, — его тон звучит вызывающе, даже бунтарски несмотря на то, что его дыхание участилось, и он начал дрожать от пьянящего сочетания страстного желания и подавленности. — Именно то, чего я жду.              — Какой изысканный вызов, — вздыхает Ганнибал прямо в ушко. — Так это и есть моя задача? Довести до того, что ты будешь так полон желания, что не сможешь не сделать то, о чем я просил. Очень хорошо. С чего мне начать, как думаешь? — Говоря, проводит рукой по груди, вдоль его горла и челюсти, затем начинает поглаживать его нижнюю губу, пока Уилл не заскулит тихо и не открывает рот, чтобы пососать пальцы. — То, чего бы ты хотел, любовь моя? — Ласково спрашивает. — Хотел бы почувствовать мои пальцы внутри? — Другой он скользит по рёбрам, вдоль талии и, наконец, останавливается у тазовой кости. — Скажи мне, сколько ты предпочитаешь, что доставляет тебе больше всего удовольствия?              Уилл закрывает глаза и откидывает голову назад, на плечо Ганнибала.              — Не знаю, — задыхаясь. — Думаю, два.… Я не знаю.              — Думаешь, два, но не знаешь наверняка? Тогда, полагаю, мы должны попытаться выяснить.              Ганнибал касается губами подбородка младшего, мягкое прикосновение; едва заметный намёк на зубы, после проводит ладонями вверх по груди, дабы медленно водить кругами по его соскам, пока Уилл не начнёт задыхаться и выгибать спину.              — Тебе нравится идея с этим? Возбуждает?              Скользя руками вниз, Лектер начинает погружать большие пальцы в ложбинку между тазовыми костями, прежде чем снова вернуться к груди, вздыхая от удовольствия от того, как они твердеют под его кончиками пальцев. Уилл издаёт долгий низкий стон, и Ганнибал одобрительно бормочет при этом звуке, затем проводит языком по нижней губе Грэма.              — Как думаешь, что произойдёт тогда? — тот же сладкий лепет, — если я прямо сейчас коснусь тебя ниже? Ты был бы мокрым для меня? Лучше, если это так, я так просто смогу изучить тебя, мои пальцы вошли бы внутрь. Но, неважно, моя любовь, и если это не так — я бы не стал тогда торопиться. Пришлось бы убедить твоё тело расслабиться и впустить меня. — Двигаясь вперёд, он трётся лицом о челюсть шатена, нежно прижимаясь носом, время от времени слегка поскрипывает зубами. — Думаешь, тебе бы понравилось, Уилл? Хочешь, попробую?              — О, Боже, — выдыхает. — Да, да. Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты…              Невзирая на то, что Ганнибал полностью одет, Грэм чувствует горячую толстую линию его члена, прижимающуюся к позвоночнику, это так возбуждает, что он почти готов кричать: пьянящее чувство напряженного дрожащего предвкушения, несмотря на то что не хотел настоящего секса так скоро после приёма подавляющих препаратов. И все же, о, Боже, эта идея…              — Тогда подвинься немного, — мягко. — Сюда, наверх, положи голову мне на плечо. Хороший мальчик. Теперь разведи ноги.              Уилл снова скулит, и Ганнибал опускает руки на бёдра, с удовольствием отмечая, как сладко и уютно маленькие изгибы костей врезаются в ладонь, когда он обхватывает их пальцами. Снова наклонив голову, он целует парня, на этот раз гораздо медленнее и нежнее, когда Уилл издаёт низкий, хриплый вздох и прижимается к нему.              — Посмотри на себя, — нежно мурчит доктор. — Столь нуждающийся и красивый. Как ты думаешь, сколько ты сможешь так продержаться?              — Я не… Боже, — довольно отчаянно. Теперь руки Ганнибала играют с ним, как с музыкальным инструментом, всего лишь легчайшее, деликатное прикосновение к рёбрам и груди.              — Нет, не закрывай глаза, — добавляет мягко, но настойчиво. — Следи. Я хочу наблюдать реакцию, пока творю это с тобой.              Одной рукой он обхватывает голову Уилла, пристально глядя в лицо, в то время как другая его кисть, наконец, опускается; хотя по-прежнему решительно игнорирует член парня, что почти болит из-за недостатка внимания и лежит твёрдый и влажный на животе, откуда смазка течёт по всему телу. Само осознание этого заставляет Уилла чувствовать себя неловко, почти как при мочеиспускании на публике, ибо омеги так редко текут, если не очень возбуждены, и альфы склонны высмеивать и покровительствовать им на том основании, что омеги не предназначены для проникновения, поэтому предварительное мочеиспускание не имеет практического смысла.       Он слышал, как альфы говорили, что твёрдость в паху — это что-то восхитительное и милое, но нелепое. Ганнибал, с другой стороны, не подаёт никаких признаков того, что находит это смешным; он издаёт низкий вздох удовлетворения, и проведёт пальцем по блестящему следу на животе Уилла, нежно прижмёт его к губам, приглашая открыть рот. Он наполовину ожидал, что Уилл откажется, поэтому удивлён, но в то же время восхищён тем, с каким экстазом тот посасывает пальцы Лектера, проводя по ним языком, словно это нечто изумительное, и слегка постанывая, когда понимает, что может пробовать себя на вкус.              — Вот так, — бормочет. — Хороший мальчик. Ты прекрасно выглядишь — мне бы хотелось, чтобы ты себя видел.              Уилл стонет громче, и старший поглаживает его подбородок большим, размышляя о том, какой потрясающе чувственной натурой он явно обладает. И как невероятно приятно, что Ганнибал будет тем, кто будет развивать это; не в последнюю очередь потому, что мысль о том, что его Уилл окажется в руках, что менее обожают или компетентны, чем его собственные (или, вообще, любые другие руки), совершенно невыносима. Грэм сейчас выгибает спину до дискомфорта, покачивает бёдрами и слегка дрожит в предвкушении, Ганнибал целует его в лоб, после скользит руками обратно по груди.              — Прости, любовь моя, я пренебрегаю тобой, верно? И всё же ты удивительно упрямый — отказываешься делать то, о чем я просил. — Положив ладони на бёдра парня, он выводит маленькие круги на коже. — Ты ожидаешь, что я приложу больше усилий, чтобы убедить тебя; но в то же время хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе. Собираешься ли ты умолять, Уилл? Хотелось бы слушать твои мольбы. Ты бы сделал это так красиво, что перед тобой невозможно было бы устоять.              Уилл снова стонет и бессознательно раздвигает ноги, отчаянно пытаясь дать Ганнибалу доступ туда, где он больше всего нуждается во внимании. Последний издаёт одобрительный звук при виде, затем разводит их ещё дальше друг от друга: гораздо грубее, чем предполагалось, и не с какой-либо реальной целью, кроме желания увидеть младшего максимально уязвимым и развратным.              — Дай мне услышать, — мягко. — Покажи мне, что ты хочешь.              — Боже, да, да… Я хочу этого.              — Хорошо, возлюбленный. Теперь скажи, насколько сильно.              — Очень сильно. О, Боже, просто… Просто сделай это.              — Для начала, раскройся для меня, используй обе руки, — агент стонет, но слушается, раздвинув бёдра шире, он дрожит. Такой мокрый, что выглядит так, будто в масле, у старшего снова рвётся дыхание. — Верно, — тихо, — идеально. Взгляни на себя. Сколько времени прошло с последнего раза?              — Никогда, — выдыхает Уилл, наконец ослабляя бдительность и оставляя любые попытки сдерживаться. — Никогда… Только с тобой.              Ганнибал вздыхает так низко, что почти шипит, снова грубо находит рот Уилла, одновременно опуская руку ниже, ненадолго останавливаясь, чтобы погладить бедра и упругий плоский живот, прежде чем, наконец, переместить кисть между его ног, чтобы начать массировать его дырочку подушечкой пальца. Эффект мгновенный, и Уилл кричит в рот Лектеру снова и снова, после полностью застынет, когда по всему его телу пробегает заметная волна удовольствия. Ганнибал издаёт успокаивающий звук, пытаясь усмирить его, хотя в итоге это становится труднее из-за того, что его собственное чувство контроля быстро начинает ускользать.       Его мальчик сейчас столь соблазнителен, так готов: сладкий и скользкий, невероятно чувствительный, красный и пылкий, что, поднеси к его коже зеркало, то бы запотело, как от дыхания. Он не может разглядеть его в таком положении, хотя легко представить милую, нуждающуюся течку, заполненную. Это будет маленьким и красивым, тугим, влажным и идеально-розовым, как у не прокушенного омеги, и что лучше всего — закрытую его узлом. Ганнибал низко рычит при мысли, после впивается зубами в чужое горло. Так сильно, что задевает нежную кожу, и агент скулит, когда тот нежно облизывает в извинении, прежде чем укусить повторно.              — О, Боже, так приятно, — голос звучит слегка шокировано, почти панически. — О, мне это нравится, мне нравится.              — Знаю, — мурлычет Ганнибал. — Мой прекрасный мальчик. — Покрывая восторженными поцелуями любую часть лица Уилла, до которой может дотянуться, он ждёт, пока дыхание последнего не участится больше, прежде чем добавить второй палец к первому и усилить давление. — Нет, не сдерживайся, — добавляет он, видя, как Уилл закусывает губу, пытаясь заглушить издаваемые звуки. — Мне нравится видеть, как ты теряешь контроль. Я обожаю это. Ты даже не представляешь.              — О Боже. Ганнибал…              — Это то, чего ты хотел всё это время, возлюбленный; мои пальцы, исследующие тебя в таком интимном месте? Тебе нужно было только попросить. Ты же знаешь, я бы дал тебе всё, что захочешь.              — Я хочу большего, — выдыхает Уилл, кто уже даже не полностью осознает, что говорит. — Я хочу, чтобы они были внутри меня… Пожалуйста.              — Я знаю, — начиная тереться щекой о лицо агента. — Терпение. Ты примешь их так красиво, да? Могу представить.              Уилл мяукает жалко и беспомощно: выгибает спину, когда его голос становится высоким и молодым, и осознание того, как сильно ему это нужно, обрушивается с такой же силой, как хлёсткая пощёчина. То, как его ласкают, почти нереально приятно, тёплые кончики пальцев Ганнибала движутся назад и вперёд нежными поглаживаниями, он может чувствовать, как первоначальное напряжение мышц охотно уступает такому нежному, но строго-настойчивому давлению, когда фаланги зависают, непосредственно стесняясь надавить. Его волосы теперь влажные от пота, поскольку все его внимание сосредоточено на интенсивности ощущений, и когда Ганнибал медленно вводит кончик пальца, он полностью теряет контроль: вскрикивает, после содрогается так сильно, что старшему приходится обхватить свободной рукой грудь, чтобы удержать его в вертикальном положении.              — Ты так готов, любимый, — шепчет, почти задыхаясь от восхищения. Полностью убрав палец, он просто поглаживает вход, чего хватит, чтобы заставить пойманного разбиться на яркие осколки необузданного желания. — Так готов, думаю, ты мог бы взять полный узел, когда ты такой. Тебе бы не нужна была и подготовка.              Уилл скулит в ответ, и доктор снова опускает голову, просовывая язык глубоко в рот любовника в тот самый момент, когда он вдавливает весь палец в скользкую-гладкую дырочку Уилла. Голова парня тут же откидывается, позвоночник изгибается, а бедра подрагивают, когда Ганнибал целует его в шею и вводит второй.              — Вот и всё, — свободной кистью убрав мокрые локоны с глаз, — возьми их, Уилл, ты хочешь их? Глубже.              — О, Боже, о, чёрт, — выдыхает почти в панике. — Я… О, Боже. Боже, я собираюсь кончить. Я близко, Боже, я очень, м, Ганнибал, я…              — Красиво, — отодвигаясь, чтобы дать Уиллу больше места выгибаться у него на груди. — Тебе нравится, верно, дорогой? Тебе так нравится.              Благоговейно вздыхая от того, насколько его мальчик отзывчивый и совершенный, он надавливает большим чуть выше того места, где его пальцы проникают в тело, после с затаённым восторгом наблюдает, как Уилл издаёт долгий низкий стон, когда его член дёргается на животе, и он кончает всем телом в серии горячих влажных толчков.              — Любимый, — бормочет Ганнибал, начиная покрывать лицо Уилла восторженными поцелуями. — Посмотри на себя… Если бы ты хоть немного догадывался. — Уилл выдыхает что-то неразборчивое, и Ганнибал грубо оттягивает его голову за волосы, чтобы прижать зубы сбоку к горлу. — Ты идеален, — добавляет мягким и напряженным голосом. — Ты даже не знал, да? Не знал, что твоё тело может чувствовать подобное. Я говорил тебе, что ты должен гордиться этим. — Слегка схватив шатена за шею, он позволяет другой руке снова начать медленно спускаться. — Никогда раньше не испытывал ничего подобного? Ни с кем другим, ни с кем, кроме меня.              Уилл снова беспомощно вздыхает и качает головой, когда Лектер крепче сжимает его затылок: его лицо, прижатое к лицу Уилла, выглядит смутно инфернальным в мерцающем свете костра.              — Никто, кроме меня, — повторяет он, и на этот раз его голос звучит так, словно он тлеет так же тускло, как пламя. — Скажи это.              — Никто, кроме тебя. О Боже. Боже… Это, это так…              — …Так хорошо, — говорит доктор, снова начиная водить по груди Уилла кончиком большого. — Я хочу, чтобы ты повторил для меня, любимый. Мой прекрасный мальчик: как ты думаешь, у тебя получилось бы? Собираешься попробовать? — Уилл издаёт серию хриплых стонов, которые, по-видимому, выходят за рамки связной речи, и Ганнибал опускает руку ещё ниже. — Очень хорошо, Уилл, — мягко говорит он. — Я не хочу, чтобы ты больше думал; я хочу, чтобы ты утихомирил весь шум в своей голове и позволил инстинктам взять верх. Теперь снова раздвинь ноги. Нет — шире. Идеально.              Уилл зажмуривается и подчиняется; громко постанывая, когда чувствует, как широкий большой палец скользит глубоко внутри него, прежде чем его сменяет другой, а затем два, которые описывают изящно выверенные круги. Кажется, что сейчас он ускользает от самого себя, и главное, что он действительно осознает, это белизна: спектральный белый шум, наполняющий его голову, раскалённый добела жар в теле, белый свет, искрящийся перед глазами. Это всё равно что быть завёрнутым в облако — такое, которое наполняется теплом и электричеством, прежде чем молния ударит по краям и подожжёт небо. Снова задыхаясь, он протягивает руку, чтобы обхватить старшего сзади за шею, остро ощущая охватившее его чувство безопасности, которое означает, что, как бы сильно он ни отталкивался, ему не позволят упасть.              — Да? — шепчет Ганнибал, целуя Уилла в висок.              — Да. Да.              — Посмотри, — двигая рукой немного быстрее. — Ты насквозь промок. Нравится? Демонстрируй мне себя; выставляй напоказ свою красоту. Показывай, насколько ты желанен и уникален.              — Нет, — дыхание вырывается серией отчаянных вздохов. Кажется, что зубы Ганнибала теперь время от времени давят на его кожу, хотя на самом деле его никто не кусает. — Это не… Я… Боже.              — Я тебя не виню, — ласково парирует мужчина, начав толкаться пальцами сильнее, вздыхая от удовольствия от того, как легко они скользят внутрь, и Уилл довольно красиво сжимается вокруг него, как раз в тот момент, когда Ганнибал бормочет «Хороший мальчик», глядя, как он скулит и покачивает бёдрами, отчаянно желая надавить как можно глубже. — Нет, я тебя нисколько не виню, почему бы тебе не наслаждаться? Ты знаешь, какую власть моё желание к тебе даёт тебе волю надо мной. — Он убирает руку почти полностью и медлит несколько секунд, прежде чем снова войти — глубоко — и Уилл стонет громче и толкается бёдрами навстречу долгому скольжению пальцев. — Конечно, ты силен во многих отношениях, но все они требуют таких усилий — разве не так? Не нужно ничего, чем просто лечь на спину и выглядеть красиво, затем наблюдать, как я падаю к твоим ногам.              Уилл долго-низко стонет, убирает правую руку с того места, где он цеплялся за волосы Ганнибала, и начинает водить ею вниз по его груди. Он лихорадочно горяч, и его ладонь легко скользит по гладкой, скользкой от пота коже, прежде чем остановиться на несколько секунд, когда Ганнибал откидывает его голову назад, чтобы он мог лизнуть его в рот. Уилл громко скулит от этого необузданного ощущения — потребности, голода и горячего дыхания, после, не прерывая поцелуя, обхватывает пальцами свой болезненно твёрдый член: несколько раз потирает большим головку, и двигаться вверх-вниз в каком-то безумии.       То, что его так долго ласкали, заставляет его вспотеть от напряжения, и теперь он издаёт отчаянный крик, когда начинают накатывать первые острые волны удовольствия. Рука Ганнибала одновременно движется вниз, крепко хватая его за бедро, сильнее притягивая его к своим пальцам, пока он трахает ими Уилла, и издаёт звук, почти похожий на рычание, когда прижимается ртом ко всем частям тела парня, до которых может дотянуться: покусывает и облизывает его челюсть, горло и плечи, прежде чем вонзить язык в рот Уилла для ещё одного обжигающего поцелуя. Тот тяжело вздыхает и дёргает бёдрами; теперь он отчаянно пытается заставить себя кончить и беспомощно сжимает член, продолжая отчаянно дёргать Ганнибала за волосы другой рукой.              — Вот и всё, — прерывая поцелуй и отпуская бедро, чтобы накрыть его кисть своей. — Наконец-то, именно то, о чем я тебя просил. Спасибо, дорогой; думал, ты никогда не согласишься. Теперь покажи мне, как тебе нравится, когда к тебе прикасаются. Покажи своё прекрасное тело.              Он трёт влажный кончик члена Уилла большим, что вызывает неистовый вопль, затем другой рукой работает с третьим пальцем, покачивая им между ног младшего ещё несколько мгновений, прежде чем постепенно замедлить движение, а затем и вовсе остановиться, позволяя Уиллу устанавливать собственный темп и двигаться так, как он хочет. Таким образом, он выглядит до боли красивым: возвышенный в своей интенсивности, с запрокинутой головой и обнажённым горлом, как у юного мученика, все мышцы перекатываются, и то, как блестящая от пота кожа сияет в свете камина.       На самом деле, Ганнибал бесконечно очарован кожей Уилла, что бледная, но не белая, а наоборот, обладает кремовым сиянием, тёплая и гладкая на ощупь, как слоновая кость или просто кости. Слегка наклонив голову, он проводит языком по горлу Грэма горячими влажными движениями, наслаждаясь стойким солёным вкусом пота и влажности. Его шея такая тонкая. В прошлом у альф была привычка надевать на своих омег ошейники, и теперь он находит идею иметь Уилла в ошейнике для особых случаев почти невыносимо привлекательной. Лучше всего подошла бы черная кожа: что-нибудь непристойное и красивое, чтобы выделяться на фоне молока.              — Изысканно, — с чем-то вроде благоговения. — Ты выглядишь столь нежным и страстным. Развратным. Почти… Съедобным.              Уилл довольно бессмысленно стонет, после выдыхает:              — О, чёрт… Боже, о, Боже, — только однажды начав, он, кажется, не может остановиться и продолжает повторять это более беспомощным напевом.              Он уже снова очень близко — Ганнибал может сказать это по тому, как его тело дрожит и напрягается, готовясь к оргазму, — и его пальцы погружены так глубоко, что он может чувствовать каждую дрожь и сжатие. Как будто Уилл пытается ухватиться за него; и, в свою очередь, ощущение этого приводит к неизбежному осознанию того, как бы эти мышцы напряглись на его узле, если бы он был погружен глубоко в дрожащее тело, и Уилл собирался кончить вокруг него; и идея настолько опьяняющая, что требуется каждая частичка железного самоконтроля Ганнибала, дабы просто не схватить это красивое нервное существо за бедра, а затем не трахнуть его прямо в пол здесь и сейчас.       Несмотря на то, что младший притуплен и одурманен бесчисленными химикатами, подавляющими течку, то, как Уилл все ещё готов так восторженно реагировать на прикосновения, не что иное, как чудо: безупречная композиция безыскусственной наивности, смягчённая полным растворением и бесстыдством, и тем более совершенная, что явно неосознанно. Это не результат тренировок омеги, а чистый, неподдельный инстинкт показывает, что, хотя переменчивые настроения Уилла и резкий темперамент, несомненно, заставляют его усердно работать в качестве друга или коллеги, в роли любовника он обещает быть абсолютно совершенным.              — В следующий раз я прикоснусь к тебе ртом, — говорит Ганнибал, снова начиная двигать рукой немного быстрее, а другой поглаживая ногу Уилла. — По всему твоему телу. Затем я использую свой язык, чтобы раскрыть тебя и сделать готовым для меня. Тебе бы этого хотелось?              — Да, о Боже. Да. Х-х, хотелось.              — Ты совершенен, — в одобрении, — раним в отчаянии. Все твои звуки, страдания и жажды. То, как ты вьёшься и дрожишь на мне, как в борьбе, словно за жизнь. Мне пришлось бы продолжать цепляться за тебя в последних муках, не так ли; держать тебя в объятиях до тех пор, пока ты не замолчишь и не успокоишься? В тебе так много жизни.              Уилл снова стонет, выгибает шею в болезненном изгибе, чтобы дотянуться до рта Ганнибала, жадно лаская, будто от этого зависит его жизнь, и грубо впиваясь пальцами в шею и плечи одной рукой, в то время как другой почти жестоко сжимает его член. Он оперся ступнями в ковёр, чтобы иметь больше рычагов давления на Ганнибала всем телом; и тот теперь аккуратно обхватывает лодыжки Уилла, так что, когда он раздвигает ноги, ноги тоже широко раздвигаются.              — Не останавливайся, — выдыхает несколько беспомощно. — Просто… О, пожалуйста, пожалуйста. Это так приятно.              Ганнибал поглаживает тазовую кость Уилла свободной рукой, ритмично потираясь щекой о щеку.              — Сейчас ты так близко к краю. — тихо. — Всё, что нужно, — небольшой толчок, чтобы отправить тебя за борт. Один-слабый-толчок.              — Да…О, Боже.              — Это парадокс, не правда ли, любимый? — бормочет Ганнибал, начиная прокладывать поцелуями дорожку к горлу. — Я собираюсь научить тебя всему, что такое физическое удовольствие, помочь тебе открыть для себя, какие ощущения твоё тело может вызывать. Я обещаю, научу, чтобы тебе было хорошо; мы сделаем так, чтобы было хорошо друг другу.              — О да, да. Я хочу этого.              — Но также ты хочешь большего. Разве нет? Ты хочешь удовольствий — которых могут достичь разум и душа — ты хочешь получить желание из первых рук. То, чего ты всегда хотел. — Обхватив Уилла рукой за грудь, он начинает раскачивать его в том же ритме, что и двигает рукой, легко принимая на себя его вес и толкая вниз в тот самый момент, когда он поднимает пальцы, пока агент снова не вскрикивает, когда очередная струя спермы проливается на кулак. — Ты хочешь отправиться в тёмные места и принести что-нибудь оттуда, — шепчет Ганнибал ему прямо в ухо. — Ты жаждешь этого, не так ли, любимый? Это поглощает тебя. Каждый раз, когда отбрасываешь мораль и подчиняешься инстинктам. Ты знал это, когда напал на своего альфу, и ты знаешь прямо сейчас. И ты знаешь, что я могу показать это тебе.              Уилл снова стонет и неистово поворачивает бедра вниз, обнажая горло, чтобы Ганнибал мог провести по нему зубами. Он не может полностью осознать значение этих слов, не может больше отделять лихорадочную какофонию в своей голове от восторженной волны желания в каждой части тела; каждой клеточке, каждой клеточке, каждой капле разгорячённой крови. Он чувствует, каким болезненно твёрдым его становится член, скользким и тяжёлым в его руке; и, хотя он уже давно почти не прикасался к себе, в этот безумный момент он знает, что все равно кончит. Даже не полностью хочет этого — не хочет снова так эффектно терять контроль так скоро — и неспособность что-либо с этим поделать вызывает сочетание чего-то вроде унижения, приправленного экстатической, нуждающейся заброшенностью.       По-настоящему нервирует то, что это даже не является чем-то полностью физическим, в отличие от того, что набухает и выплёскивается в неистовом и пылко горящем разуме… И, Боже, это даже не должно быть возможно. Затем он чувствует, как зубы Ганнибала впиваются в хрупкую кожу его плеча, и, чёрт, его действительно кусают; а затем:              — О, Боже, — выдыхает Уилл с лёгкой паникой. — Я больше не могу, блять, я больше не могу, Ганнибал, больше не…              — О да, — благоговейно. — Мой прекрасный мальчик. Попался.              Он загибает пальцы вверх, внутрь тугого, гладкого, тёплого тела Уилла, умело исследуя и лаская, надавливает большим на край точно в то же время, Уилл издаёт долгий, низкий стон, напрягаясь, трепеща, становится твёрдым, затем выдыхает имя Ганнибала, его бедра делают последний неистовый толчок, и он начинает кончать. Ганнибал обхватывает его руками за грудь, чтобы удержать его, целуя в шею и все время бормоча похвалы и ободрения; а затем, когда Уилл наконец перестаёт дрожать, аккуратно берет его за плечи и опускает на пол. Уилл наклоняется вперёд и зарывается лицом в шею мужчины, он берет одеяло с края дивана и укутывает его, и прижимается губами к его лбу.              — Дыши, Уилл, — тихо.              — Я не могу, это… Это.              — Просто дыши со мной.              — Боже, это так много… — его голос звучит ошеломлённо, и старший полностью осознает, что он говорит не только о физических ощущениях. Вместо этого он притягивает Уилла ближе и прижимается лицом к волосам.              — Ты был идеален, — нежно. — Так хорошо справился.              Наступает долгая пауза:              — В чём? — ворчит Уилл из-под одеяла. — Я кончил на себя — дважды. Вряд ли это можно назвать материалом для присуждения Нобелевской премии.              Ганнибал улыбается про себя, осторожно приподнимает голову Грэма, чтобы тот мог посмотреть на него, и тот тут же хмурится и морщит нос в ответ.              — О, понимаю, — наклоняясь вперёд, чтобы поцеловать в нос. — Думаешь, я покровительствую тебе? Но ты справился невероятно хорошо. Посмотри, как мастерски ты можешь преодолевать свои запреты, когда пытаешься. Часть тебя чувствовала, что это «неправильный» поступок, и все же как прекрасно ты справился.              Уилл слегка краснеет, и доктор медленно обводит его взглядом, представляя, каково было бы увидеть, как вся эта страсть и агрессия направляются в более разрушительное русло: Уилл с окровавленным лицом, черный в лунном свете и такой грациозный, сияющий и точный в своей способности превратить насилие в средство выразительного искусства.              — Итак, скажи мне, — мягко, — тебе всё ещё стыдно?              Парень отвечает не сразу, очевидно, прокручивая вопрос в голове и обдумывая его должным образом.              — Я не знаю. Может быть, немного.              — Совсем немного? — обхватив лицо Уилла руками, он начинает тереть большими пальцами под глазами, будто пытаясь стереть тени, и бормочет, — скажи мне, чего ты стыдишься? — Уилл раздражённо хмурится от вопроса, и Ганнибал снова улыбается, прежде чем добавить, словно запоздалая мысль, — стыдишься того факта, что хочешь убить своего альфу? — На несколько секунд Уилл застывает, затем смотрит на терапевта широко раскрытыми, полными паники глазами, прежде чем попытаться освободиться. — Всё хорошо, — усиливая хватку, чтобы удержать Уилла на месте. — Ты не обязан признаваться, если не хочешь; не нужно. Знай только, что всё, что ты сказал и сделал, безмолвно передало это мне — и что я не думаю о тебе хуже. Напротив: восхищаюсь твоим мужеством. И твоё предприимчивое чутье.              — Я не хочу этого делать, — натянуто говорит Уилл. — Ты ошибаешься. Совершенно не прав.              — Я знаю, ты хочешь верить, что это правда, — пристально глядя в глаза. — То, что ты рассматриваешь в своих самых мрачных фантазиях, ужасает тебя — именно поэтому ты разбил свои зеркала, да? Но это не меняет того факта, что это фантазия, что избавляет мир от уродства и оставляет на его месте нечто прекрасное. Разве я не говорил тебе, что ты алхимик? Действительно, я нахожу синхронность всего происходящего невероятно захватывающей. Ибо независимо от того, как ты поступишь в будущем, вои действия до сих пор превращали то, что недостойно и бесполезно, в нечто художественное.              — С какой стати, — говорит Уилл напряженным голосом, — ты так думаешь?              — Всё просто. Твоя связь с этим альфой — этим неуклюжим низшим существом, таким бесхитростным, изящным и бессмысленным — привела в движение череду событий, которые порождают красоту и цель.              — Как?              — Ведь, — нежно целуя Уилла в лоб, — это привело тебя сюда, ко мне.              \\\              После Уилл снова становится очень тихим и задумчивым, слегка дрожа от интенсивности того, что только что произошло, и становится настолько подавленным и податливым, что позволяет Ганнибалу отнести его на диван, чтобы он мог заснуть на нем, завернувшись в его объятия. Некоторое время спустя он просыпается, все ещё сцепившись, и обнаруживает, что тем временем собаки собрались вокруг дивана, как шеренга обвиняющих мохнатых охранников, которые рычат на Ганнибала всякий раз, когда он пытается пошевелиться.              — Они думают, что ты обидчик, — мягко отстраняя их.              — Явно защищают тебя, — Лектер бросает на собак неприязненный взгляд, после твёрдо встаёт между ними и Уиллом, будто его возмущают их попытки завладеть его вниманием. — Хотя, полагаю, я не могу их винить; насколько они обеспокоены, ты их альфа.              «Я хочу, чтобы ты был моим альфой», туманно думает Уилл, хотя это слишком большая и ошеломляющая вещь, чтобы признать вслух. Он подтягивается так, что оказывается прямо на груди Ганнибала, и кладёт голову ему под подбородок.              — Посмотри на себя, — добавляет он, дёргая Ганнибала за рубашку. — Ты даже не успел раздеться. Ты хочешь, чтобы я… Ну, знаешь.              — Нет, сегодняшний вечер был посвящён тебе. Я хочу, чтобы ты отдохнул — последние несколько недель ты был в ужасном напряжении.              — Да, знаю.              — Кроме того, тебе не за что извиняться, — добавляет с лёгкой ухмылкой. — Я могу гарантировать, что мне это доставило огромное удовольствие.              Уилл издаёт тихий смешок, затем протягивает руку, чтобы Ганнибал мог взять её.              — Как долго я спал?              — Около часа. Тебе действительно нужен отдых.              — Сначала я должен принять душ, — криво усмехается Уилл. — Кстати, тебе не обязательно было оставаться здесь; у тебя, должно быть, уже начались ужасные судороги.              — Не возражаю. Мне нравится видеть тебя таким; выглядишь крайне умиротворённым. К тому же уязвимым, и, признаюсь, мне это тоже нравится.              — Почему?              — Потому что это показывает, что ты мне доверяешь.              Уилл что-то мурлычет в знак согласия, затем начинает ёрзать от ощущения, что Ганнибал поглаживает его шею.              — Прекрати, — бормочет. — Щекотно.              — Что, это? — невинно спрашивает Ганнибал, повторив манёвр.              В ответ агент нечаянно рычит, что, однако, наполовину переходит в зевок, и что Ганнибал находит настолько милым, что он тут же возвращает пальцы на шею, пытаясь заставить сделать это снова.              — Прекрати, фу, ты такой надоедливый. Я тебе когда-нибудь это говорил?              — Да, дорогой, — слегка усиливая нажим. — Часто.              — Если бы я не был таким уставшим, я бы прикончил тебя.              — Тогда для меня имеет смысл воспользоваться ситуацией, пока ещё могу.              — Не надо меня опекать, — прикусывая зубами челюсть Лектера сбоку. — Думаешь, я не смог бы убить тебя?              — Я думаю, что есть очень мало людей, кто могли бы успешно попытаться, хотя некоторое время назад я согласился с тем, что ты, скорее всего, станешь одним из них.              — Ты ведь совсем в это не веришь, правда? — делая вид, что снова кусает старшего за челюсть. — Такой тщеславный. Ты превращаешься в стереотип большого альфы, тупоголового мачо.              — Я, конечно, нет, — с достоинством отвечает Ганнибал. — Ты смешной мальчик.              — Ты нелепый нарцисс.              — Малолетний наглец.              — Старый ворчун.              — Если я старик, то наше нынешнее положение делает тебя чем-то вроде Ганимеда¹, хотя, по общему признанию, довольно пожилого. Мне придётся называть тебя так. Или предпочитаешь латинский эквивалент?              — Фу, гадость. Не смей.              Ганнибал улыбается про себя, поднимает руки, позволяя парню зарыться глубже под одеяло, прежде чем снова опустить их и начать гладить его волосы. Уилл издаёт довольный звук и понадежнее утыкается лицом в подбородок Ганнибала, время от времени рассеянно постукивая кончиком пальца по его ключице.              — Могу я спросить тебя кое о чем?              — Всё, что угодно.              — Я решил прекратить приём таблеток, — застенчиво. — Ты прав, они сбивали меня с толку.              — Действительно, да. Я горжусь тобой, Уилл; Я знаю, это нелёгкое решение.              — Да. Итак. Когда это произойдёт…              — Что? Течка?              — Да. Не мог бы ты… — наступает небольшая пауза. — Остаться со мной?              — Ты уже знаешь ответ на вопрос, — целуя Уилла в макушку. — Зачем спрашивать?              Уилл краснеет, ещё сильнее зарывается под руку, как молчаливый признак того, что он рад этому, прежде чем добавить, довольно поспешно:              — Хотя, очевидно не для того, чтобы сблизиться.              Наступает иная пауза, и со своего места Уилл не может видеть, как слегка дрогнуло лицо Ганнибала, прежде чем он, наконец, ответил:              — Очевидно, что нет.              — Эндрю мог бы тебя арестовать.              — Да, — возобновляя ритмичные поглаживающие движения по волосам Уилла. — Хотя это не единственная причина, да?              Достаточно простой вопрос, но на этот раз очередь названного замолчать, поскольку переломы и занозы последних нескольких месяцев врезались в его сознание и мешают попытке ответить на него. Ганнибал терпеливо ждёт, не пытаясь торопить с ответом, и Уилл зажмуривается, затем резко закрывает глаза, и открывает их с силой осознания, потому что… «О, Боже, я влюбился в тебя», хочется ему крикнуть; это нужно было бы крикнуть, что-то грубое и срочное, не прошептать застенчиво, а вырвать, содрать кожу и сочиться из самой сердцевины его самого. «Давно уже, да?», беспомощно думает он. «Падение. У меня даже не было выбора. Боже, о, Боже, я люблю тебя… Но я не хочу, правда не хочу, потому что то, что ты заставляешь меня чувствовать, ошеломляет. Ты пугаешь меня, и я пугаю себя. Я хочу узнать тебя, но не знаю как. Я хочу чувствовать уверенность. Я хочу слишком многого. Я просто хочу тебя. Что ты со мной сделал? Что ты наделал…?»              — Уилл?              Тот понимает, что вцепился в чужую рубашку с глупой настойчивостью, осознание этого заставляет его смущённо покраснеть, затем отпустить. Но это бесполезно, ибо невозможно осознать всю грандиозность такого откровения. Он не хочет сталкиваться с тем, что это значит, это слишком; он не может этого сделать, хотя знает, что придётся. Но не сейчас. Пока нет.              — Нет, — наконец говорит он; и в его голосе звучат гнев и мука, но в то же время такая надежда и тоска.              — Нет, — повторяет Ганнибал. — Вижу. Я понял это по тому, как ты отреагировал на ту пару в парке. Интимность пугает тебя — сама мысль о том, чтобы быть так близко к кому-то. — Снова делает паузу. — Что это значит для твоего самоощущения?.. Что бы это значило для нас обоих. — Но Уилл просто пожимает плечами и отказывается отвечать, и старший мудро решает пока не давить, поэтому снова гладит по волосам успокаивающим тоном, который призван успокоить. — Где ты хочешь быть, когда это случится? — мягко. — Здесь? Мой дом? Или я мог бы отвезти тебя в отель: куда-нибудь роскошное и красивое, подальше от города.              — Здесь, — явно благодарный за смену темы. — Нужно присматривать за собаками.              — О да, — устало. — Псы.              — Ну, я знаю.              — Все в порядке, Уилл, как тебе будет угодно.              Уилл издаёт одобрительный звук, затем наклоняется немного ближе к Ганнибалу, кто снова целует его в лоб, прежде чем поправить одеяло на плечах.              — Хотя я был прав, — сонно бормочет. — То, что я сказал раньше. Это странно.              — Ах?              — На самом деле я не представлял нас такими. То, что мы только что сделали. Понимаешь?              — Да, возлюбленный: я был здесь.              Уилл делает нерешительную попытку пнуть Ганнибала в ногу.              — Ты понимаешь, что я имею ввиду. Я просто не представлял, что нам понравится.              — Как любовникам?              — Да. Трудно объяснить. — Уилл молчит, слишком уставший для правильного ответа, но в то же время осторожный, чтобы не сказать слишком много и не выдать себя. — Думаю, я вроде как видел в тебе… Нечто большее. Больше, чем просто секс.              — Хорошо, — утыкаясь лицом в волосы Уилла. — Это значит, что даже после того, как ты позволишь мне заняться с тобой любовью, нам все ещё есть к чему стремиться.              — Ты понимаешь, верно?              — Полностью. Так получилось, что я чувствую то же самое.              — Расскажи, — просит Уилл, несмотря на то что он снова на полпути ко сну.              — У-и-л-л, — задумчиво, — что на самом деле означает описание кого-то как «любовника»? Полагаю, что в самом общем смысле это относится к сексуальной близости с человеком, с которым другой не связан узами. Эрос, как сказали бы греки: пылкая страсть и мучение, как любовь в огне, как падение головой со скалы. Но есть и другие способы любить человека. Филия: дружба и взаимопонимание. Или Агапе: бескорыстная любовь. — Уилл бормочет что-то невнятное, и Ганнибал тут же крепче сжимает его плечи. — Конечно, ничего подобного не существует, потому как любовь эгоистична. Мы любим не как акт милосердия; мы любим ради самих себя, ибо чувствуем себя возвышенными и ободрёнными, отдавая свою любовь. Ты, например: не хочешь, чтобы тебя любили так сильно, как хочешь, чтобы тебя понимали. — Он замолкает на несколько секунд, выражение его лица слегка смягчается, когда он пробегает глазами по лицу младшего. — И всё же никто не может полностью осознать другого человека, если мы не любим его. С этой любовью мы видим потенциал в наших возлюбленных. Благодаря этой любви мы позволяем нашим любимым увидеть их потенциал. Выражая эту любовь, потенциал наших любимых реализуется.              Уилл сонно ворочается, и Ганнибал снова улыбается, после проводит пальцами по волосам.              — Предательство и прощение сродни влюблённости, — тем же тихим голосом. — Так вот почему я понимаю, что ты говорил, ведь я также вижу в тебе нечто большее. Больше, чем любовника; больше, чем встречу для тела, но как пробуждение для души. Как в «Симпозиуме» Платона: одна душа, обитающая в двух телах. У человека может быть много любовников, но истинный объект желания… — Делает паузу и целует Уилла в лоб, — никогда не может быть заменён. Всегда существует только одно имаго, Уилл; только одно близнецовое пламя.              Уилл, кто сейчас глубоко спит, бормочет что-то неразборчивое, затем придвигается немного ближе к Ганнибалу, как человек, ищущий близости и утешения.              — Ты даже не слышишь меня, не так ли, mylimasis? — мягко спрашивает Ганнибал, начиная поглаживать агента по щеке. — И всё же это все для тебя — всё это.              За окном ночь застыла и уплотнилась, кружась в призрачном серебристом лунном свете, что контрастирует с палящим сиянием костра, и мужчина несколько секунд наблюдает за этим, чтобы насладиться драматизмом контраста между тьмой и светом. Как противоположные полярности — непреодолимая сила и неподвижный объект — пока, наконец, не наступит день, когда они смогут слиться в середине и стать. Вспышка трута, искра пламени, а затем… Воспламенение. Уилл шевелится в его объятиях, слегка хмурясь, будто его беспокоят сны, и Ганнибал проводит ладонью по его спине, пока тот снова не замолкает.              — Ночь всегда темнее всего перед рассветом, ты знал это? Так много тьмы; и так много света для того, кто сможет вынести это и проложить свой путь. Постарайся поверить, что я смогу. Однажды… Я обещаю, ты поймёшь.