Браслет прядей вокруг кости моя

      Следующим утром Уилл просыпается в собственной постели, не узнавая её, не помня, как оказался здесь; укутываясь в старый серый халат, который он, аналогично, не помнит, как надевал. Ганнибала тут нет, как и намёка на его присутствие, хотя стойкий аромат дорогого одеколона на наволочке рядом наводит на мысль, что они спали вместе. Очки Уилла также намеренно положены на прикроватную тумбу, и названный расфокусировано рассматривает их, тронутый подобной заботой. Наверное, халатик тоже на него надел доктор… Как и перенёс на кровать, ибо младший помнит ровно ничего. Осознание смущает хлеще, Уилл откидывает размышления прочь, предпочитая прислушиваться к тишине дома: никаких звуков несколько секунд, но после различается гудение издалека, как классическая музыка из старого радио, тяжело определить.       Уилл переворачивается, стараясь сбежать с прежней позы, как с понимания того, что ему придётся общаться с Ганнибалом, момент трусости, но оправданной, учитывая его состояние и последнюю ситуацию между ними (не говоря уже о халате и постели), потому агент медлит и просто пялится в окно, в начинающийся снегопад. Снег кажется твёрдым и застывшим на фоне серого неба, цвет оружейного металла, деревья — чёрные до ветвей, пытающиеся дотянуться до облаков, в то время как старые друзья, стая ворон, игнорирует холод и занимается привычной смертельной хореографией, что не перестаёт поражать мужчину своей зловещестью. Пейзаж крайне мрачный; даже если отбросить стыд, потребность утешения и поиска его, растёт. Аромат жареного бекона стучит по желудку, потому, спустя пару-тройку секунд, Уилл наконец выпутывается из простыней и заставляет себя подняться. Он пытается поправить локоны, что торчат в разные стороны, плюя на каждый закон физики (секси-причёска, ужасается Уилл), затем переодевается и спускается на кухню, стараясь не шуметь.       Ганнибал находится у стойки, разбив яйца в фарфоровую миску с изящными мелкими трещинами, и младший коротко замирает, сжимая дверь, чтобы просто полюбоваться видом. Обзор схож с глотками — быстрые брошенные взгляды, хотя ему по-прежнему неловко, даже стыдно, признаться, что вид мужчины привлекателен. Проще притвориться, что Уилла влечёт его ум и индивидуальность, что симпатии больше к чему-то высокому и интеллектуальному, что принадлежит скорее разуму, не телу. Спор не имеет смысла, ведь, как решает Грэм, старший — красив, и, хотя это не совсем тот эпитет, что применим к мужской привлекательности, но учитывая, что значение остаётся таковым, останавливается на том. Ведь у Ганнибала слишком много остроты и перекосов; сплошная ледяная кожа, тонкие выступы костей и черты лица столь строгие и угловатые, как у рыцаря на средневековой фреске. Но всё это, соединённое вместе — бесспорно поразительно.       С другой стороны, он напоминает иллюстрацию с обложки приключенческих рассказах, которые отец Уилла покупал ему, когда тот был младше: отважные, гипер-маскулинные альфы с точенными чертами лица, широкой грудью и бугрящими мускулами, кто всегда готовы надрать зад злодею, убивать диких медведей и спасать шахтёров из обрушившихся туннелей (или любой другой бред сивой кобылы), в то время как омеги с кукольными личиками падают в оборок на заднем плане. Не то, чтобы привычки или личность доктора хотя бы отдалённо соответствовали той же эстетике. Невозможно, например, представить, как эти отважные альфы с выпирающими челюстями сходят со своих обложек, чтобы говорить на дюжине разных языков, устраивать изысканные званые ужины или украшать себя безукоризненно сшитыми костюмами-тройками с соответствующими кармашками. Учитывая личность старшего, Уилл больше подойдёт на такую роль суровости и жестокости, но, снова, внешность обманчива. Сейчас последний печально думает о своём худом лице и его тонких чертах — чувственный рот, большие глаза за очками, после осознав, что ему навряд ли светит приструнить Эндрю с его омега-стилем, не то, что Ганнибалу.              — Доброе утро, mylimasis, — не оборачиваясь.              Уилл слегка краснеет, обиженный тем, что его поймали с поличным:               — Как ты узнал, что я тут?              — Я способен чуять твой запах, — начав взбивать яйца вилкой в белую пену. — Прощу прощения, если разрушил попытку засады, — одарив собеседника лёгкой ухмылкой. — Попытайся выйти и зайти снова, а я притворюсь напуганным.              — Неважно, — повинуясь импульсу, младший подходит и встаёт позади Ганнибала и прижимается лицом к лопаткам. — Я доберусь до тебя в следующий раз.              — В этом, я абсолютно не сомневаюсь.              Отложив вилку, он протягивает руку и запускает пальцы в волосы Уилла жестом одновременно интимным и небрежным; тот слегка вдыхает, после с наслаждением реагирует на прикосновение, ибо всю дорогу, из постели и спуска по лестнице, он боялся неловкости из-за вчера, и испытывает огромное облегчение оттого, что, похоже, этого нет.              — Как переводится то, как ты назвал меня?              — Это ласковое обращение на моём родном языке. Нет точного эквивалента. По сути, это означает, что ты принадлежишь мне, и что ты любим.              Уилл фыркает в ответ, чисто чтобы скрыть то, что на самом деле тронут, затем агент продолжает прижиматься лбом к чужой спине, наслаждаясь полным отсутствием неловкости. Он ведь думал, что напряжение будет витать в воздухе, как дым, ядовитая смесь стыда, сожаления и взаимных обвинений, но нет, ничего нет. Лишь тёплое чувство близости, твёрдое, но и расслабленное до степени противоречивости: как у новобрачных в медовый месяц, но у тех, кто вместе уже десятилетия. Даже общество другого боле не испытание, как ожидал Уилл, по логике, ведь так и должно было быть, особенно учитывая, что Ганнибал обычно занимает много места. Дело не в его росте или размере, в том, что его нахождение рядом требует внимания и осознанности, в том, что доктор дышит очарованием и интригой, как обычные люди дышат воздухом, или в ауре чувственной силы и плоти, что иногда, кажется, осязаема.       Агент ненадолго закрывает глаза, вспоминая сцену прошлой ночи у камина: едва сдерживаемую свирепость в касаниях Ганнибала, где было желание и жадность с обещанием дикости, только скрытой под поверхностью. Во всем была безумная, раскалённая добела безжалостность — и это не тот способ, через который альфы традиционно взаимодействуют с омегами. Эндрю, несмотря на всю свою мстительность и агрессию, обычно являл собой образец осмотрительности и сдержанности всякий раз, когда хотел затащить Уилла в постель, стараясь обращаться с ним с крайней осторожностью, будто он был чем-то хрупким, что могло разбиться.       С другой стороны, несмотря на манеры и вечную его этику, мужчина явно таит множество ненасытных желаний, что едва сдерживаются под приличием и вежливостью. Конечно, этот лоск элегантности и неотразимости, но этот лоск — фасад. Уилл мимолётно вспоминает кровать родителей, как он прятался под ней или лазал вокруг, находя пыль и потерянный предметы. В профессиональной жизни Лектер видится человеком разума, а не страсти, хладнокровный, вечно контролирующий и спокойно-ледяной, что от вида можно задрожать. Но само осознание, что же под этим «льдом», пьянит. Сам термин применим к наркотикам или алкоголю, и да, Уилл считает его подходящим. Ведь шатен чувствует себя стеклянно-пьяным, как от озноба или сломанной карусели; кружащие курсивы в зрении, что адекватно не сравнить. Опьянённый и ошеломлённый мрачным разрушительным удовольствием… Он тихо и довольно вздыхает, выгибаясь больше к старшему, прижимается бёдрами, после поняв и замерев от того.              — Взгляни на себя, — нежно проговаривает, крепче сдавливая кудряшки, — какой ты очаровательный.              Уилл, кто не выносит подобных комплиментов, поняв, что его начинают приписывать к чему-то «милому», и внезапно поняв, что хватит розовых ласк, прочищает горло и пытается перевести диалог в иное русло, на более обыденную тему. Ганнибал отпускает локоны, вернувшись к завтраку; агент ловил фокус на этом и тычет любовника в ногу, спросив:              — Откуда еда появилась?              — Из магазина, конечно, — отвечает Ганнибал, выливая яйца в готовую кастрюлю и добавляя масло и сливки. — Откуда же ещё?              — Добрался автостопом, — понятно, что сам образ невозможен, но и сам образ, опять же — маячащий Д-р Лектер с вытянутой рукой на обочине, пялящийся на каждого водителя, чтобы те остановились, смешной.              — Неверно, — с достоинством. — Я воспользовался услугами фирмы такси, как цивилизованный человек.              Развернувшись корпусом, мужчина пробегается взглядом по лицу Уилла, словно провоцируя на шутку о визитках, от водителей, частных детективов и т.д., последний несколько секунд вызывающе смотрит в ответ, после нахмурится и уведёт фокус, не позволяя себе осознать подтекст.              — Повезло, что я попросил визитку. — добавляет психотерапевт с явной задумчивостью. — Как ты заметил, у меня есть подобная склонность, никогда не знаешь, когда они могут понадобиться. — Уилл молчит, Ганнибал улыбается шире. — Конечно, можно и отрицать их пользу. Ибо осознание предназначение такой вещи… Способно привести к разным вариантам событий.              — Завтрак откладывается? — резко указав на еду. Ганнибал, понимая, что собеседник уклоняется, поднимает бровь. — Сейчас пригорит.              — Нет, — не сводя глаз с младшего. — У меня безупречный тайм-менеджмент, значит, я всегда знаю, как отрегулировать температуру. Как и с тобой, я знаю, когда ты тлеешь, пока не наступит момент воспламениться.              — Боже, угомонись, попробуй, а. Это завтрак, а не метафизика. Я зверски проголодался.              — Рад слышать, — послушно возвращаясь к прежнему, более небрежному настроению. — Ты слишком похудел в последнее время. Я с нетерпением жду возможности накормить тебя.              — Не так уж и похудел, — парирует Уилл, поглощая яичницу с беконом как человек, умирающий от голода. — Нужно быть способным к бегству, когда Скульптор снова оставит мне визитку.              — Ты всегда можешь откатиться, — со слабой улыбкой. — Хотя мне любопытно — ты явно ведёшь себя легкомысленно касательно его посланий, но признаешь, что они возможны? — Уилл пожимает плечами и наливает себе кофе. — Боишься?              — Я спокоен, нет смысла психовать, — протягивая кисть через стол за ноутбуком. Он морщится, видя баннеры новостей. — Боже, взгляни… Это везде.              — Разумеется. Он только что убил седьмого.              Уилл кивает, молчит пару секунд, затем закроет ноутбук с резким щелчком.              — С появлением Эндрю всё обезумело, — добавляет с чувством, близким к вине. — Я будто забыл, что мы находимся в разгаре крупнейшего расследования за последние годы.              — Действительно, — отвечает старший, кто, похоже, не находит это особенно интересным. — И, вспомнив, тебе также нужно показать мне файлы Ричарда Блэка.              — Да, знаю. Скоро.              — Так называемый Убийца Немезиды.              — Так называемый, — огрызнувшись.              — Верно, ты ведь поклонник псевдонимов, да? — намеренно молчит и задумывается. — Интересно, как ты наименуешь Скульптора, когда поймаешь? — Иная пауза с долгим взглядом на Уилла из-под чашки. — Возможно, по имени?              Уилл слегка напрягается:               — Ты думаешь, что это мой знакомый?              — Думаю, вероятно. И знаю, что ты поддерживаешь моё мнение.              — Да, но сначала придётся поймать его, не так ли? — внезапно устав от всей этой темы. — По одной проблеме за раз.              Младший вздыхает, запрокинув голову, чьим видом доктор пользуется, любуясь небольшими метками на горле: ныне они слегка смазаны, словно нанесённые кистью художника, крайне привлекательного оттенка индиго с малиновыми и фиолетовыми отжилками по краям. Ганнибалу не нужно видеть его бёдра, чтобы знать, что такие же следы и там, и требуется сила воли, чтобы не потянуться и не надавить, просто ради удовольствия, провести по нежной плоти и почувствовать биение сонной артерии. Он решает, что Уиллу идёт всё: от лопнувших капилляров на бледном полотне кожи до теней под скулами, или того, как его волосы спадают на лоб. Сейчас он выглядит довольно игривым, с большими томными глазами, хотя, кажется, он был ещё более привлекательным, когда спал несколько часов назад, растянувшись поперёк постели, уложив голову на грудь Ганнибала, столь скульптурный, длинный и идеально раскованный в зимнем свете, как юный нарцисс, убаюканный своим же отражением.       Теперь Лектер вздыхает от удовольствия при воспоминании, и, несмотря на соблазн образа, быстро сознаётся, что красота лица и тела — не пик очаровательности Уилла. Поскольку его физическое обаяние не способно в полной мере сравниться с привлекательностью его эмоций, будь то гнев, грусть, задумчивость или озорство, от тихого веселья до злобно-пылающего негодования, как капли сладкого вина, которые наблюдатель способен взять и смаковать. «Каждое мгновение очередной поворот темперамента» — думает Ганнибал, восхищаясь сильными, ровными линиями челюсти Уилла и решительным изгибом его рта. «Каждое мгновение, очередная мысль или размышление, и каждую секунду укол совести, борющийся с желанием и природой. Тебе так мучительно неуютно в собственной коже, но посмотри, как ты всегда настраиваешь себя на поиск большего? Больше знаний, больше опыта, больше страсти, больше силы — больше возможностей раскрыть себя миру и обрести в нем чувство покорения».       Словно откликаясь на пристальное внимание, младший коротко поднимает глаза и смотрит на доктора, после отворачивается. Сейчас он выглядит печальным, пялясь в пространство поверх чашки, как человек, кто наблюдает за счастьем на расстоянии, и задумчивость Лектера слабо смягчается, когда он тянется к Уиллу и кладёт свою кисть поверх его.              — Я знаю, тебе трудно объективно оценивать собственную ситуацию, — более мягким голосом. — Полагаю, это тот процесс «промывания мозгов», о чём ты говорил вчера. Но у иного омеги с идентичным набором обстоятельств не было бы и шанса к свободе. — Уилл молча пожимает плечами, и Ганнибал крепче сжимает его руку: — Я уверен, что мы сможем успешно справиться с ситуацией.              — Наверное, — пытаясь прозвучать уверенно.              — Он приедет в пятницу, да? Целых три дня. — Уилл кивает, берет вилку и начинает бесцельно водить ею по тарелке, что наводит на мысль о том, что он пытается добавить что-то ещё. — Что? — спрашивает Ганнибал тем же мягким голосом, что и раньше.              Собеседник делает глубокий вдох, затем выпаливает:                     — Ты не мог бы… Побыстрее связаться… С той дамой? — слова спотыкаются, словно пытаясь сорваться с языка. Уилл затыкается и печально смотрит на слушателя, очевидно, не желая просить столь огромное одолжение. — Обещаю, я верну тебе деньги… Как только…              — В этом действительно нет необходимости, — твёрдо заявляет Ганнибал, отметая возражения изящным лёгким движением руки. — И, я уже связался с ней, пока ты спал. Я хорошо знаком с Элизабет Льюис, она пообещала доставку в мой офис сегодня, ближе к вечеру.              — Правда? — с видимым облегчением. — Большое спасибо. Это очень великодушно с твоей стороны.              — Всё в порядке, Уилл.              — Хотел бы я дать тебе что-нибудь взамен, — снова страдая от чувства задолженности.              Ганнибал улыбается, резко встаёт со стула и одним длинным, плавным движением обходит стол, чтобы встать позади Уилла и положить руки ему на плечи.              — Выполнено, — наклоняясь, прижимается лицом к волнам. — Ты отдал мне себя.              Уилл неразборчиво бормочет, после знакомо краснеет-ёрзает, скорее оттого, что ему придётся признаться в правде и нежелании сближения, но боясь оказаться чересчур холодным и строгим.              — Да… Насчёт…              — Насчёт? — всё ещё прячет лицо в локонах.              — Сегодня утром я принял последнюю дозу супрессантов.              — Сегодня? — крепче сжимая плечи Уилла с безошибочно собственническим видом. — Я ожидал, что ты захочешь немного подождать?              Уилл пожимает плечами, опускает голову, чтобы Ганнибал не увидел, что он снова начинает краснеть. Боже, это довольно нелепо… Будучи подростком он и то меньше краснел.              — Больше не хочу ждать, — намеренно придавая голосу нотку твёрдости. — Я хочу, чтобы это произошло.              Ненадолго он раздумывает, не добавить ли «Я хочу покончить с этим», но потом меняет мнение и замолкает, осознав, так ли это. На самом деле, есть неоспоримый укол беспокойства при мысли о том, что у него течка, и знание того, что Ганнибал будет с ним, теперь больше пугает, но, если он полностью честен с самим собой, Уилл с нетерпением ждёт этого — побыстрее бы «отстреляться».              — Но тогда твоя течка начнётся до пятницы.              — Я в курсе, — скрывая, что уже довольно много думал об этом. — Мне всё равно. Я не хочу истекать смазкой и болтать с ним: вообще не хочу его видеть. Тупо оставлю письмо в приёмке.              — Очень хорошо, Уилл, — одобрительно. — В этом есть определенный уровень презрения, что положительно элегантно, и такая степень смелости, которая в высшей степени достойна восхищения. — Пауза и долгая, медленная улыбка. — Моё единственное сожаление заключается в том, что я не увижу выражения лица, когда он прочтёт письмо.              — Может, и увидишь. Лично я очень удивлюсь, если он не попытается встретиться со мной тет-а-тет. — хмурится, представив очередной скандал. — И он, конечно же, сразу учует…              — Что ты занимался сексом с другим человеком, — подпевает старший; внутренний подросток Уилла тут же просыпается снова, несмотря на то что он давно не девственник, положив голову на Ганнибала, он торопится ответить, и не покраснеть от слова «секс». — Опережая тебя — нет. Меня мало волнуют его попытки преследования.              Уилл улыбается, затем наклоняет голову набок, так что она ложится на руку мужчины.              — Нет. Не думал, что ты обрадуешься.              — Кроме того, он ограничен в своих возможностях. Я не собираюсь кусать тебя, потому нет обоснования для судебного иска. — агент кивает в согласии, пока Ганнибал опять сжимает его плечи с явным удовольствием. — И я бы искренне приветствовал физическую конфронтацию.              — М-м-м, — стонет Уилл, прежде чем успевает остановить себя. — Я тоже.              Это побуждает Ганнибала улыбнуться одной из своих самых загадочных Сфинксических улыбок, хотя он продолжает выжидать удобного момента и просто парирует:              — Знаю. — наклонившись, снова прижимается лицом к макушке Уилла, словно вдыхая его запах, затем полностью отпускает его и возвращается в своё кресло. — Итак. Ты ждёшь, что течка начнётся через несколько дней? Полагаю, нужно будет заранее обратиться к врачу? Или уже есть… — Тактичная пауза. — Необходимая защита?              — Пойду сегодня, — Грэм беспокоится об обеспечении доступа к правильным контрацептивам. — Обычно она довольно гибкая, сможет принять меня в нерабочее время.              — Хорошо, я тебя отвезу.              — Ты не сделаешь этого, — твёрдо. — Я пойду сам.              — Как, если твоя машина в ФБР?              — Ну и что? Твоя тоже.              — Уилл, — терпеливо режет Ганнибал, — ты же не предлагаешь всерьёз выйти на улицу, как обычно? После того, что случилось в прошлый раз?              — Это совершенно другое, — огрызается. — Теперь я контролирую дозировку. Сегодня со мной всё будет в порядке; сразу вернусь домой после. — Ганнибал прищуривается. — Спокойно, — говорит Уилл, видя его взгляд. — Серьёзно — прекрати это дерьмо. Может, тебе и удалось заставить всех остальных подчиниться, но на мне это не сработает.              — Какой ты удивительно упрямый, Уилл, — многострадально. — Действительно впечатляет.              — Да ладно… Прекрати указывать мне, что делать. Думаешь, я рискнул бы пойти куда-нибудь, если бы не был уверен?              — Полагаю, 48-часового заключения обычно было бы достаточно, — Ганнибал неохотно соглашается. — Но я хочу, чтобы ты всегда оставался на связи — не выключай телефон.              — Как скажешь.              — То есть врач после работы?              — Да.              — Тогда я бы хотел, чтобы ты поехал ко мне. Я отвезу тебя обратно, не хочу ваших поздних приключений. — собеседник хмурится, и Ганнибал слабо улыбается от того. — Ублажи меня. При твоей последней течке, ты чуть не погиб. Знаю, обстоятельства были экстремальными, но также, после длительного приёма подавляющих веществ возможны самые неожиданные последствия. Есть и иные медицинские аспекты, кои я хочу узнать.              — Ладно. — смягчаясь от прямой правды. — Конечно. — внутренний подросток снова кричит, будучи мелким грубым смутьяном. — Не хотел тебе язвить. Твоя забота ценна для меня.              — Нестрашно. Понятно, что тебе не нравится, когда альфа пытается контролировать твои действия. Хотя, по крайней мере, у тебя есть удовлетворение оттого, что я буду адекватно наказан за это, ибо мне придётся сесть за руль твоей ужасной машины.              Уилл прищуривает глаза поверх своей кофейной кружки.              — Ты что, только что раскритиковал мою машину?              — Я действительно обнаглел. Но она едет, как лошадь со связанными ногами.              — Отлично. Спасибо за это.              — Не за что, — отрывисто. — Теперь, по крайней мере, я смог тебя покормить, так что, полагаю, ты хочешь уже уйти?              — Да, чем скорее, тем лучше.              — Очень хорошо.              Психотерапевт звучит знакомо невозмутимо, но, как и всегда, начинается втайне дуться¹ при мысли о других альфах и их возможности скользить своими болезненными злорадными глазищами по его прекрасному мальчику, ведь Уилл действительно должен остаться рядом, как собственность Ганнибала. Он позволяет себе краткую, но очаровательную фантазию о том, как принудит агента остаться в спальне, может, лишив его одежды, в качестве дополнительного стимула, после запрёт его как изысканного, податливого пленника — капризно красного и прелестного, кто весь день будет делать ровно ничего, кроме как красиво потягиваться на постели и ждать возвращения Ганнибала с работы, чтобы тот позаботился о нём.       Разум названного затуманивается, когда он вспоминает лицо любовника, лежащего под ним прошлой ночью: сперва потерянность и хмурость, ибо он не привык к подобному (что само собой чрезвычайно приятно, ведь является осознанием того, что никому другому никогда не удавалось вызвать у него такие чувства, кроме Ганнибала), после перейти в шок, поскольку Уилл не мог поверить, что может быть так хорошо. И когда он, наконец, полностью потерял себя, разделив разум и тело, как он отдался чувствам, желанию, восторгу от того, что больше не контролирует то, что делает. Всё это до боли прекрасно, почти невыносимо. Глаза старшего слегка сужаются, когда он размышляет о том, насколько похожим наверняка выглядел бы Уилл в приподнятом настроении отнятия жизни: пугающее замешательство, медленно исчезающее, затем торжествующее и эйфорическое в экстазе убийства.              — Тебе не терпится, да? — добавляет с интересом, замечая, как беспокойно Уилл барабанит пальцами по столу. — Но дело не только в самой работе? Ты хочешь взглянуть правде в глаза.              — Да, — после небольшой паузы. — Часть меня опустошена тем, что произошло… Тем фактом, что все знают о том, что я пытался сохранить в секрете всю свою карьеру. Если сейчас не сознаюсь, кажется, никогда больше не наберусь смелости. — Он замолкает на несколько секунд, прежде чем поймать взгляд Ганнибала. — Всё так, как ты сказал прошлой ночью: я хочу совладать с собой.              — Превосходно, — решительно. — Как и следовало ожидать.              — Все знают, — повторяет Уилл наполовину про себя. — Скоро и Лаундс напишет.              — Боюсь, что да.              — Что означает…              — Что означает, что Скульптор тоже знает.              — Да, — говорит Уилл странным, бесцветным голосом. — Определенно знает.              — И каковы твои выводы из этого? — тихо и напряженно. — Все ещё готов снова начать охоту?              Уилл отвечает не сразу, замолкает, поскольку в его голове прокручиваются обрывки их различных разговоров за последние несколько месяцев. Стремление к удовольствиям, что являются незаконными… Это то, чего ты всегда хотел; отправиться в тёмные места и захватить что-то оттуда… Постоянное отречение от своего истинного «я» — один из величайших актов самонасилия, который только можно совершить…       Здесь, при солнечном свете, со снующими вокруг собаками и жужжанием музыки из радио, всё кажется расплывчатым и нереальным; как дымчатый остаточный снимок с фотографии или двойная экспозиция, сделанная на солнце. Будто что-то отфильтрованное через призму и поэтому больше не воспринимаемое как сцены из его собственной жизни. В некотором смысле они всё ещё кажутся нереальными, как встречи, которые были опосредованно пережиты кем-то другим; некие альтернативные версии его самого и Ганнибала, кто живут по совершенно разным сценариям и разрабатывают радикально отличающиеся правила. И всё же, и всё же…              — Да. Если Скульптор собирается прийти за мной, то я должен быть готов к встрече. Кроме того, может, ты и прав; может, пришло время использовать это как возможность.              И Ганнибал ловит его взгляд, хотя по-прежнему просто улыбается и ничего не говорит.              \\\              Поездка на такси проходит в дружеской тишине, агент хмурится в документации, пока Ганнибал пристально смотрит в окно на замёрзшую сельскую местность, иногда поворачиваясь взглянуть на младшего. Водитель, явно влюблённый в свой голос, постоянно комментирует какие-то футбольные и баскетбольные матчи, не требуя ответа: лишь одно вызывало реакцию:              — Погода ужаснее, чем за последние года. Пара таких же дней, и дорогам конец.              — Похоже, будет снег, — касаясь руки Уилла. — Больше причин остаться дома.              Уилл хмыкает в знак подтверждения, не отрывая взгляда от стопки отчётов, хотя втайне не может не находить образ застрявшего в снегу Ганнибала с собаками довольно привлекательным. В этом ведь есть что-то романтическое — как пара первопроходцев или первопоселенцев, сражающихся со стихией там, где остальной мир не может вторгнуться; он проводит остаток дороги, счастливо поглощённый мыслью об этом, что даже не поднимает глаз, пока не приедут к месту назначения. В сам момент он жалеет, что очнулся, и умиротворённое выражение немедленно исчезает с лица, когда шатен замечает колонну фургонов новостей и съёмочную группу, сгрудившуюся у главного входа. С чувством неловкости Уилл убирает отчёты, наклоняется и повышает голос, чтобы привлечь внимание водителя.              — Остановите здесь, пожалуйста, — режет. — Дальше доберусь пешком.              Ганнибал прослеживает за взглядом Уилла туда, где толпятся журналисты, и издаёт низкий вздох, что может означать сочувствие, а может, раздражение — или, возможно, что-то совсем другое, затем снова сжимает кисть агента. Кожа тёплая и упругая, и Уиллу приходится подавить истерическое желание прижаться, когда Ганнибал добавляет:               — Просто пройди мимо них, молча.              — Конечно, — мрачно глядя перед собой на толпу и размышляя о том, что им нужны только факелы и вилы, а ему — говорящий осёл и зелёные уши. — Вариантов у меня немного.              — Я бы предложил пойти с тобой, но, полагаю, ты не хочешь фотографироваться вместе?              — Не особо. Не хочу, чтобы они начали писать и о тебе.              Ганнибал кивает, никак не выдавая чувств по этому поводу, прежде чем жестом указать на край автостоянки.              — Мне нужно забрать машину. Хотя, думаю, я смогу сделать это довольно незаметно.              На этот раз очередь Уилла молча кивнуть, хотя на самом деле он больше не слушает, потому как теперь пришло время расставаться, ему трудно отпустить Ганнибала, и он изо всех сил пытается найти способ выразить это так, чтобы это звучало удовлетворительно небрежно и не прилипчиво. Мысленно он перебирает несколько вариантов, прежде чем отвергнуть их все, в то время как Ганнибал наблюдает за происходящим с одной из своих самых кошачьих улыбок, и добавляет:              — После этого я всё утро буду в своём офисе. Мне нужно кое-что сделать.              — Что сделать?              — Ментальную стабильность и стрессоустойчивость моих пациентов.              Уилл слегка прищуривает глаза.              — Чем ещё ты будешь заниматься?              — Почему ты думаешь, что есть иные занятия?              — Твоё лицо, я знаю это выражение. Ты что-то замышляешь.              — О чём ты? — невинно.              — Этот взгляд… Чертовски хитрый… — улыбка Ганнибала становится шире. — Ладно, не говори мне. Всё равно я тебя поймал.              — Абсолютно не сомневаюсь.       — Значит, я прав. — старший безуспешно пытается не выглядеть удивлённым, и нежно проводит рукой по его кудрям:              — Надеюсь, что письмо от адвоката скоро придёт. Я доставлю его сюда лично.              — О, ладно, — слегка приободрившись. — Было бы здорово.              — И не забудь выключить телефон.              Уилл похлопывает по карману, где лежит телефон, в знак согласия, и старший крепче сжимает его волосы, после медленно наклонит голову вперёд, чтобы поцеловать его; это должно было быть простым прощальным жестом, но, похоже, быстро становится довольно интимным и продолжается до тех пор, пока таксист раздражённо не поперхнётся.              — Ох, заткнись, — громко говорит Уилл. — Ты ведь на счётчике, не так ли?              Тем не менее, нельзя оставаться в машине вечно, и Уилл заставляет себя отпустить старшего, в кого вцепился в какой-то момент, как кошка, после он выходит из такси с поднятой головой и вдыхая, чтобы выдержать на натиск СМИ. Конфронтация неизбежна, и это пугает, несколько безумных секунд он жалеет, что не может спрятаться под маской или надеть пакет на голову и пройти мимо. Можно намотать шарф, но нет: он знает, что будет выглядеть как инопланетянин, также нелепо, если бы надел какую-нибудь недоделанную монашескую рясу.       Теперь Уилл проводит несколько мрачных секунд, размышляя над заголовками (Уилл Грэм входит в ФБР в роли рыцаря–джедая — подозревается психическое расстройство), после делает глубокий вдох и расправляет плечи, проходя по подъездной дорожке, имитируя ту же манеру решительного, уверенного шага, что он неоднократно видел у Ганнибала. Это оказывается на удивление эффективным, скорее, как форма ментальной защиты, он пробивается сквозь толпу с выражением мрачной решимости, что репортёры отступают и пропускают его с гораздо меньшими трудностями, чем ожидалось.       Зайдя внутрь, Уилл ныряет в лифт и прислоняется к стене; и только поднявшись на несколько этажей, понимает, что его обычное отвращение, точнее, его отвращение к Тёмному Отражению, что, как он обычно чувствует, оказалось временно забыто. Когда он прибывает, Беверли находится в лаборатории, очевидно, занята работой, возникшей в связи с очередным убийством, и, как и ожидалось, работает одна. У Уилла уже есть заранее сформированный план отрабатывать свои неизбежно неловкие объяснения о прошлой ночи с самым доброжелательным человеком из всевозможных; хотя он быстро признаёт, что ему суждено разочароваться в этой цели, в тот момент, когда Беверли оборачивается, бросает на него один взгляд и восклицает:              — Уилл Грэм. Ты выглядишь в миллион раз лучше, чем когда я видела тебя в последний раз. Чем — или, что более важно, кем — ты занимался?              — Я никому… Ничего не делал, — раздражённо. — Просто разобрался с лекарствами, вот и всё.              — Лекарства? Правда? Никогда раньше не слышала, чтобы это так называлось. — Уилл бросает злой взгляд, и она довольно лукаво улыбается, откладывая бумаги в сторону, дабы полностью уделить ему внимание. — Итак… Какой марки лекарство, Уилл?              — Я не понимаю, что ты имеешь ввиду.              — Продолжай, можешь мне сказать. Это был высокий, темноволосый, красивый… Иностранец? Это был он, не так ли? Его привезли из Европы?              — Нет.              — Принял его по рецепту?              — Так, помолчим, — садясь рядом, агент решительно ставит портфель на стол, чтобы начать листать стопку отчётов. — Это были обычные подавляющие средства.              — Ты мог бы водить машину или управлять тяжёлой техникой после приёма? — невинно спрашивает Беверли. — Мог бы употреблять алкоголь? И было ли это введено перорально, или…              — О, серьёзно, закрой губы? Вчера было совсем не смешно.              — Что было не смешно?              Уилл делает паузу, затем откладывает пачку бумаг и смотрит на Беверли поверх очков.              — Ты хочешь сказать, что не в курсе?              — В каком курсе? — выглядя искренне сбитой с толку.              Уилл довольно тяжело вздыхает, не в силах решить, испытывает ли он облегчение от того, что новости о вчерашнем фиаско не распространились так широко, как опасался, или разочарован тем, что это означает, что теперь ему придётся объяснять во всех удручающих подробностях. Беверли поднимает брови, безмолвно предлагая продолжить, потому Уилл устало проводит рукой по лицу, пытается изложить произошедшее как можно проще и лаконичнее, стараясь описать соответствующие роли, сыгранные Прайсом, Ганнибалом и Джеком, отказываясь упоминать что-либо начиная с поездки в такси. Беверли издаёт успокаивающую череду сердитых и сочувственных звуков, пока он повествует, и выглядит соответственно потрясённой, когда заканчивает.              — О, Уилл. Мне так жаль. Должно быть, тебе было очень тяжело.              — Не лучший мой день.              — Но сейчас-то ты в порядке? Ты сказал, что у тебя есть какие-то супрессанты?              — Да, всё хорошо.              — Честно, прости меня. Я бы молчала, если бы знала. Просто, когда ты пришёл, ты выглядел…              «Будто меня только что трахнули», мрачно думает Уилл. Он предполагает, что Бев, как альфа, могла бы уловить определенные сигналы, сама мысль настолько невероятно унизительна, он понимает, что смущение, должно быть, ненадолго отразилось на его лице. В течение нескольких секунд кажется, что они оба смотрят друг на друга с одинаковым выражением мучительной неловкости, прежде чем Беверли захихикает, что заставляет Уилла тоже улыбнуться и, наконец, начать расслабляться.              — Ну, главное, что сейчас с тобой всё в порядке, — добавляет более серьёзно.              — Верно, — обычным автоматическим тоном, после агент с удивлением осознает, что на этот раз это довольно близко к правде.              Беверли улыбается, дружески похлопывает Уилла по руке.              — Нам следует завернуть в подарочную упаковку ту утку. В честь оказанных услуг.              — Ему бы, наверное, понравилось.              — Думаю, он это заслужил. Я бы и сама хотела Скиннеру голову размозжить. Честно. Подобному поведению нет оправдания.              — Знаю. Это было ужасно.              — У тебя тоже неплохо бы вышло, если бы постарался. Они же должны альф обучать, но что в итоге? Дебилы. — молчит, чтобы выдохнуть в огорчении, — хотя по твоим словами Джек и Ганнибал вели себя прилично? — Уилл бросает на неё быстрый взгляд из-под ресниц, с облегчением замечает, что вопрос ни в коей мере не подтасован; искреннее выражение беспокойства, а не намёк. — Ты же знаешь, что предложение выпить ещё в силе, — добавляет Беверли таким тоном, словно пытается тщательно подбирать слова. — Есть ли когда-нибудь, ты захочешь компании? Будем болтать обо всём и всех.              — Конечно, — спешно опуская глаза обратно к отчётам.              — Аннеке хотела бы встретиться с тобой.              — Ага.              — В любое время — просто дай знать.              — Так и сделаю.              Беверли открывает рот, снова закрывает его, затем тактично решает сменить тему и вернуться к своей стопке, предоставив Уиллу погрузиться в его работу, так что следующие несколько часов проходят в приятной дружеской тишине, нарушаемой лишь случайными вопросами или просьбами разъяснений.              — В этом парне есть что-то, что меня действительно беспокоит, — говорит Беверли через некоторое время, морщась от фотографий с последнего вскрытия. — Он совершенно не в себе. Я имею ввиду, я знаю, что они все такие, но в этом есть что-то серьёзно ненормальное. Это напоминает мне ту лекцию, которую ты читал, помнишь? Про организованных и неорганизованных преступников?              Уилл действительно помнит, отчасти потому, что в тот же вечер он впервые встретился с Сименсом и Скиннером, но в основном из-за напряженной перепалки с Ганнибалом, которая последовала вскоре после этого. Теперь он на мгновение вспоминает: тёмные блестящие зрачки, устремлённые на него, и слабую улыбку на угловатом лице. Они действительно говорят, что цель искусства — передать истину о вещи, а не быть самой истиной. В какой-то момент агент закрыл глаза, резко открывает их, борясь с искушением начать заново представлять то, что произошло прошлой ночью.              — Я знаю. Но определить его точно куда-либо, сложновато.              — Думаешь, у него раздвоение личности?              — Нет, — твёрдо. — Диссоциативная идентичность является характерной чертой людей, переживших травму, и крайне маловероятно, что такой пример будет склонен к насилию; конечно, не до такого. Нет, Скульптор точно знает, что он делает, и полностью контролирует это. — Колеблется, выглядит мрачным. — Думаю, что ему начинает нравиться.              На лице Беверли появляется то же выражение тёмного предчувствия, что и на лице Уилла.              — Как продвигается пересмотр дела Ричарда Блэка? Есть какие-нибудь новые зацепки?              — В процессе, — его мысли возвращаются к визитке с «УГ» и ассоциации с самим собой, что кажется неоспоримым. — Есть иной случайный прохожий, кого заметили на двух местах преступления подряд, Мэтью Браун.              — Имена похожи.              — Совпадение, — Уилл огрызается.              — Да, скорее всего, — собеседница соглашается, откладывая ручку, потягивается и зевает. — Взгляни на время, уже почти два часа. Сколько мы тут торчим, срочно нужно перекусить.              — О’кей, ладно, — Уилл почти достиг края терпения к отвратным фотографиям и более чем готов к перерыву. — Иди первая, встретимся в кафетерии.              — Ты уверен? — начиная вылезать из лабораторного халата. — Я с удовольствием подожду тебя.              — Нет, иди. Сначала мне нужно закончить кое-какие дела.              — Уилл, — режет Беверли, складывая руки на груди, изображая суровость. — Выключи рабочий режим, пока что. Тебе нужно немного отдохнуть.              — Знаю, я быстро, — даже отдалённо не заинтересован в работе, сколько в паре минут тишины и звонку доктору.              Уилл размахивает пачкой бумаг для вида, после ждёт, когда Бев улыбнётся, вздохнёт и услужливо покинет его, и ныряет в пальто за телефоном. Напряжённость от ожидания ответа довольно смущает, но он не может отрицать и то, что предвкушение приятно, хотя навряд ли Ганнибал скажет что-либо правдиво-утешительное, (в отличие от череды загадочных замечаний или, возможно, вообще ничего), есть значительный шанс монолога, где Уилл будет болтать без умолку, а слушатель — молчать и слушать.       Сейчас Уилл не сдерживает нежной улыбки при мысли о способности Ганнибала сохранять великолепную властную немоту и как раз готовится нажать кнопку вызова, когда его останавливает грохот шагов в коридоре: дверь лаборатории вдруг распахивается и Сименс входит неуклюже, за кем следуют Прайс и Зеллер. Уилл страдальчески вздыхает про себя и печально убирает телефон в карман.              — Привет, Уилл, — мурчит Сименс.              Его голос звучит крайне застенчиво, и, хотя он не присутствовал на месте преступления прошлой ночью, Уилл сразу может сказать по манере его поведения — ещё более неуклюжей и высокопарной, чем обычно, что кто-то, должно быть, рассказал ему о случившемся. Сименс несколько раз моргает, откашливается с неприятным скребущим звуком, Уилл издаёт невнятное жужжание вместо положенного приветствия, после чего возвращается к сбору бумаг, чтобы только не смотреть на вспотевшее розовое лицо.              — Рад тебя видеть, — возможно, Сименс пытается выразить солидарность, хотя Уилл не может отделаться от ощущения, что таким тоном обычно разговаривают с больным пожилым родственником. — Ты в порядке?              — Прекрасно себя чувствую.              — Тебя ищет Скиннер, — а таким тоном вы сообщаете пожилому родственнику, что его дом вот-вот конфискуют. — Он попросил меня передать, что хочет поговорить.       — Ладно, — коротко парирует, тасуя отчётами, ведь в их разговоре не нужно много сложных слов «пошёл на хуй, мудак» или «отъебись, скот» вполне сойдут. «Уволен» — лучший вариант.              За спиной Сименс, Прайс и Зеллер обмениваются многозначительными взглядами.              — Я тоже должен поговорить со Скиннером, — заявляет Прайс в наступившей неловкой тишине. — Благодаря ему я получил самую замечательную подарочную корзину. Хотя, надо отдать должное Уиллу, я действительно должен поблагодарить и тебя: одного за утку и одного за мешок для трупов. — Уилл удивлённо смотрит на него, и Прайс самодовольно добавляет, — это прислал Ганнибал. Прибыло полчаса назад.              — О-х-х, — отвечает Уилл.              Судя по улыбке Прайса, агент подозревает, что нужны новые комментария, но слушатели не дождутся. Он сам в себе не разобрался, чтобы заявлять другим. После шатен останавливается на простой благодарности и лёгком смущении, со слабым раздражением к психотерапевту за подарки другим людям, в награду за хорошее отношение к Уиллу.              — Мило с его стороны, — Прайс продолжает сиять, как ведущий игрового шоу, и Уилл довольно неловко добавляет: — Наверное, мне следовало самому послать тебе что-нибудь.              — Ну, ты же знаешь, как говорят. Лучше поздно, чем никогда. Не стесняйся выражать свою признательность в любой момент.              — Что было в корзинке? — спрашивает Сименс, у кого нет реальной причины находиться здесь ныне, когда он передал сообщение, но, похоже, ему почему-то не хочется уходить.              — В основном это была еда. Всевозможные деликатесы, о которых я никогда не слышал; Я позвонил ему, чтобы поблагодарить, и мне пришлось побороть искушение получить набор инструкций. Хотя я поинтересовался паштетом, на банке не было этикетки.              — Что он сказал?              — «Я бы сказал вам, но тогда побоялись бы попробовать». Думаю, это что-нибудь устрашающее и экзотическое, вроде печени кенгуру.              — Однажды, когда я был в Мельбурне, я ел кенгуру, — говорит Сименс, ни к кому конкретно не обращаясь. — Немного похоже на говядину.              — В Испании я пробовал тестикулы, — добавляет Зеллер, решив не отставать. — Они были… — Делает паузу, затем хмурится. — На самом деле они были довольно отвратительными.              — А чего ты ожидал от яичек? — деловито набивает цену, — мужские гениталии тяжело назвать самой привлекательной вещью.              — Наверное.              — Неверно, — режет Прайс, — они и отдалённо непривлекательны; говорю по собственному опыту, за мою карьеру я видел больше, чем положено. Ужасно, когда вспоминаешь всё… Как эмбрионы ласки в двух мусорных мешочках. — Замолкает, когда видит, как остальные пялятся на него с приоткрытыми ртами. — Всё по чесноку. Что, тебе так не кажется?              — Мне никогда так не казалось, — протестует Зеллер.              — Теперь будет, — самодовольно. — Кстати, не благодари.              Зеллер закатывает глаза так экстравагантно, что на мгновение кажется, что они вот-вот вылезут из орбит, затем, кажется, мысленно сдаётся и полностью бросает Прайса, чтобы вместо этого пересечь комнату и поговорить с Уиллом.              — Я чувствую, что мне нужно прочистить мозги, — в качестве вступительного приветствия. — Хотя, может, в мире недостаточно отбеливателя, чтобы избавиться от этого образа. — Уилл слегка улыбается, и Зеллер добавляет более серьёзным тоном: — Рад видеть тебя, Уилл. Мы не ожидали, что ты придёшь сегодня. Не после… Ну. Ну, ты знаешь.              — Да, знаю.              — Ты уверен, что с тобой всё в порядке?              — Я в порядке. Более или менее.              — Собственно, именно поэтому мы здесь, — добавляет Зеллер, понижая голос. — Прайс забеспокоился, когда услышал, что тебя видели в здании. Он хотел прийти и проведать Уиллочку.              — Неужели? — спрашивает названный, кто весьма тронут — в последнюю очередь из-за непривычного опыта того, что кто-то проявляет к нему заботу, которая никоим образом не продиктована личными интересами. — Какая внимательность.              — Да, у него бывают моменты. Вести ужасные разговоры о гениталиях — его способ растопить лёд.              — Я не возражаю, — с иной слабой улыбкой. — Давай посмотрим правде в глаза, тут немало льда для растопки. — Зеллер сочувственно кивает, Уилл снова улыбается и добавляет: — Честно, это облегчение — не зацикливаться на произошедшем. Я бы предпочёл, чтобы он относился ко мне как к обычной бете.              — Проводя странные генитальные аналогии?              — Да, определённо, да.              — Даже так? В таком случае, у меня есть для тебя вопрос: как ты называешь этот большой, бесполезный кусок кожи на конце пениса альфы?              — Узел?              — Нет, — мурчит Зеллер. — Альфа.              Они с Уиллом начинают очень злобно хихикать, но внезапно вынуждены протрезветь, когда дверь снова открывается и они видят приближающегося к ним Джека, за кем следует Ганнибал.              — Что насчёт альф? — весело спрашивает Джек.              — Ничего, — Зеллер отворачивается.              — Ничего, — Уилл повторяет.              — Ну, это определенно звучало как что-то, — настаивает детектив.              Ганнибал слабо ухмыляется, будто уже догадался о сути разговора, подходит и небрежно кладёт руку Уиллу на плечо на глазах у всех.              — Я встретился с Беверли в фойе, она искала тебя.              — Боже, да, я сказал, что задержусь ненадолго, — взволнованный неожиданным появлением Ганнибала и чувством вины за то, что заставил Беверли ждать. — Я должен пойти и найти её.              — Но перед этим… — говорит Ганнибал, залезая в свой портфель, достаёт конверт официального вида и вкладывает его в руку Уилла, ненадолго соприкасаясь пальцами, когда передаёт его. — Это принесли как раз перед обедом. Элизабет Льюис, как обычно, превзошла себя.              — Ах, замечательно, — искренне радуется. — Большое спасибо тебе.              Ганнибал кивает, медленно пробегает глазами по лицу Уилла, прежде чем понизить голос, чтобы остальные не услышали.              — Очень вовремя, — мягко. — Следовательно, означает, что у тебя вообще нет причин покидать дом послезавтра.              — Знаю, — с лёгким раздражением. — Я и не собираюсь.              Ганнибал ненадолго замолкает, затем очень пристально смотрит ему в глаза, отчего у Уилла отчётливо кружится голова.              — И ты позволишь отвезти тебя домой после работы?              — Да, — отвечает Уилл, тоже понижая голос. — Я же говорил, что да. Всё и всем будет проще после визита к моему врачу. — Ганнибал снова кивает, затем, наконец, убирает руку с плеча, заставляя его колебаться несколько секунд, поскольку глубокое нежелание уходить борется с чувством вины перед Беверли. — Послушай, мне нужно идти, — вина побеждает. — Прости, но… Скоро увидимся.              — Очень скоро, — Ганнибал бормочет.              Нельзя говорить такие простые вещи таким многозначительным тоном, но доктору всё равно удаётся, да так хорошо, что младший беспокоится о возможном румянце, но мгновенно выдыхает, ибо появляется Прайс и устраивает засаду тем, что топит Ганнибала в благодарности за подарок: но и Джек решает утопить Уилла, говоря об облегчении в том, что вид последнего улучшился.              — Да, сейчас мне лучше, — твёрдо пытаясь прекратить излияния в полную силу. — Я хочу свести кое-какие концы с концами, и меня не будет до следующей недели. Подумал, что мне не помешало бы немного побыть дома.              — Конечно, как сочтёшь нужным. — Уилл одобрительно кивает, и Джек колеблется, и опять к более мрачному виду. — Послушай, не хочу подвергать тебя какому-либо давлению, Уилл, но ты нужен нам в полную силу. Три новых убийства за пару месяцев… Пресса в бешенстве.              — Знаю. Я всё понимаю.              — Всеобщее обострение, — невольно переходя к позиции усталого стоицизма, которую Уилл узнал по многочисленным пресс-конференциям. — Сейчас кризисная ситуация, Уилл, нам нужны все возможные ресурсы для поимки Скульптора.              — Я знаю, — огрызается. — Что ты хочешь, чтобы я сказал, Джек? Я делаю всё, что в моих силах. И мы с Ганнибалом собираемся проверить тюремное досье Ричарда Блэка после того, как я… — Делает паузу и на мгновение выглядит неловко. — После того, как я почувствую себя лучше.              — Хорошо, — и сам теперь выглядит немного неловко. — Это… Да. Хорошо. — Джек начинает очень яростно кивать, демонстрируя, что всё вкусно, и Уилл ловит себя на том, что кивает как голубь, чисто для компании, пока не заметит отражение в окне и не осознает, как тупо они выглядят. — Полагаюсь на тебя. Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что между Скульптором и Немезидой есть какая-то связь.              Уилл почти соблазнился желанием привычно проворчаться, дабы не ставить Блэка в заклятые враги и не лизать его зад уж так упорно, он решает, что не стоит беспокоиться и просто повторяет свои слова, что кажется бессмысленным, позже тупо соберёт вещи, тоскливо оглянется на Ганнибала в другой стороне. Названный спокойно ответил на внимание поверх головы Прайса, и Уилл слегка улыбается, после заставляет себя уйти, чтобы найти Бев и извиниться за ожидание. Но как только закрывается дверь, возникает ощущение, что всё хорошее и дружеские отношения запечатаны внутри, и когда его шаги эхом отдаются в пустом коридоре, Уилл осознаёт, как его прежнее мирное настроение медленно улетучивается — не в последнюю очередь из-за размышлений Джека о Скульпторе, полностью усиливающих ужасы, через которые агенту придётся пройти, даже если (когда?.. О, пожалуйста, пусть это будет, когда) Эндрю наконец отправят собирать вещи обратно на Юг.       Письмо адвоката практически прожигает дыру в кармане, и Уилл, наконец, останавливается и достаёт его, чтобы повертеть в руках. Осознание, что ему суждено оказаться в длинных, испачканных никотином пальцах Эндрю, отвращает, и несмотря на то, что он знает, что это отвращение иррационально, он не может избавиться от жгучего желания побыстрее отдать письмо, как от своего рода символического жеста расставания. К сожалению, так он опоздает на встречу с Беверли, но теперь, когда ему пришла в голову эта мысль, игнорировать её невозможно; поэтому Уилл бросает виноватый взгляд в сторону кафетерия, затем резко разворачивается и направляется в фойе, но тут он вынужден ждать с растущим раздражением, пока секретарь, кто, очевидно, новичок и бесяче неэффективен, лепечет в трубку о заказе бумаги для принтера с таким уровнем серьёзности деталей, что почти восхитителен в своей крайней бессмысленности.              — Извините, что заставил вас ждать, м-р Грэм, — наконец кладёт трубку. — Только стационарные поставщики… Ну, вы понимаете. — Уилл смотрит с каменным лицом, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сказать что-нибудь саркастичное. — Ну понимаете же, — извиняющимся тоном добавляет секретарь. — Что я могу для вас сделать?              — В пятницу сюда придёт мужчина и будет искать меня, —, переходя сразу к делу. — Высокий. Австралийский акцент. Симпатичный, — добавляет крайне неохотно. — Его зовут Эндрю Олдертон. Можете убедиться, что он получит письмо? Это важно.              — Конечно, м-р Грэм, — осторожно беря конверт большим и указательным пальцами, будто это что-то взрывоопасное. — Так и сделаю. Но что, если он сначала отправится в ваш офис?              — Там будет заперто, нет? — героическое терпение. — Меня же здесь не будет.              — О да, — радостно. — Хорошо.              Уилл натянуто улыбается, задерживается на пару мгновений, чисто чтобы убедиться, что письмо надёжно упаковано и правильно оформлено, после едва ли приготовился к уходу, зря, ведь тут же шатен ахает в испуге, врезавшись в тощую фигуру, кто прятался рядом среди колонн, как большой паук, и теперь удачно атаковал его.              — Извини, — сухим, официальным тоном. — Я думал, ты меня заметишь. Пытался привлечь твоё внимание. — Уилл выпрямляется, хмуро смотрит на Скиннера, внутренне проклиная дерьмовое, ужасное везение что ухитрилось организовать эту нежелательную встречу в самый неподходящий момент. — Сименс передал моё послание? — Кажется, упырь не замечает, как Уилл смотрит на него. — Я хотел поговорить.              — Передал.              — М-р Кроуфорд сказал, что я должен извиниться, — в той же чрезмерно официальной манере. — За моё поведение прошлой ночью.              Уилл, кому неприятно сознавать, что уши секретаря практически хлопают от любопытства, коротко кивает в согласии, и уводит Скиннера от стойки в более пустынную часть фойе, где их вряд ли кто-нибудь услышит.              — Я перешёл все границы, — почти набросившись. — Мне не следовало так разговаривать. — Делает паузу, бросает на Уилла явно злобный взгляд. — М-р Кроуфорд отправляет меня на тренинг по сенсибилизации² к омегам. Очевидно, стандарт для альф, которые работают здесь, но у нас никогда не было ничего подобного на моём последнем участке.              Несмотря на осведомлённость того, что у Джека нет оснований уволить Скиннера, по крайней мере, без вероятности получить обратный судебный иск, сам факт того, что ублюдка не отправят в отставку за инцидент, глубоко разочаровывает. Ныне Уилл хмурится от досады, что усиливается от понимания, что собеседник «поплыл», считая, что омега перед ним покорно принимает извинения альфы: и особенно замечания, что не столько виноват последний, сколько обстоятельства как таковые. Уилл, повидавшие за жизнь многое, начинает буквально отстреливаться от подобной приторности, фальшивой:              — Ты прав. Ты должен уметь сохранять самоконтроль.              Скиннер, как и ожидалось, быстро отбрасывает сладкую вежливость и немедленно переходит к обороне.              — Да брось, не обижайся, и будем честны, ты тоже ответственен. — огрызается, как крыса, — ты ведь сам туда попёрся? Ты как тупой подросток, что ли? Ведь взрослые омеги не столь глупы.              — Я и не планировал, — яростно отвечает Уилл. — Кроме того, другие офицеры смогли себя сдержать. — Делает паузу, и добавляет с явным презрением: — Только ты — нет.              Скиннер заливается уродливым красным румянцем, как будто его так переполняет чувство собственной правоты, что ему становится трудно дышать.              — Да точно, — шипит так, словно вот-вот ударит, — но сдержанность тут не причём. Благодари Лектера и Кроуфорда за то, что не пускали других. — Эффектная пауза и угроза в виде пальца, будто Уилл — непослушная пятилетка. — Подумать только, пустая трата их времени на омегу. Постыдился бы. Двое самых высокопоставленных членов оперативной группы полночи проторчали в патруле, потому что у тебя извилин не хватило остаться дома во время течки. — Уилл открывает рот для рассказа о неудаче с подавляющими средствами, но решает, что не обязан ничего объяснять Скиннеру, и быстро закрывает его. — Осознаешь, что твой альфа должен посадить тебя на карантин, когда ты такой? — настаивает, захотев, загубить с корнем. — Его могут оштрафовать. Я бы дал ему пару советов.              При этих словах Уилл замирает, неприятно осознавая, как каждый волосок на затылке встаёт дыбом.              — О чем ты? — медленно.              — Тот высокий симпатяга. — Скиннер парирует с явным презрением, словно привлекательность — признак слабохарактерности, и его счастье, он не обаятелен, следовательно, не слаб. — Он приходил утром, искал тебя. — Агент нервно лизнул губы, пока тот замолкает и улыбается как главный злодей. — Он прочитал что-то в «TattleCrime». Должен сказать, он не обрадовался твоему уходу с д-ром Лектером. Я ему в подробностях рассказал.              Уилл чувствует, как подёргивается мышца на челюсти при мысли об этом, но огромным усилием воли ему удаётся придать лицу выражение незаинтересованности и просто ответить:              — Ну, не совсем твоё дело, мм?              — Точно, неважно, — активно пожимает плечами, словно Уилл, Ганнибал и Эндрю настолько скучны, что он жалеет о них, как о приятной теме диалога. — Я говорил м-ру Кроуфорду, что извинюсь, я извинился. Я не горжусь своим поведением, но главное, что я бы тебя не потрогал без твоего согласия на то.              — О, ты о том, что не уходил, хотя я неоднократно посылал тебя?              — Я бы ушёл, точно бы, — абсурдно напыщенным тоном. — Казалось, тебе нужен альфа. Я не стал бы заставлять. Мне вообще не нужно никого принуждать. — Уилл смотрит в ответ со стальной физиономией, отказываясь предлагать какие-либо извинения, и Скиннер снова откашливается, пока разглаживает лацканы пиджака. — Не собираюсь лицемерить: не хуже меня знаешь, что у нас были разногласия. Но это не меняет того факта, что я не причинил бы тебе вреда.              Уилл презрительно осмотрел собеседника, готовясь уйти поскорее, как его внезапно осеняет до оцепенения. Конечно, нет никаких сомнений в том, что Скиннер искренне не сожалеет о случившемся; тем не менее, унижение от ссылки на тренировку, в сочетании с необходимостью извиняться перед омегой, поставили его в положение относительной уязвимости. А значит, сейчас Уилл в идеальном положение для манипуляции — засада с тем, что гложило агента несколько месяцев. Развернувшись, он пристально рассматривает ублюдка, отслеживая каждый признак беспокойства и раздражения, чтобы оценить его эмоциональный фон и сравнить его с тем, что вскоре произойдёт.              — Что ж, — с явным раздумьем. — Хорошо: я выслушал тебя. Теперь хочу спросить кое о чем взамен. — Скиннер прищуривает глаза, одновременно встревоженный и враждебный, и Уилл, не теряя ни секунды, добавляет: — Это ты рассказали Фредди Лаундс о записке Скульптора? «УГ»?              Рот Скиннера приоткрывается от удивления, Уилл наклоняется ближе, дабы увидеть весь эффект от прямой встречи с обвинением; игнорируя словесный ответ, который, как он уже знает, будет отрицанием — в пользу тщательного изучения тона голоса и языка тела.              — Нет, — ядовито огрызается. — Я никогда и ничего ей не говорил.              — Значит, вы тот самый достоверный источник из ФБР?              — Нет, — повторяет Скиннер, хотя на этот раз в его голосе слышится нотка беспокойства, что, вероятно, была бы незаметна большинству людей, но которая Уиллу кажется чрезвычайно очевидной. — Она не от меня это услышала. Господи, да приди в себя, Грэм. Правда думаешь, что я поставлю всё дело под угрозу только из-за тебя? Вы, омеги, все одинаковы: избалованные, высокомерные, само-зацикленные. Ты пуп земли. — Угрожающий шаг вперёд, в пространство парня, кто расправляет плечи как отказ от страха. — Кому ты ещё такое сказал? — Придурок рычит. — Кому сказал, что я местная «Сплетница»? Кроуфорду? Если так, я тебя…              — Что, давай, рискни? — не менее угрожающе рявкает Уилл.              Скиннер вздрагивает в шоке от чужой свирепости, колеблется, затем, наконец, опускает глаза, когда Уилл разворачивается и уходит, но его мозг гудит от сего открытия. Ведь, хотя и нет способа быть уверенным, его инстинкты подсказывают, что именно Скиннер рассказал СМИ о той визитке. Отсюда и следует важный вопрос — кто и зачем? Сейчас он настолько озадачен и мрачен в попытках разобраться, что не замечает взгляда в спину от Скиннера, чья морда становится восковой искажённой гримасой отвращения. Главное, что он не видит, как Скиннер ждёт, когда Уилл исчезнет, после вернётся в фойе, дабы серьёзно поговорить с администратором, пока его скрюченные пальцы часто указывают на стол с посланием для Эндрю.              \\\              После передачи письма Уиллу, что удобнее было сделать курьером, но приятнее сделать самому, Ганнибал неохотно возвращается в свой офис, где проводит час, принимая пациентов, (утомительно), после ещё час, готовясь к своему отсутствию в течение следующих дней (тоже утомительно, но цель оправдывает средства), и, наконец, садится за стол и позволяет себе погрузиться в период раздражающего, но неизбежного беспокойства по поводу местонахождения Эндрю.       Отсутствие успеха ожидаемо, но не уменьшает остроты, и доктор, кто привык добиваться результата с минимальными усилиями, ныне старается не обижаться на факт поражения. Иная причина волнения — течка Уилла: он хмурится, ибо такой уровень беспокойства, даже стресса, о благополучии другого человека крайне необычен, значит, вовсе не приветствуется. Трудно не обижаться на унижение поддаваться невротическим переживаниям также, как это делал бы нормальный человек, и Ганнибал позволяет себе раздражённо вздохнуть в знак уважения к ситуации, прежде чем закрыть глаза и сцепить пальцы под подбородком. Эмоции остаются, несмотря ни на что, пронзая его разум с той же настойчивостью, как у Уилла, потому отрицать стресс бессмысленно и является пустой тратой времени, а сие занятие — именно то, против чего сам Ганнибал принципиально презирает.       Ранее тем утром его секретарь разложил пучок зимнего дапне в миску на столе, и теперь Ганнибал снова открывает глаза, дабы уделить всё своё внимание. Стороннему наблюдателю покажется, что он любуется, хотя это не потому, что цветы особенно интересны сами по себе, а скорее из-за того, что их бледная хрупкость напоминает Уилла — впечатление, усугубляемое тем фактом, что ранимый вид совершенно обманчив, а дафна на самом деле очень ядовитая. Флорист произнёс торжественную речь про растение перед его секретарём, кто поделился тем с Ганнибалом; и кто, в свою очередь, разрешил разместить цветы рядом с имеющейся банкой ярко-жёлтого жасмина, ведь ему нравится контраст с буйными, но безвредными цветами, которые притягивают взгляд и требуют внимания, в то время как утончённый смертоносный дапне подстерегает его рядом; такой красивый, но такой смертоносный.       Мужчина медленно пробегает по нему глазами, восхищаясь тем, какой он прозрачный и как в розовом свете лампы нежные белые лепестки выглядят так, словно покраснели. Как бледная кожа, разгорячённая и прекрасная посреди ночи, лежащая под Ганнибалом и дрожащая в его объятиях. Что-то такое тревожное и элегичное, но в то же время яростное и вызывающее, и совершенно нечувствительное к захватывающему дух нежному томлению, которое оно внушает. Ганнибал снова вздыхает, прищуривает глаза, и, наконец, признаёт поражение и неохотно подтягивает к себе телефон (игра, сет и матч с Уиллом), дабы пойти на беспрецедентный шаг — опуститься до того, чтобы спросить совета у другого врача. Или, более конкретно, специалистом по здоровью омег, кто известен своими обширными знаниями о жалобах и осложнениях, связанных с высокой температурой и течками.              Типично для врачей, опытных и знакомых с течками омег, д-р Холл — альфа. К счастью, он также услужлив и сговорчив, и явно польщён тем, что к нему обратился человек с таким высоким профессиональным статусом, как Ганнибал, потому проявляет большую готовность предоставить как свою консультацию, так и своё время в предельно сжатые сроки. Обычно Лектер пригласил бы его к себе в кабинет; или даже, поскольку это делается для Уилла, взял бы на себя труд приехать к д-ру Холлу. Уилл вряд ли закончит приём у своего врача раньше семи, Ганнибал всяко не хочет рисковать тем, что тот, придя, обнаружит пустой дом, и в конце концов приглашает д-ра Холла на ранний неформальный ужин.       Д-р Холл по телефону казался достаточно компетентным профессионалом (несмотря на нервный смех, неуклюжие обороты речи и визгливый английский акцент, похожий на утончённого осла), лично оказался круглым маленьким человечком с копной растрёпанных волос, похожих на куст, и блестящим красным лицом, как бильярдный шар; и Ганнибал, взглянув на него, сразу же возненавидел. По общему признанию, ни визгливый голос, ни сияющее лицо не умаляют его роли врача-консультанта и, следовательно, источника потенциально полезной информации; хотя как только он неправильно произносит имя Ганнибала, притворно пытаясь изобразить восточноевропейский акцент (затем извинился и повторил имя ещё хуже), и отпускает серию шутливых комментариев о погоде, что, по его очевидному мнению, заслуживают ответа (перед тем, как размазать грязь по дорогим дубовым половицам Лектера своими копыто-подобными ногами), вероятность того, что он может сообщить что-то хотя бы отдалённо разумное, начинает существенно уменьшаться.       Омега-врач находит Лектера крайне пугающим и ныне компенсирует ошибки, старается, применив легкомыслие в поведении как оружие, в погоне казаться уверенным, потихоньку начав верить в то, вовсе не подозревая, что шансов у него мало. Тем не менее Ганнибал решает попытаться извлечь максимум пользы, стискивает зубы и предоставляет краткое клиническое описание ситуации с Уиллом наряду с сопутствующими проблемами со здоровьем. Учитывая, что альфы обычно помогают несвязанным омегам пережить в с ё; то бишь признать себя его альфой, для получения всех подробностей — довольно неохотно быть открытым в отношении собственной роли, хотя он старается представить эмоциональную природу отношений как более случайную и менее напряженную, чем есть на самом деле.              — Как долго принимаются супрессанты? — спрашивает Холл, суя радиккьо³ в рот, как голодный грызун. — Полагаю, не нужно оповещать вас, что ему будет тяжело. Они, как правило, справляются плохо, когда обрушивается столько гормонов, бедняжки в бездне непредсказуемости.       — Несмотря на то, что Холл обобщает всех омег, Лектеру по-прежнему тяжело слышать, что Уиллу так чрезмерно покровительствуют, и он раздражённо ёрзает на стуле. — Крайняя возбуждённость, — продолжает тот с видом человека, увлечённого своей темой. — Им нужна твёрдая рука.              — Действительно, — отвечает Ганнибал тоном, что мог бы подавить кусок гранита.              — Вам, скорее всего, придётся держать его, прежде чем попытаться связать. — пауза, подёргивание носом в осмотре своего винного бокала, отчего его ноздри раздуваются как у тюленя. — Однако пару дней и он станет более сговорчивым.              — Возможно, — с ужасающим восхищением наблюдает за развитием ноздрей. — Хотя вряд ли речь о том, чтобы управлять им.              — Вам следует схватить его за шею сзади при неудобстве. Кажется, они хорошо реагируют на это. — закончив нюхать вино, он делает несколько глотков и шумно причмокивает губами. — Но я должен предупредить; есть риск, что он либо сильно запаникует, либо… — пауза, затем бессмысленно театрально размахивает бокалом. — Станет очень злым.              — Станет агрессивным, — с нежностью говорит Ганнибал.              — Вот как? — отвечает д-р Холл, выглядя несколько шокированным идеей агрессивного омеги. — Тогда нужно будет схватить его.              Ганнибал, кому такое грубое принуждение неприятно, хмурится достаточно заметно, дабы заставить Холла поднять брови.              — Если вы позволите мне так выразиться, это кажется довольно ограниченной перспективой. Мне трудно поверить, что нет другого способа.              — Ну что ж, полагаю, что да, — пренебрежительно отвечает д-р Холл. — Поглаживания, нежности, словесные заверения… Ну такое. Те социальные действия, которые вы, как правило, видите, они совершают друг с другом. Что-то по-омегански; не то, что они обязательно ожидали бы от альф.              — Осмелюсь сказать. Хотя, возможно, чего они также не ожидают, так это карикатурного поведения альфы.              — Да, хорошо, убедитесь, что он получает много жидкости, — парирует, как бросается на ножи. — Вы же не хотите обезвоживания. — Первый значимый фактор, что награждается ледяной улыбкой Лектера, кто также не отказывается в задумчивом обзоре ножа для стейка, одновременно фантазируя, как тот войдёт в чужую, попусту болтающую, голову. Холл не замечает ни взгляда, ни ножа, шумно набрав салата в рот: — Вы сказали, что его первый альфа… Отказался?              — Да, они давно отдалились друг от друга.              — Неверно, связь крепка, — скрывая лёгкую отрыжку ладонью. — Он может начать тосковать по первому. Не сто процентов, но первая течка после длинного перерыва от подавителей способна на вызов странных эффектов. Это биология, а не эмоции, речь необязательно о привязанности, скорее о том, чтобы быть подавленным альфой.              Ганнибал хмурится суровее, после тщательно сохранит эту информацию для использования в будущем; не в последнюю очередь для того, чтобы помешать Уиллу, при необходимости силой, покинуть дом сразу после течки. Идея о том, что Эндрю найдёт истощённого, дезориентированного Уилла и использует это как возможность попытаться похитить его, искренне волнует, и Ганнибал слегка скалит зубы при мысли.              — После столь долгого отсутствия течки он станет почти ненасытным, — Холл совершенно не замечает внезапного напряжения в комнате. — Вы должны быть готовы; он будет требовать всего внимания, что вы можете уделить, и даже тогда этого будет недостаточно. — Он одаривает Ганнибала явно похотливым взглядом, на который тот не отвечает. — Отличная работа, соблазнить омежку. И парня тоже: они такие редкие, вижу их раз в несколько месяцев. — Разглядывает вилку, прежде чем добавить чересчур небрежно: — Привлекательный, ах?              Глаза старшего начинают превращаться в маленькие щёлочки неудовольствия.              — Да, — коротко отвечает он. — Очень.              — Благослови их души, обычно они такие. Я не против признать, что питаю к ним некоторую слабость. Как я уже сказал, парни очень редки, но я не думаю, что когда-либо сталкивался с чем-то, что не было бы совершенно очаровательным. Ну, если что, приглашаю, — д-р Холл разражается смехом, а Ганнибал вертит нож для стейка, как крутит дубинкой. — Как его общее состояние здоровья? Отправьте его в клинику, если хотите, чтобы он проверился предварительно.              — Я могу с уверенностью сказать, что он не захочет.              — Ну, это не от него зависит, да? — удивлённо. — Если вы считаете, что это нужно, он пойдёт. Просто привезите, мы удержим его до вашего возвращения. Я мог бы осмотреть его сам, а затем отправить вам отчёт, когда закончу? Вообще, мы не должны так делать: конфиденциальность и все дела, но я не против иногда отступать от правил. Это для их же блага. Омеги не всегда знают, что для них лучше.              Ганнибал ненадолго поддаётся искушению, но в конечном итоге признает, что заставить Уилла куда-либо пойти будет невозможно (по крайней мере, без риска того, что он в отместку испортит какое-нибудь дорогостоящее оборудование клиники, за что Ганнибалу, как ответственному альфе, выставят счёт), но в основном потому, что сговор с этим ужасным человеком вряд ли стоит того, чтобы получать информацию, что он почти наверняка мог бы получить сам, задав несколько осторожных вопросов. Он одаривает Холла одной из своих самых холодных улыбок и говорит:              — Я вам очень обязан, но нет.              — Хорошо, дайте мне знать, если передумаете и захотите взять его с собой, — после добавляет крайне похотливо: — Он будет в надёжных руках.              Ледяная улыбка Лектера быстро опускается ещё на несколько градусов; без ведома д-ра Холла, это невербальный способ показать, что он скорее отрубил бы его руки, чем допустил бы их к Уиллу на расстояние какого-либо прикосновения. Весь разговор оказывается проливающим мрачный свет на вид эксплуатации и снисхождения, с которыми омегам приходится бороться ежедневно; и Ганнибал испытывает сильный укол восхищения тем, что Уиллу удавалось оставаться таким свирепым и независимым перед лицом всего этого, в сочетании с обидой на то, что ему вообще следовало это терпеть.              — Должен сказать, что это идеальная обстановка, — радостно не замечая взгляда старшего. — Наслаждайтесь ими, пока они в течке, потом отнесите домой без всяких проблем с вязкой. Мне это всегда казалось пустой тратой времени; почему вы хотите ограничиться только одним?              — В самом деле, почему? — задумчиво помахивая ножом для разделки мяса в направлении Холла, будто пытаясь проиллюстрировать эту мысль.              — Полагаю, что в данный момент он, должно быть, выглядит неотразимо, — продолжает доктор; и это явно одно из его самых нелепых наблюдений, учитывая, что Уилл неотразим всегда. — Они наиболее привлекательны в дни перед началом течки. Их волосы, их тела… Правда очаровательно.              Ошибочно приняв пустой взгляд Ганнибала за интерес, а не за убийство, продолжает читать невероятно скучную лекцию о том, как гормоны течки вызывают утолщение кожного покрова в волосах омег; в этот момент раздаётся стук в дверь, и старший рад воспользоваться возможностью сбежать, дабы впустить гостя, почти наверняка Уилла… Его присутствие поблизости от Холла без расчленения последнего проверит самоконтроль Ганнибала до практически невозможной степени.       Уилл засунул руки в карманы и притопывает ногами от холода, когда психотерапевт открывает дверь: закутанный в чрезвычайно уродливый шарф и ещё более бледный и усталый, чем обычно, в нездоровом свете уличных фонарей, но каким-то образом умудряющийся казаться элегантным и слабо изящным там, где большинство людей выглядели бы просто потёртыми.              — Привет, — заметно оживляясь, когда видит Ганнибала. — Извини, что не предупредил заранее; я собирался позвонить, но был за рулём. — Напряженное выражение Лектера немного смягчается, и Уилл указывает на большую красную спортивную машину Холла, что в данный момент стоит посреди подъездной дорожки, будто она пьяная и упала. — Я застал тебя в неподходящий момент?              Ганнибал снова пробегает глазами по лицу Уилла, мысленно оценивая возможность убедить его позволить купить ему пальто и шарф, которые менее катастрофичны, прежде чем с сожалением приходит к выводу, что шансы на это колеблются где-то между ничтожными и нулевыми.              — Нет, всё хорошо. Просто… Занят. Но проходи, я скоро освобожусь.              Уилл благодарно кивает, позволяет Ганнибалу притянуть его в объятия, чтобы приласкать, поцеловать и вообще поболтать, затем последовать за ним на кухню, всю дорогу искренне описывая выводы Беверли о недавнем вскрытии.              — …Во всей брюшной полости, — заключает Уилл, прежде чем заметить д-ра Холла и немедленно замолчать. — О–извините, я вас не видел.              Тот бросает взгляд маленьких глазок-бусинок на шатена, складывает два и два, и произносит одними губами: «это он?» в сторону Ганнибала чересчур драматичным тоном, что призван быть сдержанным, но ему удаётся привлечь к себе больше внимания, чем если бы он произнёс вопрос вслух.              — С вами всё в порядке? — с некоторым сомнением спрашивает Уилл.              Холл одаривает младшего застенчивой улыбкой.              — Я в полном порядке, спасибо.              — Ладно… Хорошо, — небрежно перебирая бумаги на столе. — На минуту мне показалось, что вы задыхаетесь. Ганнибал, у тебя здесь отчёты о вскрытии Пятого? Забыл свои в офисе.              — Ну, теперь вскрытие? — весело спрашивает Холл. — Держись, малыш. Мы же не хотим заставлять себя волноваться, ха? Только не с такой неприятной темой, как эта.              Уилл замирает, просматривая бумаги, и поворачивается с приоткрытым ртом.              — У меня на столе, — спокойно мурчит Ганнибал. — В офисе. Не стесняйся зайти туда.              Он кивает, мнётся пару секунд и бросает непонимающий взгляд на Холла, прежде чем выйти из кухни.              — Какая маленькая куколка, — воркует доктор.              — Как ты меня только что назвал? — спрашивает Уилл, возвращаясь обратно.              — По-моему, куколкой, — совершенно невозмутимо отвечает Ганнибал.              Звук, с которым он заключает слово в кавычки, чрезвычайно очевиден, и Уилл ловит его взгляд и чувствует, как начинают подёргиваться губы, переводит взгляд на Холла и пытается решить, расхохотаться или взорваться от раздражения.              — Иди сюда, малыш, — выдвигая стул рядом со своим и ободряюще похлопывая по нему. — Дай-ка я на тебя посмотрю.              Уилл снова бросает взгляд на старшего, кто теперь вращает нож с чем-то вроде исступления, затем возвращается к взвешиванию относительного соотношения затрат и выгод от смеха против гнева в зависимости от количества энергии, необходимой для каждого варианта, и эффекта, который, скорее всего, произойдёт. Пока он пытается принять решение, Ганнибал пользуется наступившей тишиной, чтобы очаровательно, но твёрдо поблагодарить д-ра Холла за его бесценный вклад, после сопроводить из помещения.              — Я ценю ваше время, — надевая пальто. — Это был очень поучительный вечер.              — Вы знаете, где я, если понадоблюсь, — с тоской глядя на Уилла.              — Да, конечно. Могу я взять вашу визитную карточку? Никогда не знаешь наверняка; вероятно, в будущем мне придётся позаимствовать ваш мозг.              \\\              — Кто, чёрт возьми, был тот парень? — спрашивает Уилл позже, кто ныне лежит поперёк дивана, используя колени Ганнибала в качестве подушки. Он до сих пор не уверен, как он дошёл до такого. Просто… Так произошло.              — Специалист по омега-здоровью, — отвечает Ганнибал, который одной рукой просматривает отчёт о вскрытии, а другой гладит Уилла по волосам. — Знаешь, я опасаюсь твоей течки после вчерашнего, и не прочь иногда спросить совет.              — Мог и меня спросить, — тем не менее, мальчик тронут такой заботой.              — Ты совершенно прав. Приношу свои извинения. Хотя, будь уверен, я был должным образом наказан; этот человек обладал таким уровнем идиотизма, до уровня фантастики.              — Я так и думал.              — Я должен был бы это учесть, — вздыхает. — Он чрезвычайно престижен в своей области, и почти наверняка такие люди ведут себя по-идиотски в точной пропорции к уровню их роста.              — Разве ты не люкс в своей области? — невинно.              — Какой же ты маленький ужас, — не отрываясь от отчётов.              — Я думал, что я маленькая куколка.              — Вовсе нет, — парирует Ганнибал, слегка вздрагивая при звуке слова. — «Куколка» подразумевает определенную степень пассивности: ты — ужас во мраке ночи.              — Хотя, честно, — с презрением. — Альфы. Если когда-нибудь назовёшь меня куколкой, я убью тебя.              — Если когда-нибудь назову, не будет необходимости, — серьёзно, — ибо сначала я покончу с собой. — Уилл веселится, и Ганнибал ненадолго перестаёт гладить его по волосам и вместо этого проводит пальцем по скуле. — Однако со всей серьёзностью: его разговор чрезвычайно мрачно проиллюстрировал то, что ты поведал мне. Все унижения и навязывания, с чем ты сталкиваешься как омега: возможно, они не так очевидны сразу, как некоторые другие проблемы, но я могу представить, насколько разрушительными в конечном итоге они становятся.              Уилл молчит, хотя склоняется к прикосновению старшего с довольным видом, показывает, что он ценит, когда к его позиции относятся серьёзно. Ганнибал любезно меняет тему и возобновляет поглаживающие движения по волосам, не в силах при этом удержаться от соблазна наклониться для осмотра текстуры.              — Прекрати, — протестует Уилл. — Щекотно. Что ты делаешь?              — Проверяю кожный покров твоих волос, — безмятежно. — Стыдно признаться, но это было вызвано наблюдением знаменитого д-ра Холла. Они должны стать гуще, прежде чем у тебя начнётся течка, хотя я не вижу никаких признаков… О, нет, может, немного тут.              — Не надо, — отворачивая голову. — Ты теперь парикмахер? Проверь свой собственный кожный покров и убери руки от моего.              — Ублажи меня, — снова укладывая голову Уилла себе на колено. — Моя голова не так интересна с медицинской точки зрения, как твоя. Кстати, удалось обратиться к врачу?              Младший отталкивает чужие руки, устраивается поудобнее и закрывает глаза.              — Да, — в его голосе отчётливо слышится нотка неловкости. — Я… Да. Всё улажено на ближайшие несколько дней.              — Упоминание заставило тебя напрячься, — с интересом. — Почему обсуждение вызывает такой дискомфорт? Я думал, ты почувствуешь облегчение.              Уилл приоткрывает глаза и несколько секунд по-совиному смотрит на него поверх очков.              — Я не привык, наверное. Столько лет и усилий в побеге от этого. — иная пауза, затем перекатывается на спину, дабы посмотреть Ганнибалу в глаза. — А ты почему не чувствуешь себя более неуютно? У тебя странная реакция, к слову. Тебя всё устраивает?              — Возможно, немного, — легко улыбаясь, он наклоняется, дабы большим разгладить маленькую морщинку, что формируется между бровями Уилла. — Всё, безусловно, произошло очень быстро.              — Мы собираемся это сделать и… И это странно.              — Почему?              — Как думаешь, почему? — раздражённо. — Как насчёт того факта, что это самая интимная близость, которая только может быть у двух людей, и она практически взорвалась из ниоткуда? Не похоже, что мы были особо близки раньше, нет? Я не так уж много знаю о тебе.              — Что хотелось бы узнать?              Уилл открывает рот, резко закрывает его; осознав, что он несколько ошеломлён масштабностью предложения, ибо есть так много того, что он хотел бы знать, и трудно решить, с чего начать. Обдумывая это в течение нескольких секунд, он, наконец, вспоминает одну тему, обращённых к Дорогому Тебе из дневника, и выбирает что-то простое, но потенциально разоблачающее.              — Я почти ничего не знаю о твоей личной жизни.              — Например?              — Ну, для начала: чем тебе нравится заниматься?              — Полагаю, всё как обычно, — снова начиная гладить агента по волосам. — Музыка. Искусство приглашать людей на ужин.              — Да ладно. Это всё, что ты можешь сказать? Звучит как раздел хобби и интересы, который ты бы включил в своё резюме.              — Какой суровый, — с нежностью. — Хотя, к несчастью для тебя, не удастся собрать меня из совокупности моих развлечений. В конечном счёте, я хочу, чтобы ты лучше понял, кто я есть, чем мои занятия, точно также, чего я надеюсь достичь с тобой. И кто знает, может быть, один сообщит другому? Что мы оба умудряемся делать, и кто мы такие.              — Послушай-ка, — голос младшего звучит скорее ласково, чем нетерпеливо. — По-прежнему говоришь загадками. Иногда я сомневаюсь, что ты полностью понимаешь свои речи.              — Возможно, да, — с улыбкой отвечает Ганнибал. — Возможно, мои слова написаны мной, когда общаюсь с тобой. Ты заявляешь, что не любишь загадки, Уилл, и всё же ты сам трудный. Твоя сложность изысканна. И я никогда не мог полностью предсказать тебя: ты просто улыбаешься и отворачиваешься, уклоняешься от каждой попытки придавить тебя и внести в определенную категорию.              — Я мог бы сказать то же самое о тебе, — с лёгким раздражением.              — Ты смог бы, — весьма очарованный идеей такого предприятия, если бы это попытался сделать Уилл. — Разница только в том, что это делается неосознанно и умело применяется. Я часто так думал, с тех самых пор, как встретил тебя впервые. Ты вызываешь такое очарование, от чего восстают здравый смысл и личные интересы, но от чего нет разумных способов убежать. То, как ты втягиваешь всех нас… Даже не осознавая, не так ли? Невозможно узнать тебя, не будучи очарованным.              Улыбаясь про себя, он откидывается на спинку дивана, чтобы получше рассмотреть лицо Уилла и впитать в себя все вариации выражения. «Маленькая, стройная загадка с большими глазами и скромными проступками», одобрительно думает Ганнибал. «Природа, поражённая продолжающимся кризисом, жизненная сила юности и изящные методы зрелости: свирепый и дерзкий, с изысканно затуманенным разумом — и тьма, что смыкается вокруг, даже когда ты ослепляешь своей яркостью».       Уилл, в свою очередь, становится чрезвычайно тихим и неподвижным в ответ на пристальный взгляд, прежде чем, наконец, наклоняет голову и закрывает глаза; ему явно неловко от лести. Слабая улыбка Ганнибала становится шире при виде, когда он снова нежно продолжает гладить парня, размышляя, как много ещё нужно сказать. Бесконечно больше; словно все его слова на всех многочисленных языках просто существуют в этот момент как готовые архитекторы для строительства храма преданности прекрасному существу, кто так бледен, измождён и хрупок, на вид в коконе из пледа и собачьей шерсти, но при этом вечно остаётся способным вызывать такое страстное обожание.       Уилл, решает Ганнибал, на самом деле не поддаётся объяснению, его можно только почувствовать; осознание вызывает глубокий дискомфорт, ведь оно усиливает иной признак уникальности Уилла в том, что даже один взгляд может вызвать у старшего чувство несчастья и тоски, что он не в состоянии контролировать. «От тебя невозможно устоять или убежать, не так ли», думает он сейчас, проводя рукой по основанию черепа. «Кто бы ни попробовал тебя, будет вечно жаждать тебя, но никогда не получит полного удовлетворения. Как вообще возможно удовлетворение? Ты наполняешь одно желание только для того, дабы немедленно предложить другое, чего я жажду. Во мне живёт вечная тоска, а ты — бесконечный аппетит и бесконечное разнообразие. Потребовались бы годы жизни, дабы полностью узнать тебя; и, если бы ты захотел, ты мог бы потратить их все до единого, привязывая меня к моему желанию заполучить твой разум и душу — к безграничным представлениям твоего воображения. Я мог бы попытаться заманить тебя в ловушку, но даже если бы удалось, ты всегда требовал бы как можно более высокую цену за свою поимку».              — Ганнибал? — сонно бормочет Уилл.              — Да, дорогой.              — Ты стал таким тихим. Тебе скучно?              — В твоём присутствии, — со слабой улыбкой, — скука невозможна.              — Я неважно себя чувствую, болит голова. Ты не мог бы сейчас отвезти меня домой?              — Конечно, — очень тихо говорит Ганнибал, убирая волосы Уилла с его глаз, где они путаются. — Хотя, если ты можешь подождать ещё немного, мне нужно сначала упаковать кое-какие вещи. Если предположить, что на д-ра Холла можно положиться, то первая течка может продлиться ещё несколько дней, и я не собираюсь покидать тебя до её окончания.              — Ладно, — бормочет. — Я не возражаю, если ты будешь рядом.              — Спасибо, — с притворной серьёзностью.              Уилл слегка улыбается, затем добавляет:              — Мы можем поехать на твоей машине, если хочешь. Я знаю, ты ненавидишь водить мою.              — Будь уверен, я расцениваю это предложение как огромную уступку, чем оно и является. Я тебе очень обязан.              — Я могу приехать и забрать мою отсюда. Когда… Когда вернусь к нормальной жизни.              — Никогда не будь нормальным, — отрывисто. — Тебе не идёт.              — Да, верно.              — Нет. Хочешь знать почему? Потому что нормальные люди — это обычные, а тебе суждено быть экстраординарным во всех мыслимых смыслах. — Уилл снова улыбается, и Ганнибал тоже, беря его за руку. — Обещаю тебе, что всё будет хорошо, Уилл, — добавляет тем же мягким голосом. — Я понимаю, что тебя выбивает из колеи сама мысль, но твоё здоровье улучшится, когда перестанешь принимать эти таблетки. А что касается всего остального…              Он намеренно оставляет предложение незаконченным, позволяя Уиллу интерпретировать его так, как он хочет: будь то ситуация с Эндрю или углубление их собственных отношений, таким образом, чтобы не вызывать какой-либо преждевременной близости в ответе. Хотя Уиллу, вопреки ожиданиям, не удаётся придумать новых сомнений или возражений, и он просто пожимает руку Ганнибала в ответ, прежде чем поймать его взгляд и ответить, очень мягко и серьёзно:              — Я знаю.