Браслет прядей вокруг кости моя

      Позже Уилл решает, что будет вспоминать обратную дорогу как один из тех редких моментов, когда детали собираются воедино и вовремя, чтобы стать совершенными. Ночная поездка ведь и не должна быть идеальной, честно говоря, звучит вовсе глупо. Но так или иначе, это правда — совершенство, где агент ничего не хочет изменять. Тишина идеальна, холодный серебристый пейзаж в лунном свете идеален, и ощущение близости и товарищества идеальны. Даже разнообразные страхи и тревоги кажутся менее насущными, чем обычно, и Уилл осознает, что может прокручивать их в голове со странным чувством отстранённости, будто это не более чем абстрактные головоломки, принадлежащие кому-то другому: изучает их некоторое время, пока те не потеряют всякую привлекательность и их можно будет надёжно спрятать и забыть.       Через равное количество мгновений старший убирает руку с руля и небрежно кладёт её на чужое бедро, лёгкий эротизм оттого есть иная вещь, что поражает Грэма как идеал, до такого, что он положит свою кисть сверху, после откинется и расслабится, рассматривая кружение облаков в небе, словно мотки рваного металлического шелка. Радио тихо шумит позади, вокал девушки груб и хрип «…потому что ночь принадлежит влюблённым, потому что ночь принадлежит нам…», тот тип записи, который обычно бы заставил шатена неловко поёжиться, но не сейчас, и может, это лучшая песня.       Недовольные от долгого одиночества собаки набрасываются на хозяина, как только он открывает дверь, радостно виляя хвостами, с языками на плечах; к тому времени, как он попривествует их, накормит и выгуляет, приятно замечает, что доктор чувствует себя как дома, не ждёт приглашений, словно живёт здесь, и стул, на чём он сидит, и кружка, из чего он пьёт, принадлежат ему ровно столько же, сколько и Уиллу. Тот проходит мимо на кухню и попутно скользит рукой по плечу Лектера слабым, нежным жестом, который выходит чрезвычайно натуральным, последний фыркает, не отрываясь от книги, что кажется восхитительным — что старший доволен прикосновением, но в то же время привычен, словно Уилл трогает его постоянно и что уже стало ожидаемым.       Невзирая на симпатию к этому, непринуждённая атмосфера не способна целиком изгнать гибкую неловкость парня по поводу кто-где-спит: ибо, предложить Ганнибалу свободную комнату — нелепо, пригласить в свою постель, ещё и в течке, — страшно. Становится проще, когда мужчина сам решает (ну конечно), и поднимается в комнату Уилла, будто делал это годами, вплоть до того, что прогоняет пса с ложе, но не возражает, когда животное тайком запрыгивает обратно.       — Зачем я представлял иной исход, — Уилл смеётся. — Они явно такие же бунтари, как ты.       Младший пробует заткнуться, но увы, издаёт иной кудахтающий звук (но это не полностью его вина, когда он представляет строгого Ганнибала, кто поучает мелкого пушистого пса), после свистит собаке, чтобы та уступила кровать Ганнибалу, место рядом с Уиллом, кто сразу же «вплетается» в тело мужчины. Следует серия добродушных препирательств по поводу света, пока доктор настаивает на возможности читать, а Уилл на возможности заснуть без проблем. В итоге, психотерапевт указывает, что некоторым людям требуется интеллектуальная стимуляция, а Уилл возражает, что если некоторые люди хотят стимулировать себя посреди ночи, как гигантская летучая мышь, то они могут пойти и заняться этим дерьмом где-нибудь в другом месте. Наконец достигнут компромисс, в котором Ганнибал соглашается выключить свет и читать с телефона, в то время как Уилл сворачивается калачиком у него на груди, уткнувшись головой в подбородок. Мужчина рисует гладкие круги на чужой спине, периодически касаясь губами лба: и последняя мысль в кудрявой голове о том, как можно было вообще засыпать без таких объятий.       Динамика резко меняется на утро, поскольку у Уилла, видимо, срабатывает неведомый глубинный биологический процесс, что делает его нервным и пугливым, горько-ненавидящим любые прикосновения. Ганнибал послушно отстраняется для его пространства, и минимизирует контакт до случайных попыток накормить его или просьб смерить температуру и давление на вероятность неправильного сердцебиения. Уилл позволяет всё через силу, хотя и намёка нет на привычки традиционного поведения омеги перед течкой — гнездованию или поиску ласки, и факт, что частично Лектер ждал именно подобного, подтверждает, что альфы крайне тупы и стереотипны в знаниях об омегах и их поведении. Идея быть таковым глубоко раздражает, и старший хмурится, но утешает себя тем, что его нынешняя ограниченность не особо удивительна, ибо он никогда не ухаживал за ними. Ему плевать на остальных омег и их повадки, ведь он станет заботиться только об Уилле.       Последний игнорирует молчаливый обзор, подходит к окну и стоит там огромное количество времени, разглядывая поля, что ныне полностью покрыты слоем снега, хрустящего и белого, как глазурь на торте. Единое, что привлекает его фокус — потребности собак, и сколько старший не пытается, терпит неудачу, не обижаться на холод, выжидать удобного момента и использовать свои бесконечные запасы терпения, чтобы противостоять жажде принудить Уилла пойти на контакт.       Сейчас неясно, почему агент колюч, эмоции или биология, но доктор подозревает, что виноваты оба варианта — симбиоз гормонов течки и инстинктивной осторожности к близости с другим. Первую половину дня Уилл иногда отворачивается и рычит на Лектера, дабы тот прекратил пялиться, хотя примечательно, что как только названный ретируется и поднимается наверх за книгой, мальчик преследует его и меняет локацию, а не ситуацию — снова пялясь в окно. Ганнибал решает не спускаться, устраиваясь на кровати для чтения, время от времени отрываясь от страниц, чтобы полюбоваться, как приятно бледное зимнее солнце смотрится на таком же бледном лице Уилла.       — Ты голоден, — спрашивает Ганнибал около полудня.       — Нет.       — Тебе следует что-нибудь съесть. Нужно набраться сил.       — Позже.       Он молчит и дёргает воротник рубашки в гневе, то, что Уилл часто повторяет за последний час, подтверждает одну из гипотез старшего:       — Не мог бы ты подойти, хочу отдать тебе один предмет.       Уилл громко вздыхает, разворачивается с трудом и рывками, что давит на мысль, что сейчас движения для него — неподъёмный груз, он подходит и медленно присаживается на одеяло. Ганнибал сопротивляется соблазну схватить его запястье, дабы не позволить уйти, хотя он прекрасно понимает, как это разозлит младшего, потому довольствуется лишь касанием ко лбу, нет ли озноба. Агент страдальчески выдыхает, как результат суеты с его глубоко укоренившейся неприязнью к подаркам, и Ганнибал слабо улыбается, услышав сам звук, после достанет из своего чемодана то, что ему так хочется подарить: переливающийся шёлковый домашний тёмно-синий халат.       Сравнивая его с кожей Уилла, доктор мысленно поздравляет себя с выбором абсолютно правильного оттенка. Парню больше подходит холодная гамма, и невероятно приятно представить сей халат как один из тех многочисленных вещей цветов индиго, аметиста и олова, что Ганнибал подарит мальчику и убедит его носить их; предпочтительно с вкраплениями иногда тёмно-красного или девственно белого, чтобы не наскучило смотреть на одно и то же.       Уилл, напротив, выглядит более расстроенным сейчас, молча берёт халат для осмотра. Ткань столь нежна и облегает, он думает, что может сложить её до степени уместить в ладонях, но всё-таки вещь бесспорно красива, и, несомненно, дорога, нельзя избежать укола о том, что халат больше подошёл бы модели художника, что выглядывает с холста… На картине, что запретили бы из-за эротизма.       — Я не смогу надеть его, — побледнев при мысли.       — Почему бы и нет?       «Потому что я был бы похож на танцора на шесте»¹, мрачно думает Уилл.       — Потому что я чувствовал бы себя неловко. Не в моем вкусе. — Ганнибал приподнимает бровь, и Уилл добавляет твёрдо, чтобы ошибки быть не могло: — Совсем нет.       — Не в твоём вкусе, — совершенно не смущённый таким проявлением сопротивления. — Одна из немногих вещей, на что указал д-р Холл, чувствительность твоей кожи. Ткани, что ты обычно носишь, — пауза и придирчивый взгляд на рубашку напротив, сожалея о её ужасности, — станут крайне неудобными. — Уилл, кто не думал о таком, замолкает, после опускает глаза на халат со смиренной мукой, будто пророк, привязанный к столбу. — Ради всего святого, не смотри так страдальчески, — губы старшего слегка дёргаются. — Никто не увидит тебя в нем, кроме меня.       — Верно.       — И собаки, конечно, тоже, хотя, полагаю, можешь рассчитывать на их благоразумие?       — Смеёшься? — обвиняющим тоном.       — Нет.       — Да. Смеёшься.       — Возможно, немного. Для начала, я просто рад, что ты больше не споришь о своём будущем виде. — поддаваясь искушению, кладёт кисть на плечо младшего, кто машинально уклоняется. — Если переживёшь следующие несколько дней без стресса, то я посчитаю это крайне хорошим результатом.       Уилл слабо улыбается, но поднимается и кладёт вещь на стул, после вернётся к патрулю окна, где простоит в немом созерцании больше часа, словно села батарейка. В итоге, позже доктору удаётся уговорить его на перекус, Уилл оттаивает настолько, что садится за стол и без аппетита кусает пищу от Ганнибала, затем опять исчезнет в гостиной, где он выбирает кресло окну и сворачивается калачиком, будто пытаясь стать меньше.       Сейчас ранние признаки течки безошибочны, и Лектер наблюдает за ним с яростным чувством собственничества, нежно представляя, что на той же стадии многие омеги бы искали комфорта и прелюдий, пока Уилл делает прямо противоположное. Его нужда в пространстве и одиночестве настолько остра, что мальчик уходит спать на диван, где Ганнибал найдёт его следующим утром, свернувшимся в клубок с одеялом, как кокон, что видно лишь пучок локонов.       Ганнибал очень осторожно опускает руку, чтобы не разбудить, быстро поправляет одеяло, чтобы он мог видеть лицо Уилла. Его щека подпёрта ладонью, и он выглядит таким невероятно бледным и неподвижным, что мог бы почти возлежать на пьедестале, как скульптура; кусочек античного мрамора, если бы не был таким дышащим, цветущим и смертельно красивым. Ганнибал нисколько не виноват в том, что признал искушение начать добавлять в еду Уилла комбинацию определенных лекарств, чтобы продлить эту нынешнюю апатию ещё немного; не в последнюю очередь потому, что, когда он в таком состоянии, старшему чрезвычайно легко держать его при себе.       Тем не менее, хотя Уилл может быть эстетически привлекательным, когда он бледный и хрупкий, он, несомненно, более интересен, когда вспыльчив и подвижен, и после краткого размышления Лектер вынужден признать очевидные преимущества достаточно хорошего ухода за агентом, дабы он как можно быстрее восстановил своё здоровье и силу. Как и во многих других случаях, волна привязанности совершенна незнакома, и Ганнибал очень тихо вздыхает как за себя, так и за Уилла, ожидая, когда последний проснётся.       Это занимает некоторое время, поскольку Грэм намекает на то, что пробивается к сознанию, как человек, пробивающийся из сети. «Вечно с чем-то сражаешься», с нежностью думает психотерапевт.       — Доброе утро, — хриплым от усталости голосом.       — Доброе утро. Как ты себя сегодня чувствуешь?       Уилл проводит рукой по лицу, затем довольно мрачно смотрит на Ганнибала поверх кончиков пальцев.       — Ужасно.       — Физическая боль? — с интересом. — Или то, что ты чувствуешь эмоционально?       Наступает небольшая пауза, пока Уилл хмурится, словно не может решить, что вызывает у него наибольшее раздражение.       — Оба, — наконец произносит он тем же скорбным голосом.       — Боюсь, я мало что могу сделать с телесным дискомфортом. В определенной степени — это неизбежно, и столь долгое пребывание на подавляющих препаратах вряд ли поспособствовало. — Уилл морщится, хотя невозможно сказать, является ли это знаком согласия или обиды от констатации очевидного. — С другой стороны, — добавляет Ганнибал, который в глубине души восхищается тем, как разнообразные выражения раздражения Уилла, похожие на горгулий, умудряются быть такими бесконечно привлекательными, — я бы очень хотел услышать о психологических аспектах.       — Ага, — сардонически. — Держу пари, до такого ты голоден.       — Ты передумал?       — Нет, — гораздо твёрже. — Нет, не передумал. Просто…       — Просто то, что это произойдёт сейчас, нервирует?       — Да. Похоже на то.       — Это понятно, учитывая твой прошлый опыт. Это далеко не только риск здоровью. — пауза, при воспоминании об Эндрю, он прищуривается. — С тобой обращались как с собственностью большую часть твоей жизни.       — Знаю.       — Хотя дело в большем, верно? — медленно пробегая глазами по чужому лицу. — Тебе сама идея не нравится в принципе.       — Знаю, — раздражённо. — Мы уже обсуждали, помнишь? Долго. Думаешь, я боюсь потерять контроль.       — Возможно, так и должно быть, — не сбиваясь с ритма. — Весь этот кипящий внутри тебя потенциал. Владеть столь мощным инструментом — ответственностью. Верно, Уилл? Культивировать побуждения как источник вдохновения для них. Но ты надёжный подавитель себя.       Уилл бунтующее хмурится, словно на грани потери самообладания, и мужчина улыбается про себя, наслаждаясь, не в первый раз, новизной общения с кем-то, кто не только отказывается поддаваться его запугиванию, но и обладает достаточной степенью интеллекта и мрачно-хаотичным складом ума, дабы говорить на том же языке, что и Ганнибал.       — Незачем беспокоиться, — теперь он добавляет более мягким тоном. — Скоро ты станешь контролировать исход, как и выбирать его. Теперь ты понимаешь свою природу — а это значимый рычаг. — Слушатель кивает, не выглядя окончательно убеждённым, — ты также знаешь, что я не стану подавлять тебя, как Эндрю. Более того, знаешь, почему я так не поступлю.       Уилл улыбается этому, затем впервые начинает заметно расслабляться.       — Да. Потому что я тебе не позволю.       — Именно, — недовольный, но уважающий. — Полагаю, я умею убеждать. И предлагать, даже намекать. Но я никогда бы не осмелился на контроль над твоими действиями. — Уилл снова кивает, открывает рот, как будто собирается сказать что-то ещё, но, похоже, устаёт от разговора и снова натягивает одеяло на голову. — Последнее, что я могу ожидать от тебя сегодня, — с нежностью. — Нам следует разработать систему связи; возможно, я смогу передавать тебе записки в твоих слои.       Уилл качает головой так, что все одеяло вибрирует, и, наконец, опускает его на несколько дюймов, чтобы посмотреть на доктора сверху.       — Я знаю, я веду себя странно; я действительно не понимаю, что со мной не так.       — Гормоны течки. Ты отступаешь². — слегка улыбается. — Большинство омег стали бы более нуждающимися и нежными на той же стадии, в то время как ты, наоборот, рычишь.       — О, — замолкает на несколько секунд и проводит рукой по волосам. — Извини.       — Почему? Ты не сделал ничего плохого.       — Да, знаю, но… Ну. Думаю, с твоей точки зрения, всё не так уж здорово.       — Забудь о моей точке зрения, — режет. — У меня нет никаких особых ожиданий. Кроме того, я привык, что ты неразговорчив; если бы ты вдруг стал очень общительным, я, вероятно, не знал бы, что делать с тобой. Словно другой человек в доме. — Уилл снова не может удержаться от улыбки, скорее очарованный идеей о такой иностранной версии себя, кто забиралась бы на колени Ганнибалу, требуя бесконечных ласк и внимания… Может, даже объятий (Господи). — Видишь? — будто читая его мысли. — Ты контролируешь ситуацию. Даже при таком довольно интенсивном биологическом процессе ты не стал иным — просто усилил свои существующие черты.       — Но ведь она ещё не началась, да? — мрачно думая об обнимающемся самозванце и пытаясь взвесить вероятность его появления.       — Нет, но не думаю, что ты потеряешь себя окончательно. Простое усиление инстинкта, помни? — молчит, пробежавшись по лицу агента, медленнее, чем раньше. — Это мне стоит беспокоиться: ты скоро будешь нападать.       — Я не буду атаковать тебя, — явно оскорблённый предложением.       Ганнибал позволяет себе лёгкую улыбку, хотя не отвечает ничем, кроме:       — Уверен, тебе виднее.       — Я это знаю, — твёрдо, стараясь подчеркнуть каждое слово, чтобы не было ошибки. — Я действительно знаю лучше.       Ганнибал ловит взгляд Уилла и остро оглядывается, тот тут же хмурится в ответ, как будто хочет поспорить по этому поводу, прежде чем передумает и снова скроется под одеялом.       — Полагаю, меня увольняют? — Ганнибал весело спрашивает. — И теперь ты будешь неподвижен до ночи. Наверное, мне стоит подарить тебе один из тех маленьких сервировочных колокольчиков, дабы ты мог звонить в него, если захочешь, чтобы я тебе что-нибудь принёс.       Глаза Уилла снова появляются поверх одеяла.       — Ты бы правда?..       — Нет. Я бы не стал.       — Держу пари, ты бы подарил его. Тебе нравится кормить людей.       — Испытаешь меня сейчас, м? — с улыбкой. — Какой же ты тиран.       Уилл бормочет что-то невнятное, но не вылезает из-под одеяла во второй раз, и через несколько секунд Лектер кладёт руку ему на плечо, после оставляет в покое, чтобы он мог вынырнуть, когда будет готов. Это занимает несколько часов, после чего Уилл наконец поднимается и некоторое время бродит по дому, выглядя бледным и встревоженным, и предпринимает нерешительную попытку выйти во двор.       — Нет, — приказывает Ганнибал, оттаскивая его от двери. — Ни в коем случае.       — Я хочу подышать свежим воздухом.       — Тогда открой окно. — Грэм прищуривает глаза и расправляет плечи, явно набирая обороты для подраться. — Ты не выйдешь на улицу, — повторяет Ганнибал, совершенно не обращая внимания на то, как тот начинает сердиться. — Запах. Каждый альфа в миле отсюда учует тебя, как только выйдешь за дверь.       — Нет там никаких альф, — огрызается. — Даже в куче миль отсюда.       — Нет? Ты точно это знаешь, верно?       — В значительной степени. Кто собирается здесь бродить?       — Нет, — старший повторяет, запирая дверь и вынимая ключ. — Зачем рисковать? Я бы, конечно, предложил пойти вместе, но тогда мне пришлось бы защищать тебя в случае визита незнакомых альф — я не думаю, что ты этого тоже захочешь? — Уилл на мгновение ловит его взгляд, и раздражённо пожимает плечами. — Вот именно. Всего несколько дней. Просто постарайся расслабиться.       — Но собакам нужно немного актива, — теперь голос агент звучит несчастно, как у родителя, кто беспокоится о пренебрежении к своему ребёнку, и Ганнибал не может удержаться, чтобы не бросить недоверчивый взгляд на псов, удивляясь, как что-то настолько волосатое и слюнявое может вызывать такие нежные чувства у разумного в остальном человека. — Я должен вывести их на прогулку.       — Неужели они не могут побегать без присмотра? — даже для успокоения Уилла, он не готов добровольно браться за это задание сам. — Ты достаточно хорошо их натренировал.       — Наверное.       К его прежней унылости сейчас добавляется и раздражение из-за указов, что делать; после пары секунд злого молчаливого шарканья Уилл вдруг бросится к двери, позабыв, что ту закрыли на ключ. Его движения явно не скоординированы, без прежней целеустремлённости, что в сочетании с ментальной дезориентацией убеждает Ганнибала, что до полного разгара, вероятно, осталось всего несколько часов. Странно, что его запах факта не отражает, он кажется сильным, но не ярче вчерашнего вечера, и, несомненно, это — иное осложнение от столь длительного приёма подавляющих средств.       Из любопытства старший рычит «Уилл» крайне суровым голосом, чисто посмотреть, сильнее ли гормоны течки, на что давит альфа, чем естественная склонность названного к неповиновению. Результатом оказывается довольно привлекательная комбинация того и другого, в которой Уилл замирает, отходит от двери, одновременно впиваясь взглядом в Ганнибала, будто хочет ударить его.       — Какой решительный мальчик, — весело. — Идеальный образец сильной воли.       — Ох, заткнись, — Уилл бормочет. Придвигаясь немного ближе, он, наконец, сдаётся, прижимается к груди Ганнибала и кладёт лицо ему на плечо. — Твои каламбуры ужасны.       — Полагаю, что да, — гладя по кудрям. — И всё же твоё имя³ известно очень многим, что делает искушение значительным. Свобода воли. Сила воли. Своеволье. Боюсь, тебе придётся потакать мне.       — Я, конечно, не буду потакать.       Несмотря на очевидную дезориентацию, в его голосе ещё слышны нотки усталого стоицизма, доброго, но твёрдого — такой тон он мог бы использовать со своими собаками, и Ганнибал не может удержаться от смеха, зная, что он никогда не потерпит, чтобы с ним так разговаривал кто-либо ещё, кроме Уилла.       — Вместо этого я буду кормить тебя, — добавляет Уилл. — Не больше раза в день.       — Но могу ли я подчиниться такому строгому условию? Я полагаю, время покажет.       — Последняя воля и завещание. То, на что ты можешь рассчитывать, если не будешь вести себя тихо.       — Это угроза, любовь моя? Возможно, я это заслужил; дай мне дюйм, и я пройду милю.       — Хватит. Этого будет достаточно.       — Правда? Тогда, может, мне следует помолчать. Или, говоря словами наших церковных друзей, за это придётся⁴ расплачиваться адом.       — О, Боже, — бессознательно выгибается на груди Ганнибала, как кот. — Отпусти и забудь, риски, а? Такой надоедливый.       — Знаю, — касаясь губами виска Уилла, он поднимает руки так, чтобы проводить ими вверх и вниз по его спине, наслаждаясь слабым ощущением нежных костей и тёплой кожи под тонким материалом рубашки. — Ты очень терпелив со мной. Боюсь, я постоянно испытываю твоё чувство доброй воли.       Уилл смеётся над этим, после отстраняется, дабы посмотреть прямо на собеседника. Несколько прядей волос лезут ему в глаза, и вместо того, чтобы убрать их, он кривит рот, чтобы сдуть их жестом, что кажется Ганнибалу почти невыносимо очаровательным.       — Ладно. Ты победил. Я не выйду на улицу. Только — никаких больше шуток о воле.       — Согласен; ни единой. Хотя вряд ли это вопрос победы или поражения — лишь защита твоих интересов.       Терапевт завершает эту речь самодовольным вздохом для пущей убедительности; и чему удаётся быть чрезвычайным, учитывая тот факт, что ничто из того, что он только что сказал, не особо правда. Крайне маловероятное присутствие по близости других альф в сочетании с приглушенным запахом младшего означает, что почти наверняка Уиллу было бы безопасно покидать дом на короткое время — только Ганнибал не собирается сообщать, ибо он слишком увлечён шансом полностью получить парня в своё распоряжение. По правде говоря, это крайне увлекательно: редкая возможность изучить его в естественной среде обитания.       Теперь Ганнибал лениво переосмысливает раннюю реакцию Уилла на строгий тон голоса и начинает в частном порядке планировать другие эксперименты подобного типа; и это, несомненно, тот тип манипулятивной схемы, из-за которой другие люди могли бы чувствовать себя виноватыми, но Лектер, (конечно), нет, вместо этого считая всё упущенной возможностью, если он не смог воспользоваться ситуацией в полной мере. Ведь, Уилл, сбитый с толку и дезориентированный невероятно интересен в том смысле, в каком это было бы просто чрезвычайно утомительно для любого другого, и в полной мере оценить такой уникальный и восхитительный ум, как у него, означает изучить его со всех сторон и во всех возможных условиях. Потому как разум Уилла завораживает. Большой позор, что способа вскрыть его череп не существует, дабы исследовать различные мысли и импульсы, существующие там… Шанс рассортировать переплетения нервов и тканей, как ювелир классифицирует драгоценные камни. «Я был бы таким нежным», думает Ганнибал, сожалея об упущенном. «Я только хочу узнать тебя получше; обладать тобой настолько безраздельно, чтобы это разбирало и переделывало тебя».       Уилл, не обращающий ни на что внимания, теперь слегка дрожит под чужими кистями, прежде чем раздражённо дёрнуть подол рубашки.       — Ты был прав, — говорит совсем неохотно, когда замечает, что Ганнибал смотрит на него. — Боже мой, кожа, она… Она становится странной.       — Чувствительной?       Очень деликатно старший усиливает давление на позвоночник парня, полностью понимая, что это доставит дискомфорт, но не в силах устоять перед соблазном к наслаждению дискомфорта Уилл — иное, что вызывают невероятное привыкание. Не то, чтобы Уилл постоянно не в мучении, напротив, словно ему невыносимо носить его кожу. Орган, что вынужден вмещать мрачный хаос. Разум… Что постоянно в страдании. «Ты хочешь иметь более типичный склад ума, не так ли», думает Ганнибал, нежно поглаживая кожу, словно сочувствуя. «Более «нормальный» вариант. Это не твоя вина; ты так и не научился ценить свою привилегию. К счастью, теперь у тебя есть я, чтобы показать тебе». Уилл снова дрожит под настойчиво блуждающими руками, хотя снова не делает попытки отстраниться.       — Да. Такое ощущение. Не знаю. Колючая. — пауза на несколько секунд, затем вызывающе ловит взгляд Ганнибала, словно провоцируя его сказать: «Я же тебе говорил». — Мне понадобится твой халат.       — Не мой. Он принадлежит тебе. — Тем же плавным движением, что и раньше, он опускает кисти ниже по спине, после небрежно скользит под рубашку, чтобы погладить всю тёплую хрупкую плоть под ней. Уилл издаёт тихий вздох и позволяет себе закрыть глаза. — Взгляни на себя, — нежно, начиная тереться щекой о локоны. — Ты так изголодался и утомлён, что забыл сохранять прежнюю отчуждённость, — лучше бы молчал, ведь Уилл от заявления испытал неловкость, выскользнув из его объятий для возвращения на диван.       На несколько часов, после поднимается в спальню с титаническим усилием, и возвращается с слабо-розовыми скулами, одетый только в халат. Первоначально, думает старший, сие есть смущение, потому наслаждается, но, когда Уилл подходит, он осознаёт, что румянец — итог чего-то бесконечно получше, чем неуместная скромность, в частности, признак приближения течки. Судя по блеску сапфиров и быстрому дыханию, она, должно быть, крайне близка: осознание того требует от мужчины нескольких глубоких вдохов, прежде чем проявить почти сверхъестественный уровень самоконтроля, чтобы не броситься через комнату и не повалить Уилла на пол тут же.       — Что? — с явным раздражением. — Ты пялишься.       Ганнибал не удержится от улыбки при виде этой вспышки гнева; подобные поступки были бы невыносимо грубыми со стороны кого-то менее особенного, чем Уилл.       — Да. Полагаю, что да.       — Тогда прекрати.       — Приношу свои извинения, — не делая ни малейшей попытки отвести взгляд. — Только я не совсем лишён чувств. Когда я вижу тебя таким, как сейчас, это… Неотразимо.       — Не лишён чувств, — Уилл повторяет тем же раздражённым тоном, что и раньше. — Да, ты говоришь так, но никогда не видел, чтобы ты проявлял настоящие эмоции. Ни разу; не так, как нормальные люди. Тебе не грустно, ты не злишься — тупо сидишь и впитываешь то, что делают все вокруг тебя.       Ганнибал приподнимает бровь, и Уилл неловко переминается с ноги на ногу, явно сожалея о своей вспышке, но, похоже, не в состоянии заставить себя извиниться. В этом отношении совершенно очевидно, что он начинает нервничать и набрасывается в попытке держаться, и доктор не может не находить это невероятно очаровательным, несмотря на, опять же, поведением, которое он нашёл бы отталкивающим у любого другого. На самом деле всё как раз наоборот, поскольку эти маленькие вспышки гнева настолько чисты и подлинны, что невозможно не найти их заманчивыми и не пожелать разжечь их до ещё больших высот.       — Уилл, — мурчит мягко, но стойко. — Подойди. — Тот колеблется несколько секунд, но идёт к креслу, на чём Ганнибал сидит, и опускается на пол, прислонившись спиной к его ногам. — Так-то лучше, — начиная нежно массировать плечи. — Успокойся.       — Прости, — колеблясь, немного наклоняет голову, чтобы дать старшему лучший доступ к шее. — То, что я сказал раньше — знаю, это неправда.       — Конечно, нет; естественно, я испытываю эмоции.       — Да. Я знаю, знаю.       — Возможно, меньше других, — Ганнибал признает. — Но испытываю. Гораздо чаще, чем мне бы хотелось — это не всегда удобно.       Уилл снова кивает, обнажая шею сильнее, пока его голова не опускается на манер увядающего цветка на стебле. Старший, гадая, понимает ли вообще Уилл, насколько это красивое проявление уязвимости, благодарно поглаживает его в награду.       — Я видел тебя сердитым. В тот раз на парковке: когда Эндрю был… Мудаком.       — Думаешь, это единственная причина, по которой я разозлился?       — Да, — голос младшего теперь такой слабый и усталый, что Ганнибалу приходится наклониться, чтобы расслышать. — Может быть.… Не знаю.       — Всё в порядке, — он заинтригован, но и понимает, что дальнейшее расследование в настоящее время бессмысленно. — Можем обсудить в другой раз; ты выглядишь измученным.       — Да. Я разбит.       — Почему бы мне не принести чего-нибудь поесть? — лениво считая позвонки на верхней части позвоночника Уилла. — Нам обоим понадобятся все наши силы в ближайшие дни. — Немного помедлив, он поворачивается, дабы провести большим пальцем по нижней губе любовника. — Особенно тебе.       — Я сейчас не могу есть. Не голоден.       — Нет? Тогда что ещё мне сделать для тебя? — Уилл хмурится, быстро начинает грызть ноготь большого пальца, явно не желая просить то, что он хочет. — В чем дело? — размышляя о том, как трудно отказать мальчику в чём-либо… И насколько неудобной может стать сия слабость, если (когда?) Уилл осознает всю степень своего влияния и решит использовать его.       — Ты не мог бы побыть наверху? Около часа или чуть больше? — повернувшись, с тревогой смотрит на мужчину, опасаясь обидеть. — Ничего личного. Ты же знаешь? Чувствую, что хочу быть один пока. Опять.       — Разумеется, — безмятежно. — Всё, что тебе нужно.       По правде, он очень не хочет выпускать Уилла из поля зрения и на момент, но понимает и уважает его очевидную потребность сохранять своё пространство как можно дольше. Шатен подтягивает колени к подбородку и обнимает их, как дитя, и мимика Ганнибала смягчается в сочувствии к явному беспокойству, после успокаивающе погладит парня по локонам, и удалиться в спальню, где он устраивается с книгой, пока на улице снегопад и свет становится томным.       Так проходит час, затем два, без каких-либо признаков жизни; и по прошествии третьего часа, когда Уилла на цыпочках не видно и не слышно, Ганнибал раздумывает, не пойти ли проверить, как он, когда тишину, наконец, резко нарушает звук бьющейся посуды, за которым выкрикивается имя Ганнибала высоким, испуганным голосом. Он немедленно роняет книгу и со страшной скоростью слетает вниз по лестнице: и там обнаруживает Уилла, согнувшегося пополам, прислонившегося к стене на кухне, окружённого лужей воды и осколками стакана, и выглядящего таким бледным и напряженным, каким старший его ещё никогда не видел.       — О, Боже, — его голос напряжен от стресса, а губы слегка припухли в том месте, где он их кусал. — Я думаю… Д-думаю, начинается.       Ганнибал пересекает комнату тремя быстрыми шагами и несколько секунд смотрит на него, затем погладит пальцем его скулу, подхватывая его на руки, дабы тот не поранил босые ноги о стекло. Жест защитный и как таковой рефлекторный, хотя даже так, он ожидает, что Уилл будет сопротивляться, и потому одновременно удивлён и тронут тем, как Уилл цепляется, не делая никаких попыток отстраниться. Если быть честным, Лектер не совсем готов к тому, что простое, но принимаемое предложение утешения, столь приятно, и на несколько секунд он ощущает укол неподдельных эмоций. Усилив хватку, он прижимается лицом к волосам Уилла, чтобы вдохнуть.       — Да, начинается, — мягко. — Примерно через час.       В ответ Уилл издаёт страдальческий вздох, и Ганнибал крепче обнимает его, относит в гостиную и ложится на диван, чтобы прижать его к груди.       — Но я не хочу этого, — голос звучит испуганно, но в то же время сердито, будто он обижается на своё тело за то, что подвело. — Я не знаю, что делать.       — Всё в порядке, — Ганнибал бормочет, касаясь губами лба. — Тебе очень понравится, я обещаю. Вероятно, сначала будет небольшой дискомфорт — совсем небольшой. Но потом станет так приятно. Так что, дорогой Уилл… Ты будешь удивляться после, как вообще жил без течек.       — Я не буду. Не хочу. Не хочу я этого.       Слова сами по себе крайне убедительны, но ныне они звучат жутким монотонным голосом, что настолько далёк от жизненности и нюансов его привычного тона, что Ганнибал осознаёт, что у того уже начался полномасштабный синдром предварительной течки и агент свалится с ног максимум через полчаса. Всё происходит достаточно быстро, чтобы медицинские инстинкты не насторожились, и мысленно он тратит несколько секунд на то, дабы проклинать нелепый совет Холла, прежде чем вернуть внимание к насущному вопросу, пытаясь поддержать Уилла, насколько это возможно, с помощью сочетания прикосновений и голоса.       — Успокойся, возлюбленный, — теперь говорит мягко. — Просто останься здесь, со мной. Мы подождём вместе. — Ерошит волосы одной рукой, другой медленно проводит круговыми движениями по его спине, и Уилл издаёт раздражённый звук, вцепляется в рубашку мужчины, всё время дрожа от тревожного напряжения. — С тобой всё будет в порядке, — но он подозревает, что Уилл, похоже, уже не в состоянии переварить речь. — Я намерен хорошо заботиться о тебе, идеально. Зачем отвлекаться? У меня нет выбора, кроме как сохранять нечто настолько уникальное и ценное.       Младший снова скулит, немного тише прежнего, и когда Ганнибал прижимает пальцы к его горлу, то чувствует, как трепещет пульс, словно маленькая птица, бьющаяся в клетке.       — Ты прекрасен таким, — тем же тихим голосом. — Теперь мне суждено всегда помнить; каким совершенным и доверчивым ты был. Когда-нибудь я опишу тебя, Уилл… Я хочу, чтобы ты понял, какой способностью обладаешь, живя в моей памяти. — Наклонившись, касается губами виска названного, кто опять тихо вздыхает. — Память — форма артистизма, возлюбленный, — мягко. — Архитектура. С помощью памяти человек может реконфигурировать реальность и изменять форму вещей так, как ему больше всего хочется. Независимо от того, что произойдёт в будущем, у меня будет версия тебя, которую я всегда смогу сохранить. Потому я помню всё тебе, Уилл; с первого дня, когда встретил тебя, и со всех последующих дней. Я помню, как ты прислонялся к моему столу, засунув руки в карманы, или расхаживал по кабинету, или смотрел на меня с той смесью грусти и вызова, которая присуща только тебе. Останется так много воспоминаний: они запечатлены в памяти, как каллиграфия, каждое освещено наилучшим образом, сохранено и положено на музыку, и я могу воссоздать любое из них в любой момент. Все эти маленькие фрагменты тебя — взгляд, мимолётность, чувства — сохранены для потомков более бережно, чем ты когда-либо мог себе представить.       Как и ожидалось, не выражает толики реакции на слова, пока Ганнибал продолжает обнимать его, слабо касаясь его лица и локонов и бормоча ласковые утешения, пока тремор не прекратится, и Уилл не расслабиться на чужих руках. Сейчас он больше не подвластен стрессу, мягок и податлив, словно конечности расплавлены, с тёплой влагой на коже и сладким ароматом. Лектер способен точно определить момент, когда гормоны течки, наконец, разгораются, когда парень резко замирает, после выпрямляется и грубо впивается пальцами в плечи, пытаясь поднять и его.       Мужчина восторженно вздыхает и позволяет подняться в сидячее положение, после обнимая Уилла за талию и усаживая на колени, так, чтобы они оказались лицом друг к другу. Глаза парня поблёскивает в свете камина, и он выглядит бурным и диким: совершенный пламенный ураган, бесстрашия, интеллекта и страсти, словно ожившая скульптура или поэзия; и явно готовый довести своё тело до абсолютного предела, как он часто делает в разных сферах.       — Итак, — протягивая руку, чтобы убрать волосы Уилла со лба. — Ты здесь: с возвращением, mylimasis. Ты меня слышишь?       Уилл не подаёт никаких признаков того, слышит он или нет, сжимает плечи Ганнибала с таким давлением, что явно предназначено причинить боль, и старший улыбается такому безудержному проявлению агрессии.       — Мой прекрасный мальчик, — тихо и настойчиво. — Теперь ты мой. На следующие несколько дней ты полностью принадлежишь мне.       Уилл снова отказывается отвечать, хватая терапевта за волосы правой, чтобы потянуть, одновременно выгибая спину и поворачивая бедра. Эффект чрезвычайно поразителен благодаря сочетанию бледной кожи и гибких конечностей, и Ганнибал сразу может сказать, что он выставляет себя напоказ. Идея крайне очаровательна, что Уилл пытается выглядеть привлекательным для своего альфы — и Ганнибал теперь наклоняется, чтобы начать расстёгивать халат, очень медленно, дабы момент длился как можно дольше, всё время пристально глядя любовнику в глаза.       — Тебе он не понадобится, — говорит тихо, заканчивая развязывать пояс, и снова тянется, чтобы полностью снять халат.       Ткань настолько невероятно гладка и тонка, что соскальзывает без всякого усилия, и у мужчины перехватывает дыхание при виде такого количества неоспоримой красоты. Он проводит пальцами по губам Уилла, кто немедленно открывает рот, приглашая внутрь; и качает головой, пытаясь вобрать их как можно глубже, пока чуть не подавится.       — Знаю, любовь моя, — бормочет, поглаживая подбородок большим пальцем. — Так сложно, верно? Посмотри на себя; ты умоляешь быть наполненным. Ты отчаянно этого хочешь. Всё, чего ты хочешь, — почувствовать что-то внутри себя.       Ганнибал борется с настоятельным желанием взять себя в руки и сохранять контроль как можно дольше, ибо хочет, дабы происходящее длилось как можно дольше, и знает, что как только его чувство сдержанности лопнет, спасти парня будет совершенно невозможно. Однако, хотя теоретически это хорошая идея, чего он не учёл, так это Уилла, кто явно не намерен ждать и теперь рвёт чужую одежду в чем-то похожем на исступление. В точности, как и ожидалось, он также становится необычайно агрессивным: царапается и вырывается, а иногда даже пытается укусить. «Вот и всё, любовь моя», восторженно думает Ганнибал, совершенно нечувствительный к боли и осознающий только то, как соблазнительно выглядит Уилл, когда он такой свирепый и проворный.       Сейчас, решает он, Уилл подобен тигрёнку, которого вырастили люди: нечто дикое, красивое и одинокое, которое научилось быть ручным и даже ласковым, но при этом остаётся готовым стать свирепым и нанести рану в любой момент, потому как не может подавить свою истинную природу. Уилл борется с интенсивностью, что приближается к откровенному насилию, хотя это явно не попытка сбежать, а скорее проверка пределов выносливости альфы, чтобы увидеть, насколько сильное раздражение он способен или готов вынести.       — Ты хочешь борьбы за доминирование, не так ли, возлюбленный? — восхищённо, Уилл рычит в ответ, прежде чем напасть.       Это потрясающе яростно, и Ганнибал может сразу сказать, что младший подтверждает его пригодность в качестве альфы, с явной вероятностью отказа, если тот не будет соответствовать стандартам Уилла — поэтому допускает нападение с минимальными жалобами, вмешиваясь, наконец, только тогда, когда мальчик тянется к его лицу, ведь не хочет царапин. Уилл шипит от гнева, почувствовав, как кто-то схватил его за запястье, и Ганнибал, кто никогда не видит веских причин не потакать своим садистским порывам, теперь охвачен любопытством, каково это — причинить Уиллу боль, он спокойно берёт его за руку и заламывает за спину. Агент ахает от боли и стискивает зубы, хотя отказывается кричать, умолять Лектера остановиться, предпочитая вместо этого развернуться и попытаться напасть снова.       — Ты ведь не собираешься подчиняться, верно? — с одобрением. — Ты позволишь мне переломать тебе кости, прежде чем сдашься. — Он вовремя отпускает конечность, чтобы предотвратить риск поранить его, берет Уилла за лицо обеими руками и заставляет держать голову неподвижно, чтобы сам пристально посмотреть в глаза. — Всё то, что мы собираемся делать вместе, — шепчет тихо и гипнотически. — Каким красивым и ужасным ты будешь. Ты ещё не понимаешь… Но поймёшь.       Уилл делает несколько затруднённых вдохов, явно устав от столь яростной борьбы, и замирает, будто намерен сдаться — только для того, дабы дождаться, когда мужчина немного ослабит хватку, и снова наброситься на него и повалить на пол. Ганнибал ахает от внезапности, возмущённый тем, что его застали врасплох, хотя и восхищён хитростью, позволившей этому случиться, после позволяя парню забраться к себе на грудь, резко перехватив его запястья.       — Ты идеальный хищник, правда, любовь моя? — мягко. — Я всегда это знал, видел в тебе. С твоей свирепостью, хитростью и сердцебиением охотника. Ужас и трепет, дорогой: всё, что тебе нужно, — это клыки и когти.       Уилл, явно разозлённый тем, что его удерживают, рычит, вырывается и ныряет в горло Лектеру, кому приходится быстро откатиться в сторону, чтобы избежать атаки. Младший приземляется в нескольких сантиметрах от него с удивительной грацией, и Ганнибал аккуратно откатывается, затем подминает Уилла под себя, используя больший вес и силу, чтобы удержать его на месте, и почти отчаянно хочет поцеловать его, но не хочет пытаться из-за высокой вероятности быть укушенным.       В целом он жаждет затащить Уилла наверх и уложить в постель, хотя, кроме как перекинуть его через плечо, кажется, нет никакого немедленного способа добиться этого. Тот снова рычит и выгибает спину в попытке вырваться, и Ганнибал проводит несколько секунд, восхищаясь его безжалостной, раскалённой добела свирепостью, столь яростной и возбуждённой, прежде чем встать на ноги и поднять Уилла так, что их лица почти соприкасаются, и агент может обхватить ногами чужую талию. Развернувшись, он прижимает его к стене, придерживая затылок, защитив от удара, и начинает прокладывать поцелуями дорожку вниз по его подбородку.       — Так-то лучше, — Уилл вздыхает и ненадолго прекращает вырываться. — Теперь ты будешь вести себя прилично? — Короткая пауза, старший улыбается, царапает зубами горло Уилла и очень тихо добавляет: — Надеюсь, что нет.       От голоса Ганнибала Уилл немедленно снова становится разозлённым, хотя на этот раз оттенок страсти ещё более разожжён, чем раньше, когда он начинает тереться бёдрами и крепче обвивает руками шею, дабы потянуть за волосы, после наброситься вперёд и попытаться укусить.       — Взгляни на себя, — восхищённо поворачивая шею, чтобы тому было удобнее. — Ты само совершенство.       Он прижал Уилла к стене, чуя, что его собственное самообладание балансирует на краю пропасти и почти срывается, вынуждает терапевта развернуться и шагнуть к двери. Его руки удерживают жертву, и, хотя он удивительно тяжёлый для тощего человека, Лектер едва замечает вес, или, если говорить откровенно, затраты сил на то, чтобы поднять его по лестнице (практически бегом последние ступеньки и дистанция до спальни), и швырнуть на постель, пинком захлопнув дверь.       Уилл бухается на кровать с сбитым дыханием от броска, хотя это не мешает иной попытки атаки с оскалом, но что, ожидаемо — а потому, перехвачено, Ганнибал укладывает его обратно и наконец пытается поцеловать. Младший замирает от возмущения и отворачивает голову, так, что Ганнибал ловит его и удерживает неподвижно, после наклоняется, оказываясь ровно напротив, пока пойманный, в итоге, не смягчается достаточно, чтобы согласиться.       Несколько секунд перемирия, когда они молча проверяют друг друга: Ганнибал — что ему позволено, а Уилл — насколько он готов позволить, прежде чем последний не издаст хриплый, низкий стон, после мажет по языку и обнимает ногами за спину; в сам момент Ганнибал, что вовсе нехарактерно, теряет контроль и оттягивает голову агента за волосы, дабы произвести багровый синяк на горле, одновременно удерживая его запястья.       Теперь Уилл крепче сдавливает его, высвобождая кисть, дабы сжать и плечо старшего: иные минуты, где они противники в драке, нежели пара влюблённых, где ни один ни готов подчиниться первым. Всё настолько бурно, буйно и неистово страстно — настолько полно болезненной нежности и порочной интимности, — что кажется, будто прикосновения другого человека достаточно, чтобы обжечь, Ганнибал ожидает увидеть багровые отпечатки там, где были руки агента; клеймо, как на собственности… На что была бы похожа любовь, если её поджечь.       Уилл скулит, становясь более требовательным и нетерпеливым, и Ганнибал бессознательно ахает в ответ в знак солидарности, после слегка отстраниться, безуспешно пытаясь снова взять себя под какой-то контроль. Не то чтобы это действительно имело значение; в ближайшие дни у них будет время проявить нежность, но прямо сейчас невозможно не захотеть воспользоваться инстинктивным желанием омеги-Уилла, чтобы им овладели; или, также срочно, безумной потребностью Ганнибала обладать. Тем не менее, он медлит, делая серию глубоких вдохов, отмечая присутствие внутри себя той волны нежности, что, кажется, способен вызвать только Уилл. Сейчас это так знакомо, но в то же время так чуждо; точно искажается отражение в разбитом зеркале совсем как разбитые зеркала Уилла внизу.       Мужчина наклоняется и обхватывает щеку Уилла рукой, размышляя о том, как эта нежная персона хочет действий с лаской и преданностью: не бешено и настойчиво, а медленно и чувственно, когда Уилл лежит на спине в свете лампы, чтобы его волосы можно было гладить, лицо целовать, а в глаза смотреть все это время. Он мимолётно вспоминает страхи Уилла потерять контроль и не может перестать вздыхать из-за них, ибо снова кажется, что ситуация повернулась вспять к Ганнибалу, и он теряет рассудок и перспективу, сведённый к непривычному набору первобытных побуждений, которые не терпят нежности и не хотят ничего больше, чем Уилла, стоящего на коленях с широко раздвинутыми ногами в знак готовности принять всё, что его альфа собирается ему дать. На самом деле то не просто готовность, а страстное желание; он хочет, чтобы Уилл умолял об этом.       И самое главное, доктор не может преодолеть потребность в том, чтобы Уилла принимали как можно более страстно и твёрдо в первый раз, чтобы его мальчик получил раннюю возможность точно понять, кому он принадлежит. Другими словами, обычная проницательность и сдержанность Ганнибала были затоплены каким-то грубым, диким желанием таким образом, кой он никогда бы не счёл возможным; следовательно, что агенту в очередной раз удалось опровергнуть все ожидания старшего относительно самого себя просто своим существованием. Волна эмоций вызывает глубокий дискомфорт и несколько экстраординарна: её трудно охарактеризовать или точно определить, и в жизни столь безупречно упорядоченной и методичной, как у Ганнибала, она тревожит своей полной неконтролируемостью. Есть только ощущение, что если он всегда прославлял свой разум как самый тонко настроенный и безукоризненно отточенный инструмент, то это поразительно необычное существо, этот Уилл Грэм — каждая его мысль, настроение, действие и идея; каждое выражение его лица, каждый раз, когда он смотрит на Ганнибала, — подобны рукам, которые скользят по клавишам и не проявляют ни милосердия, ни сдержанности. «Больше, чем я считал возможным», думает Ганнибал с чем-то похожим на удивление, глядя на лицо Уилла. «Больше, чем здравый смысл. Больше, чем у меня есть, чтобы сказать тебе словами».       — Что ты делаешь? — выдыхает Уилл, кто, кажется, встревожен внезапным отсутствием внимания. — Ты нужен мне.       Его голос скрипучий и хриплый от неиспользования, и он несколько секунд растерянно смотрит на Ганнибала, повторяясь как своего рода заклинание –ты-ты-ты— так, что терапевт не может сразу понять смысл, пока не вспомнит «Дорогой ты» из записей в дневнике и актуальность, наконец, не станет ясна. Резонанс чересчур силен, и в течение нескольких секунд он не может ничего сделать, кроме как благоговейно пробегать глазами по Уиллу: впитывая влажную разгорячённую кожу и широко раскрытые глаза, жар и похоть, тихое томление и откровенную страсть, деликатно восхитительную, в то же время яростно и страстно обожаемую… Сплетение конечностей, истому и томление с захватывающей дух, пьянящей способностью очаровывать, пленять и вдохновлять.       «Если бы ты только знал, как важен для меня», думает Ганнибал с ярой искренностью, «тогда бы ты никогда больше не осмелился уйти. Ты бы никогда не ушёл, никогда не сбился с пути; ты позволил бы себе быть привязанным ко мне также, как моя собственная тень, и ты оставался бы рядом со мной до тех пор, пока в нас обоих есть жизнь». Слегка отдышавшись, он наклоняется, прижимаясь губами к задней части шеи Уилла, где, если бы они были связаны, был бы укус.       — Знаю, любовь моя, — тихо. — Ты тоже нужен мне.       — Мне нужно… — Уилл выдыхает. — Мне нужно…       Ганнибал издаёт успокаивающий звук.       — Всё в порядке, Уилл, — тем же нежным голосом. — Я точно знаю, что тебе нужно. И ты знаешь, что я собираюсь позаботиться о тебе.       Не в силах больше сопротивляться искушению, он слегка царапает зубами чужую шею и удивлён — и, несомненно, тронут — проявлением доверия, когда Уилл не отстраняется. Снова вздохнув, он в последний раз целует её⁵, затем отстраняется и обнимает его за талию, дабы поднять на ноги. Учитывая относительную неопытность Уилла, Ганнибал ожидает, что ему придётся самому менять положение, хотя Уилл снова превосходит ожидания, немедленно опускаясь на четвереньки и изгибая бедра и позвоночник, дабы предстать перед Ганнибалом в классической позе лордоза⁶, не дожидаясь, пока его попросят.       Учитывая, сколько мальчик подавлял омега-натуру в прошлом, его умение поразительно хорошо, но и оставляет простор для улучшения, факт того, что сие есть итог желания и естественного инстинкта, а не какого-то обучения для омег, делает всё прекраснее. Он уже невероятно мокрый, у старшего перехватило дыхание при виде, когда он принуждает Уилла шире раздвинуть ноги, дабы полюбоваться, какой сочный блеск остаётся следом от смазки на кремово-бледной коже. Любовник, видимо, ощутив игнорирование, выгибается сильнее с сердитым, злым звуком, Ганнибал громче вдыхает, наклоняется, поцеловав тазовые кости.       — Прости меня, любовь моя, я пренебрегаю тобой, не так ли?       Уилл мяукает в ответ, и мужчине требуется несколько блаженных секунд, чтобы насладиться тем, какой маленькой и сладкой выглядит его дырочка, красная от желания, как и следовало ожидать, достаточно нежного розового оттенка, чтобы доказать, что он не связан узами с другим альфой. Подушечкой большого он начинает массировать его медленными кругами, что вынуждает Уилла красиво застонать и сжаться, пока старший не увеличит давление, дабы дождаться расслабления мышц, чтобы скользнуть пальцами внутрь. Даже по стандартам омеги Уилл слишком узок, и Ганнибал снова вздыхает в восхищении изяществу совершенного тела его мальчика.       Если уж на то пошло, он слишком скован, что может быть последствие супрессантов, или же подсознательного нежелания предоставлять доступ какому-либо альфе, и Лектер тратит пару мгновений, думая, как лучше поступить. Хотя у Уилла и нет восприимчивости и нет сомнения, что сопротивление будет так или иначе; но ему крайне важно, чтобы любовнику нравилось, потому он бормочет успокаивающие слова одобрения, убирая большой палец и заменяя его одним, после двумя, чтобы повторить процесс поглаживания и растягивания, прежде чем пустить внутрь, когда парень ахает и шире раздвинет дрожащие ноги.       — Хороший мальчик, — Ганнибал бормочет, слегка ошеломлённый тем, насколько невероятно ошеломляющ Уилл в таком виде: тем, как он выглядит, тем, как звучит, и, хотя он ещё не наполнен узлом, фактом, что он уже пахнет так, словно принадлежит Лектеру. — Так хорош для меня; так отзывчив. Тебе нравится, как это ощущается, верно?       Двигает кистью быстрее, толкаясь в плавном ритме, что чередуется с более короткими и твёрдыми движениями; посмотрев вниз, мужчина испытывает огромное удовлетворение, видя, насколько твёрдым становится член Уилла, когда он двигает бёдрами и пытается протолкнуть фаланги как можно глубже.       — Тебе действительно нравится, — тихо. — Ты так взволнован, взгляни. — Он проводит ещё несколько секунд, любуясь видом маленького упругого тела Уилла, обхватившего его пальцы, после поднимается, чтобы обхватить парня за спину и начать целовать его шею. — Покажи мне, что ещё тебе нравится, — прикусывая зубами мочку. — Жёстче? Может, быстрее? Глубже?       С каждым наречием он чередует движение пальцев, и Уилл снова громко вздыхает, откидывая голову назад.       — Хотя тебе недостаточно, да? — Ганнибал мурлычет, довольный таким восторженным откликом. — Тебе нужно больше. Ты, конечно, можешь взять больше, не так ли? Знаю, что можешь.       Он вводит третий палец, наслаждаясь тем, каким милым и восприимчивым начинает чувствовать себя Уилл, затем, спохватившись, протягивает другую руку и сжимает его шею, чтобы удержать неподвижно; поскольку, хотя наблюдать, как Уилл трахает себя его пальцами, крайне чудесно, он не может не возмущаться мыслью о том, что агент диктует своё собственное удовольствие и наслаждается своим телом любым способом, который Ганнибал не может полностью контролировать. Расстроенный тем, что ему не дают установить собственный темп, Уилл издаёт сердитый задыхающийся звук и прячет лицо, прежде чем слепо схватиться за то место, где его член напрягается, горячий и твёрдый, между ног, чтобы начать неистово ласкать себя.       — Пока нет, возлюбленный, — взяв Уилла за кисть, переплетает их пальцы вместе, и прижимает её к кровати. — Нет, пока я не окажусь внутри тебя. Я хочу, чтобы ты ждал; потерпи для меня?       — Отпусти меня, — на выдохе. На несколько секунд он становится больше похож на самого себя, хотя, когда снова заговаривает, его голос становится более хриплым и бесцветным, как у человека, попавшего в самую точку. — Не могу… Я не могу ждать… Я хочу этого.       Повернув голову, шатен пытается укусить Ганнибала за руку, что заставляет того снова восхищённо улыбнуться, насколько великолепными получаются эти непрекращающиеся вспышки агрессии.       — Скажи мне, чего ты хочешь, любовь моя, — начиная двигать рукой быстрее. — Сейчас; я хочу услышать, как ты скажешь это.       — Я хочу, чтобы ты… Ах-… Хочу, чтобы ты трахнул меня.       — Всего раз, мой дорогой? — мурлычет Ганнибал, намеренно замирая на несколько секунд. — Или несколько раз.       — Всю ночь… Вечно… Боже, сейчас. Пожалуйста, просто сделай это, мне нужно…       — Я собираюсь, любовь моя, обещаю; но позволь мне ещё немного насладиться тобой, таким. — снова наклоняясь, он целует Уилла в лопатку, трётся лицом о его волосы, прежде чем опуститься для другого глубокого поцелуя. — Я намерен сделать тебя своим, Уилл, — низким и напряженным голосом. — Ты понятия не имеешь. Я собираюсь обладать тобой снова и снова; брать тебя и владеть, пока ты, наконец, не будешь удовлетворён, и заснёшь ты лишь в моих руках.       — Да. Да. О, чёрт, я хочу этого.       — Только я не могу приручить тебя навсегда, хах? — Ганнибал бормочет наполовину самому себе. — После мне придётся снова выпустить тебя: обратно в дикую природу. Моё божество войны; мой охотник. Моё маленькое дикое создание. Как прекрасная хищная птица, Уилл. Могу ли я доверять тебе, что ты вернёшься, когда тебя позовут, или мне нужно найти способ удержать тебя здесь?       Уилл ахает и качает головой, очевидно, он зашёл слишком далеко, чтобы осознать сложность сказанного, и Ганнибал снова целует его, после прижимаясь к младшему.       — Я не могу подрезать тебе крылья, правда, возлюбленный? — мягко. — Ты всегда найдёшь способ остановить меня. Нет, сила на тебя никогда не подействует. Мне нужно попытаться хорошо воспитать тебя.       Уилл вздыхает и ярко-развязно потягивается, уже начиная дрожать от предвкушения и, похоже, наслаждаясь ровным тоном голоса Ганнибала несмотря на то, что совершенно не осознает, что тот снова достиг абсолютного предела самоконтроля. Вряд ли получится ждать, но, факт, он отчаянно хочет, чтобы сам момент продлился как можно дольше, для наслаждения их обоюдным настоятельным желанием и предвкушением. Своего рода парадокс, ибо за всю свою жизнь Лектер, кажется, никогда ничего не хотел так сильно, как сейчас; но как только процесс начинается, это означает его скорый конец, и часть мужчины чувствует, что он мог бы оставаться так с Уиллом бесконечно. Существует также проблема с желанием исследовать тело Уилла как можно интимнее, пока он ещё может, и теперь он обхватывает ноги названного одной рукой, дабы заставить его оставаться неподвижным, и другой рукой медленно втирает круги по его спине, прежде чем опустить голову, дабы лизнуть внизу, не торопясь и используя томные движения и медленное облизывание, чтобы всё оставалось влажным и мягким, пока жертва не издаст неистовый воющий звук и станет совершенно неподвижным.       — Хороший мальчик, — нежно, отстраняясь, чтобы поцеловать его в бедро. — Приятно, не так ли? И для меня тоже — я так долго хотел сделать это с тобой.       Уилл стонет что-то неразборчивое, и осознание того, как сильно ему нравится, заставляет Ганнибала продолжить серию маленьких дразнящих кругов, прежде чем сузить язык, чтобы ввести кончик внутрь, восторженно вздыхая от того, что может чувствовать, как Уилл дрожит и напрягается от удовольствия, когда начинает выдыхать его имя. Ганнибал берёт его бедра, дабы помочь удержаться в вертикальном положении, после скользит рукой по животу Уилла, чтобы погладить член. Головка уже мокрая, и старшему тоже хочется попробовать всё, но он знает, что почти наверняка Уилл придёт в себя, и поэтому ему придётся подождать другого раза. Хотя, надеется, не слишком долго — терапевт не может ничего поделать с тем, что его разум ненадолго затуманивается, когда он думает обо всех многочисленных других вещах, что он хочет убедить Уилла попробовать в какой-то момент: завязать ему рот; использовать пробку или даже ошейник; трахнуть его у стены, жёстко и быстро, в течке или нет.       — Боже, — Уилл выдохнул, беспомощно извиваясь от течки и толщины медленно проникающего языка. — Боже. Это… О.       — Ты такой отзывчивый, — шепчет в кожу. — Я знал, что так и будет. — Наконец отстраняясь, заменяет язык двумя пальцами, снова теряясь, чтобы сосредоточиться на ощущении нежного маленького бугорка мышц, трепещущего под его прикосновениями. — Теперь ты готов для меня, да? — Отпуская член Уилла, чтобы взять его за плечо и оттащить назад под медленное скольжение своих пальцев. — Посмотри: я знаю, ты тоже чувствуешь. Столь влажный и желающий; ты больше не сможешь скрывать это, даже если бы захотел.       Уилл громче стонет, и Ганнибал приподнимается, укладываясь ему на спину и взяв его за руку, обхватывая другой верхнюю часть груди, чтобы держать его плечо и поцеловать в щеку.       — Mylimasis, — мягко. — Ты мой, ты принадлежишь мне. Мне, целиком и полностью.       Уилл открывает рот, будто хочет согласиться, но какой-то более глубокий инстинкт, кажется, мешает, и вместо этого он снова ахает, а затем довольно обмякает в объятиях Ганнибала, поскольку его руки выглядят так, словно вот-вот согнутся. Последний крепче сжимает его в объятиях, чувствуя, как последние остатки жёсткого самоконтроля, с таким трудом сохранявшиеся так долго, наконец разлетаются на осколки, когда желание заявить права и обладать наконец берет верх над ним. Несомненно, предыдущая сдержанность была не столько ради Уилла, сколько ради самого Ганнибала, потому как осознание, что он поддаётся инстинктам и побуждениям животного, то, что он предпочитает считать ниже своего достоинства. Но вряд ли возможно обращать на это внимание, когда важен тот факт, что теперь под ним Уилл; и та версия Уилла, страстная, нуждающаяся и невероятно красивая, и практически умоляющая, чтобы его тугое, дрожащее маленькое тело наполнили узлом.       Именно относительное спокойствие младшего по сравнению с той турбулентностью, что была ранее, в конце концов, толкает Ганнибала через край раз и навсегда; он знает, что Уилл всё это время испытывал его, и тот факт, что его наконец-то приняли и сочли достойным, невероятно силен. Не только мощный, но и трогательный, а значит, непреодолимый: ощущение, что такой человек, как Уилл, вечно сдержанный, наконец-то позволит себе полностью расслабиться, находясь на попечении того, кому он доверяет.       Ганнибал издаёт низкий звук глубоко в горле, насыщенную вибрацию, очень близкую к рычанию, отпускает кисть мальчика, чтобы грубо дёрнуть его голову назад за волосы и поцеловать как следует. Здесь есть уровень интенсивности, граничащий с насилием, но именно так Уилл заслуживает поцелуя, со вниманием, страстью и самоотдачей, и жертва отвечает с энтузиазмом, совершенно неистово и бесстрашно, пока старший наконец не отстраняется, собственнически удержав его затылок и грубо раздвигает влажные бёдра шире другой. Возникает смутное ощущение, что он хочет не торопиться и насладиться моментом, но прямо сейчас терпение больше не вариант, потому Лектер обхватывает таз Уилла обеими руками, раздвигает его большими пальцами и входит одним длинным толчком. Шатен вскрикивает, и зарывается лицом в простыню, когда его конечности ослабевают, и Ганнибал берёт его талию, чтобы врезаться сильнее, прежде чем откинуться на пятки, чтобы насладиться видом изысканного тела своего мальчика, скользящего вверх и вниз по его члену во всем его гладком, тугом совершенстве.       Сейчас он ведёт себя гораздо грубее планированного, но не из-за цели навредить или вовсе доминировать, сколько средство продемонстрировать преданность. «Я не способен насыться тобой», проговаривая сквозь толчки, «…я не могу, не смогу, никогда не будет достаточно. Позволь мне владеть тобой, заявить права на тебя… Вот как много ты для меня значишь». Младший, похоже, чувствует то же самое, если судить по его сбитому дыханию и покачиванию бёдер; невзирая на то, что нет риска причинить ему боль, ибо омеги созданы для такого красивого воспринятия, как сейчас — Уилл неподражаем.       Ганнибал ощущает, как его сдавливают в рефлексе омеги, и он сам слышит, как бормочет «ты мой, Уилл, ты мой…» в той же безрассудной, пьянящей манере, в коей Уилл трепетал «ты». Его шея выглядит бледной и уязвимой, блестящей в свете лампы, как слоновая кость, и на мгновение прокусить плоть становится непреодолимым. Но тогда это разрушит всё доверие, а потому, Ганнибал довольствуется тем, что наклоняется и лишь скребёт зубами по коже. Уилл стонет в ответ, пока его зовут, после любовник замедляется, нежно прижимаясь и покрывая сладкими поцелуями его шеи и подбородок.       — Боже, приятно, — выдыхает Уилл, и снова его голос ненадолго звучит как обычно: более тонко и целеустремлённо, с присущей ему энергией. — Так хорошо.       — Я знаю, возлюбленный. Мне тоже.       Уилл прерывисто выдыхает, поворачиваясь, чтобы снова поцеловать мужчину. Ныне ему и движения не требуется, последний с полной решимостью делает всю работу, и по тому, как худое тело дрожит, можно сказать, что Уилл близок к оргазму, в паре секунд: и насколько крайне ясно, что стимуляции от наполнения хватить, чтобы довести его. Хотя это и не удивительно для омег, как правило, маловероятно, только если они не безнадёжно возбуждены; осознание того, что он получил такое сильное удовольствие, создаёт мощную волну нежности в сочетании с другим непреодолимым желанием обладать. Его шея в настоящее время под запретом, но можно же оставить след хоть где-нибудь? Должно быть, поскольку кажется важным поставить клеймо на Грэме, которое гарантирует, что отныне, когда люди смотрят на него, видят Ганнибала.       Возможно, Уилл разозлится позже, когда течка спадёт и он снова станет более бдительным и осознанным, но прямо сейчас желание Ганнибала кусаться намного больше, чем те усилия, которые потребовались бы, дабы остановить себя; он крепче сжимает младшего, чтобы тот не двигался, затем с любовью проводит языком по нежной коже его плеча, когда вопьётся в неё зубами. Уилл издаёт стон боли, хотя и не делает попытки отстраниться.       — Порядок, — Ганнибал бормочет, отстраняясь на несколько секунд, чтобы провести языком по метке, оставленной его зубами, затем укусит Уилла во второй раз, сильнее первого. Парень снова стонет, что на середине переходит в хриплый стон. — Вот и всё, — с обожанием. — Просто… Прими это. Прими, возлюбленный.       Он прижимает ладонь к стройному животу, дабы чувствовать вибрации каждый раз, когда он входит, затем ускоряет движения бёдрами; врезается с той силой, что чужие колени скользят по кровати, а Уилл беспомощно вскрикивает и разводит ноги ещё дальше в стороны. Затем он напрягается, дрожит и полностью застывает; когда Ганнибал кусает его в третий раз, всё его тело сотрясается в лихорадочной судороге.       — Боже. О, Боже, я собираюсь кончить, — агент выдыхает, и его голос звучит почти потрясённо, будто не может поверить до конца. — Я близко… Я… Ох.       Ганнибал, к настоящему моменту потерявший дар речи, успевает только застонать и экстатично поглаживать ладонями спину Уилла в награду за то, что он столь совершенный. После он наклоняется и берет член Уилла там, невероятно горячий и тяжёлый, так, что он почувствует прилив влаги, когда Уилл кончает серией горячих толчков. Он стонет снова и снова, и старший довольно жадно лижет ладонь, чтобы ощутить вкус своего мальчика, после опять схватить бёдра, ещё сильнее, чем раньше.       — Да, — Уилл задыхается, что больше похоже на пение; мантру или символ веры. — Да, да, Боже.       Ганнибалу удаётся назвать его, очень тихо и мягко, будто это выражение благоговения или слова молитвы, затем он выходит почти полностью, чтобы полюбоваться тем, как аппетитно влажной и хорошо оттраханной теперь выглядит сладкая маленькая дырочка, прежде чем снова войти одним сильным толчком. Когда его настигает собственный оргазм, сила ощущений пожирает всё, что он когда-либо испытывал, не в последнюю очередь из-за того, насколько невероятно приятно осознавать, что стройное, дрожащее тело Уилла в данный момент наполняется его спермой, когда названный под начинает громко и бесстыдно стонать в знаке, насколько ему нравятся ощущения.       Уилл пульсирует вокруг любовника, буквально пронзённый сейчас, напряженный и растянутый до абсолютного предела полным узлом. Но вопреки ожиданиям, он даже отдалённо не выглядит запаниковавшим или обиженным, и после небольшого скуления при первоначальном приступе дискомфорта позволяет всему своему телу обмякнуть, приглашая Ганнибала прижать его к груди и взъерошить волосы. Альфы при оргазме выделяют феромоны, которые, как предполагается, оказывают успокаивающее действие на омег, чтобы они не брали узел слишком рано и не травмировались; но младший кажется утомлённым, нежели спокойным и тихим, и трудно поверить, что его наслаждение сейчас — реакции только омеги. Лектер просто не способен сдержаться от попытки продления, потому сплёвывает на большой, поглаживая скользкую, растянутую кожу там, где любовник держит узел. Уилл переводит дыхание и откидывается на старшего.       — Снова, возлюбленный, — прижимается носом к щеке Уилла. — Покажи, как сильно тебе нравится, когда я так глубоко внутри. Я хочу видеть; наблюдать за тобой. — Он очень медленно и нежно покачивает бёдрами в том же ритме, в каком двигает пальцем, и агент снова дрожит и шепчет его имя. — Покажи мне, mylimasis, — призыв, лаская лицо парня другой рукой, и медленно засовывая пальцы Уиллу в рот, чтобы он сосал их. — Ты сделаешь это для меня? Собираешься попробовать?       Продвигая кисть дальше вверх, между ног Уилла, он берет член и поглаживает; и шатен издаёт долгий, низкий стон, когда его тело сжимается в спазмах вокруг узла, и он жёстко кончает во второй раз, за которым следует третий.       — Идеально, — Ганнибал вздыхает с искрой неподдельной преданности. — Мой прекрасный омега. Ты так подстроен под меня, не так ли? Так же, как и я под тебя.       После он обнимает Уилла за грудь и притягивает ближе, покрывая очень нежными поцелуями его шею сзади и удовлетворённо улыбаясь тихому урчащему звуку, похожему на мурлыканье, который удаётся создать таким щедро внимательным прикосновениям. Известно, что омеги мурчат, когда довольны, аналог рычания, что издают альфы в экстремальных ситуациях, факт того, что его так редко можно услышать, в сочетании с тем фактом, что причиной является сам Ганнибал, невероятно радует. Несмотря на то, что Уилл всегда был категорически против течки, он кажется гораздо более умиротворённым, чем терапевт когда-либо видел, словно весь хаос в его голове временно утих. «Безмятежный, мягкий, насытившийся и прекрасный», одобрительно думает Ганнибал. «И мой».       Единственным шумом ныне является мягкое шуршание снега по окну и тихое мурлыканье Уилла, что продолжается и продолжается, и старший крепче прижимает его к себе, желая, чтобы тот мог также полно осознавать момент взаимного мира и принятия, как Ганнибал. «Столь малый отрезок времени», думает он, трясь о кудри. «Мимолётный миг, которому суждено быть потерянным и стёртым, но я никогда не забуду, как ты выглядишь прямо сейчас. Неважно, какая тьма и разложение придут потом, я буду помнить тебя таким; и, хотя потеря была бы невообразима, я все равно предпочёл бы сойти с ума от этого твоего образа, чем не иметь его вообще. Твоё совершенство в этот момент будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь».       \\\              Несколько часов спустя, когда Уилл просыпается, он полностью забывает о своей прежней уступчивости и снова становится агрессивным; будит Ганнибала, кусаясь, ибо хочет больше внимания и, очевидно, чувствует себя обиженным, не получая его. Хотя ему не хватает физической силы Лектера, он с лихвой восполняет это свирепостью и решимостью, и когда старший пытается выйти из комнаты за водой, Уилл настолько обижен тем, что его бросили, что забирается на чужую спину, дабы заставить жертву потерять равновесие, прежде чем наброситься и повалить на кровать.       Ганнибал, кто находит нападение Уилла почти нереально приятным, оказывает очень ограниченное сопротивление и обычно вмешивается — да и то неохотно — только тогда, когда кажется, что агент может слишком выйти из-под контроля и поранить или пораниться. Уилла явно возмущает вмешательство, и в результате он станет более агрессивным; но, несмотря на синяки, царапины и многочисленные вмятины от мелких острых зубов, Ганнибал всегда обнаруживает, что нравится ему всё.       Как и предсказывал Холл, на второй день с Уиллом происходит иная перемена, он становится намного спокойнее, поскольку прежняя ярость сменяется состоянием задумчивости, которое заставляет его часами лежать тихо и неподвижно, как человек в трансе, в то время как Ганнибал сидит рядом и гладит его по волосам. Единственное, что способно привлечь его внимание, это снег, поэтому по итоге старший несёт его в гостиную, чтобы он мог полюбоваться более обширным видом из больших французских окон. Уилл молча забирается к Ганнибалу на колени и неподвижно ложится на грудь, уткнувшись головой в подбородок, затем печально смотрит на кружащиеся белые простыни, в то время как Ганнибал молча восхищается гораздо более ярким образом Уилла в его нежном, чувственном состоянии печали. За окном снег мягкий, серебристый и беззвучный, барабанит по стеклу, как будто пытается проникнуть в дом.       — Словно находишься внутри снежного шара, — говорит Ганнибал.       Продолжает обнимать Уилла, пока тот не засыпает, после осторожно укладывает его на диван и укрывает одеялом, прежде чем пересесть на стул напротив, чтобы занять подходящую точку обзора и нарисовать его, пока спит. Терапевт намеренно упаковал набор художественных принадлежностей именно для этой цели и уже собрал значительную коллекцию похожих рисунков за последние несколько дней; некоторые из них взяты с натуры (глубоко спит, как сейчас, и лежит обнажённым поперёк постели, не обращая внимания на то, что момент запечатлён для потомков), некоторые по памяти (свирепый и страстный, когда началась течка), а некоторые — чисто из воображения (бегает, или дерётся, или приседает, или нападает, но всегда победоносный и сияющий всей грацией и изяществом — свирепость молодого греческого воина).       Есть монохромный Уилл, суровый и бескомпромиссный, выполненный углём или карандашом, и техноцветный Уилл, богато переданный пастелью или мелками; и когда Ганнибал наконец находит время и уединение, чтобы воплотить его в жизнь, он твёрдо намерен, чтобы Уилл был великолепно изображён на холсте с помощью дорогих масляных красок, что наносятся щедро. Конечно, нельзя сказать, что какой-либо из этих оттенков когда-либо сможет по-настоящему передать яркое великолепие оригинала. «Краска никогда не должна надеяться воспроизвести слабый румянец, который застывает на его шее» цитирует Ганнибал сам себя с лёгкой улыбкой. Пауза на несколько секунд и обзор рисунка, после добавляет несколько штрихов карандашом, дабы удлинить линию подбородка Уилла и углубить морщину между бровями, придавая выражению лица жестокую мрачность и решительность, которые редко можно увидеть в реальной жизни.       На третий день Уилл перестаёт грустить и становится нуждающимся и беспокойным, требуя постоянного внимания и утешения, которые Лектер более чем счастлив предоставить. Он полностью осознает, какое это огромное проявление доверия для Уилла — быть таким уязвимым перед кем-то, хотя по-прежнему не стесняется безжалостно эксплуатировать это, намеренно прячась в самых отдалённых углах дома ради удовольствия сидеть там и ждать неизбежного звука шагов, прежде чем Уилл несчастно последует за ним, ибо не может вынести одиночества. В некотором смысле потребность любовника в сексе даже более настоятельна, чем в начале течки, хотя способ, которым он выражает это, совершенно иной и предлагает им обоим другую презентацию, будто занятие любовью — отдельная идиома; язык тела.       Это томный и нежный фильм, в котором Ганнибал смотрит Уиллу в глаза и называет его любимым, дорогим или моим дорогим, затем гладит по лицу и переплетает пальцы, говоря агенту, какой он красивый, желанный и вожделенный, и как приятно ему будет. Они мягко освещены отблесками камина или согреты зимним солнцем и сопровождаются благоговейными, ищущими прикосновениями, что стремятся прочесть историю на коже друг друга, как слепой читает шрифт Брайля: тихо и тоскливо утром или нежно умиротворённо вечером, и всегда начинаются с нежных поцелуев, а заканчиваются тихими заверениями в том, как Уилла обожают и ценят — насколько он необходим, перед тем как заснуть в объятиях друг друга.       В последний день течки Уилл становится податливым и тактильным, и, кажется, ему больше ничего не нужно для полного удовлетворения, кроме как постоянно находиться как можно ближе к Ганнибалу. Поскольку к этому моменту он такой измождённый, старший вынужден проводить большую часть своего времени в спальне, составляя ему компанию во время отдыха; хотя заключение было бы неприятным при других обстоятельствах, он делает это без какого-либо недовольства или жалобы. Уилл спит чрезмерно короткими перерывами, поэтому Ганнибал остаётся там весь день, чтобы присматривать за ним, выходя из комнаты только тогда, когда начинает опускаться ночь и кажется, что Уилл наконец-то может проспать до утра.       Кто и отдалённо не благодарны, так это собаки, балансируя на грани обиды из-за того, что о них заботится какой-то незнакомый докторишка, а не их любимый Уилл. После «доктор» наливает себе бокал вина и переместиться в гостиную, где устроиться в кресле для наблюдения за ночным серебряным снегопадом. Проходит около двадцати минут, и вскоре, конечно же, раздаётся слабый топот, после появляется Уилл, кто, очевидно, проснулся в одиночестве и потому встревожен. Он очень бледный и осунувшийся, с мешками под глазами, и, похоже, не может ходить прямо: сейчас, освещённый лунным светом, он никогда не казался старшему более совершенным. Поставив бокал с вином, он протягивает руку и очень тихо говорит:       — Подойди, Уилл.              Учитывая укоренившееся сопротивление агента, если не откровенную неприязнь просить ласки, Ганнибал не ожидает, что тот подчинится; но не может не почувствовать себя тронутым, когда Уилл немедленно пересекает комнату, чтобы молча свернуться калачиком на его коленях и уткнуться лицом в шею. Он слегка дрожит от холода, и Ганнибал обхватывает его голову ладонью, затем другой рукой проводит пальцами вверх-вниз по спине, время от времени останавливаясь, чтобы провести лицом по его кудрям и пробормотать тихие слова похвалы и ободрения, пока Уилл не расслабляется настолько, что, наконец, снова не заснёт на его руках.       — Уилл, — тихо шепчет. — Возлюбленный.       Уилл, все ещё борющийся со сном, слегка хнычет, и Ганнибал издаёт успокаивающий звук и крепче обнимает его за плечи. Затем он наклоняет голову набок, чтобы лучше разглядеть лицо Уилла; он намеревается сделать это всего на несколько мгновений, он обнаруживает, что временно не может оторвать глаз, потому что… Ещё немного, совсем чуть-чуть. Ещё несколько восхищённых, мучительных мгновений, чтобы просто посмотреть на… Это. Этот живой, дышащий парадокс. Этот свет и жизнь, проблема и решение, весь греховный, но полностью душевный; способный расшифровывать все виды скорби и несчастий, оставаясь при этом прекрасным и ужасным, знающим и неосознанным — и полностью принадлежащий Ганнибалу, в то же время свободный и раскрепощённый, кем невозможно полностью завладеть. Даже в его нынешней уязвимости, которая у любого другого вызвала бы глубокое презрение, есть артистизм, который поражает Ганнибала настолько остро, что это почти невыносимо.       «Ты и твоя роковая красота», думает он, проводя пальцем по скуле Уилла. «Как тебе удаётся? Едва ли возможно, чтобы ты был настоящим, и все же твоё сердце бьётся, и твоя кровь течёт». Теперь он осторожно опускает пальцы, чтобы прижать их к горлу Уилла, отмечая сильное здоровое биение его пульса. Это яркое свидетельство того, сколько в нем жизни, и всё же Уилл — это то, что может преследовать разум Ганнибала и усыплять его рассудок; и, конечно же, нечто столь загадочное могло быть только плодом воображения, а не кровью, костями и дыханием?       Стол на другом конце комнаты теперь освещён рассеянным лучом лунного света, и Ганнибал некоторое время смотрит на него, вспоминая момент, когда он впервые обнаружил дневник Уилла. Тот факт, что книга заперта, означает, что с тех пор он не мог вернуться к ней, хотя благодаря его удивительно цепкой памяти наиболее значимые отрывки все ещё записаны и убраны; и, вспоминая об этом сейчас, он не может не задуматься над одной конкретной записью. Ирония этого не ускользает от него, и в этот момент сила наблюдения кажется формой космического наказания за его высокомерие, за недооценку того, что он предпринимал, когда впервые пытался привлечь Уилла в свой мир. Закрыв глаза, он на мгновение заново представляет себе это, слова, написанные характерным, жирным почерком Уилла поперёк страницы, словно насмешливое послание из будущего: «Невозможно представить, что с тобой происходит что-то, что ты не мог полностью контролировать».       «Ведь то — ложь, не так ли?» Криво усмехается Ганнибал, начиная гладить щекой волосы Уилла. «В конце концов, ты случился со мной».