Браслет прядей вокруг кости моя

      Уиллу кажется, что он приходит в норму медленнее, чем растёт васаби: шаг за шагом, пока не почувствует себя как прежде. Настолько мягкая постепенность «возвращения» абсолютно неожиданна, почти сюрреалистична в своей величественности и медлительности — и немного напоминает наблюдение за тем, как застывает изображение на фотоплёнке, когда пылкая дикая версия сменяется старой, спокойной. Как ожидалось, восстановление после течки вовсе не похоже на испытание, наоборот, всё уютно и неспешно, как прилив комфорта, хотя, агент полагал, будет гораздо тяжелее. Уилл даже не чувствует себя плохо, лишь немного усталости и спазма, как после простуды.       — Итак… — говорит он Ганнибалу за завтраком на следующий день. — Значит, дело сделано.       — Да, конечно. Сделано.       — Как я себя вёл? — охваченный внезапным любопытством.              Старший раскладывает бумаги в портфеле и теперь делает паузу, медленно поворачивается, чтобы уделить Уиллу всё своё внимание. Тот ожидающе приподнимает брови, и Ганнибал слегка улыбается.       — Совершенно.       — Не глупи, — нетерпеливо. — Никто не совершенен.       — Ты был совершенен в своём крайнем несовершенстве. Ты был именно таким, каким я тебя представлял.       — Поподробнее?       Ганнибал улыбается чуть шире, затем наклоняет голову, дабы слушатель мог разглядеть разноцветную полосу ссадин и синяков, идущую вдоль его горла.       — Свирепым.       — О, Боже, — ошеломлённо произносит Уилл. — Это я наставил? Я правда раскаиваюсь.       — Не стоит. Меня всё устраивает.       — Подумай ещё, — с неловкостью осознает, что краснеет. — Шея выглядит удручающе.       — Верно, — терапевт наслаждается какой-то мысленной шуткой. — Но удовольствие и боль — они очень тесно связаны. Удовольствие без совести; боль без принципа. — молчит, и слабая улыбка становится ещё шире. — Ты, итак, знаешь, нет?       Установив зрительный контакт, Уилл чувствует рефлекторную попытку отрицать всё, но не способен довести её до стадии полноценного аргумента (хотя бы притвориться уверенным), что не до конца понимает слова собеседника. Улыбка последнего ныне на максимуме, и мерцает ярче маяка в ночи.       — В любом случае, — с оттенком защиты, — ты меня укусил.       — Мхм, — безмятежно. — Боюсь, я несколько потерял контроль над собой.       Сам укус на плече Грэма колко побаливает, словно участвует в диалоге спазмами. Он уже рассмотрел каждую отметину: алые, как кровоподтёки, ярко-фиолетовые на боках, что Уилл почти хочет потереть их, но жест будет выглядеть нарочито и мелочно, особенно при Ганнибале, кто гордится своими синяками, а не прячет их. К собственному удивлению, Уилл осознаёт, что само наличие укуса не раздражает его, не в последнюю очередь потому, что есть нечто неотразимое в этом «флаге» взаимной страсти друг к другу, как будто оставить шрам есть признать чувства. Здесь известен печальный факт того, что в альфах заложена любовь к укусам на омегах, а не наоборот — но Ганнибал, видимо, наслаждается, а не горюет о нападении омеги. В той же ситуации, например, Эндрю, уже бы мчался к психиатру за дозой лекарств или терапией для омег, если бы Уилл напал на него также. Признаться, малейшее, из того, что мудак бы сделал — вероятно, простой осмотр Уилла у психиатра.       — Мы оба потеряли контроль в разной степени, — Ганнибал добавляет, снова едва заметно скривив губы. — Люди часто склонны поступать так, когда сталкиваются с такими примитивными, элементарными побуждениями. Секс… Смерть; как они поглощают нас. Мы думаем, что мы такие цивилизованные, да? Но это не так. — За этим заявлением следует деликатно наводящее на размышления короткое молчание, в котором не совсем ясно, относится ли «мы» к людям в целом — или к Ганнибалу и Уиллу в частности, — и первый потягивается и улыбается, затем мурчит: — Однако я сдержал своё обещание: я не прокусил шею.       — Я знаю, потому доверился тебе. Знал, что столько контроля ты не упустишь. — немного промолчав, парень вдруг смущается, — то есть, я же не хотел этого. Настолько сблизиться. Это… Огромный шаг.       — Было бы неплохо, — теперь пристально смотрит на Уилла.       Тот хочет добавить что-то ещё, но обнаруживает, что не может, ибо не знает, что сказать, потому в конце концов просто пожимает болезненным плечом, после довольно бесцельно указывает на окно, где снег кружится бледным, порошкообразным облаком, похожим на сахарную пудру.       — Тебе следует отправиться в путь раньше обычного, — внутренне съёживаясь от столь ненужного заявления очевидного. — Потребуется некоторое время, чтобы добраться.       — Согласен. По крайней мере, основные дороги должны быть свободны. А ты собираешься заниматься весь день?       — Душ, для начала, — Уилл криво усмехается. — И хорошая промывка волос. Они немного жирные. Хотя… После нескольких дней экстатического спаривания в течке, «жирные» — мягко сказано, — сам в шоке что в его локонах ещё не завелась цивилизация или митинг от «Greenpeace» с требованиями и палатками. Уилл хмурится при мысли о потраченном времени на свои кудри. — Не проще ли сбрить всё? — Раздражённо подёргивая пряди, — следует попробовать.       — Отказано, — твёрдо. — Мне нравятся твои волосы.       — Да, точно, гениально — мои волосы. — глаза Ганнибала сужаются, и Уилл не может удержаться от смеха при виде. — Прекрати указывать мне, что делать. Ты не мой альфа.       — Всё верно, нет, — весело, — но это вряд ли имеет значение, поскольку даже если бы я был им, не думаю, что удалось бы приказать тебе.       Уилл снова ухмыляется, и во второй раз указывает на снег.       — Ты будешь осторожен, правда? — добавляет более серьёзно. — Скажи таксисту, чтобы ехал медленнее. — Ганнибал не из тех людей, кто действительно нуждаются в заботе; но Уилл всё равно чувствует, что хочет, чтобы с ним всё было хорошо.       Словно прочитав чужие мысли, Ганнибал начинает необычайно доброжелательно улыбаться проявлению заботы, затем подходит и несколько секунд смотрит на младшего, прежде чем внезапно обхватить его руками и приподнять. И это действительно должно быть нелепо для двух взрослых людей, но почему-то — нет; и Уилл ловит себя на том, что смеётся в той игривой, счастливой манере, которую он никогда по-настоящему не ассоциировал с самим собой.       — Я буду предельно осторожен, — голос мужчины звучит немного приглушённо из-за того, что его лицо прижато к волосам Уилла. — Но только если ты пообещаешь поступить также — не покидать дом.       — Уже сутки прошли. Не думаю, что что-то от течки осталось.       — Запах, — твёрдо. — Ещё дня будет достаточно. Максимум двух.       Уилл отвечает не сразу, и Ганнибал начинает усиливать хватку.       — Ладно, прекрасно, — трудно сказать, угрожал ли терапевт или нет. — Останусь дома. Если тебя это осчастливит.       — Безмерно осчастливит, — с обычным невозмутимым видом. — А также избавит от необходимости беспокоиться о твоём благополучии, пока меня не будет.       Уилл слабо вздыхает, после вылезает из его рук и прочищает горло, прежде чем неловко посмотреть на мужчину: правда в том, что ему хочется узнать, вернётся ли Лектер сюда после работы, и младший отчаянно пытается придумать, как получить подтверждение или отказ, но не стать смущённым комком нужды и привязанности. Ганнибал ловит его взгляд и мысли:              — Мне захватить что-нибудь с собой?              «Только себя», думает Уилл. Такую слякоть вслух не сказать, потому мальчик улыбается, давая понять, что вопрос его устроил. После происходит небольшое безумство, когда Грэм хочет создать напоминание о себе, когда они разделены, — он берёт свой белый шарф, что лежал на столе, и завязывает на шее доктора. Идея ужасная (мозг уже кричит об этом, обзывая его ёбанным отвратительным дураком), но сейчас уже поздно, и у Уилл нет выбора, как завершить начатое. Шарф правда не из лучших, коричневый и волосатый, словно какого-то Пушистика пустили в расход, такую вещь обычно Ганнибал бы согласился взять лишь щипцами или в перчатках, но вопреки ожиданиям он не выглядит недовольным или раздражённым, а просто укладывает кисти на запястья Уилла, дабы помочь ему завязать аксессуар с улыбкой, что вдруг мягче и нежнее других.       — Спасибо, Уилл. Очень заботливо с твоей стороны.       — Без проблем, — улыбается небрежно-неопределённо, хотя в глубине души Уилл не может отделаться от мысли, что Лектеру, похоже, не стоит поощрять его; ещё несколько таких утр, и Уилл, возможно, сделает что-то действительно ужасное, например, упакует его ланч с маленькими любовными записками внутри. Теперь он съёживается при мысли и нарочито добавляет: — У тебя есть шанс взять ещё выходных?       — Мх-м. И я бы хотел — очень хотел, — только у меня есть несколько дел, требующих внимания. Более того, вижу, что тебе нужно немного времени наедине с собой.       Уилл чувствует, что слегка краснеет, обеспокоенный тем, что всё чересчур очевидно, и в то же время тронутый и благодарный за то, что старший достаточно чувствителен к его настроениям, чтобы распознать его потребность в одиночестве.       — Да. Ничего личного. Просто…       — Ты ценишь собственное пространство, — лениво поглаживая край шарфа длинными пальцами, будто тот жив и нуждается во внимании. — Я понимаю, Уилл; тебе не нужно ничего объяснять. На самом деле я польщён, что ты вытерпел моё пребывание в твоём доме так долго.       — Я не просто терпел тебя, — твёрдо. — Я рад тебе.       Терапевт повторно улыбается, после подаётся вперёд и обнимает любовника крепче, чем раньше, и последний тоже улыбается, удовлетворённо откликаясь на прикосновение.       — Я вернусь, как только смогу, — Ганнибал добавляет, прижимаясь щекой к макушке Уилла. — Будь уверен, ты всё время будешь в моих мыслях. Это довольно нелепо; я ещё даже не уехал, а уже ловлю себя на том, что скучаю по тебе.       Уилл хочет сказать, что чувствует то же самое, но обеспокоен тем, что это подтолкнёт их опасно близко к превращению в пару сентиментальных старых ублюдков, потому молча даёт Ганнибалу знать всё, проводя ладонями по его спине. После он стоит в дверях с одеялом на плечах и отмахивается, в то время как старший оборачивается и смотрит в заднее окно такси с напряжением, которое, вероятно, должно нервировать, но почему-то вместо этого вселяет уверенность. Уилл стоит и пялится, пока такси не исчезает из виду, поправляет одеяло на плечах, прежде чем слегка подпрыгнуть, когда в кармане с громким писком зазвонил телефон. Вытаскивая, он видит сообщение от Ганнибала:       

Зайди внутрь.

      Уилл знает, что впереди несколько часов гордого одиночества, и ирония ясна как день, в том, что после бесконечных жалоб на усталость, она улетучилась, отдавая его в руки кучи свободного времени и безделья. Мысленно он перечисляет виды деятельности, которыми занимаются люди дома (вывод: скучно и бессмысленно), после раздражённо гуляет по комнате, стараясь не смотреть на часы, ибо в курсе, что прошло не больше десяти минут.       — Хотел быть один, — вслух, что правда, ведь Грэм правда хотел. Нынешнее беспокойство даже не имеет никакого смысла.       Он возвращается на кухню, дабы сварить себе кофе, не от сильного желания, а просто чтобы время убить, стоит и ждёт, пока вода не закипит, сгибая пальцы босых ног, ведь плитка пола довольно холодная. Несколько книг доктора покоятся на столе аккуратной стопкой, и парень лениво листает их, пока ждёт, восхищаясь тем, какими величественными и великолепными они умудряются казаться среди гораздо более обыденных вещей Уилла. Это книги того сорта, которые ожидаемо увидеть в университетской библиотеке: в основном, в кожаных переплатах с тиснёными длинными названиями на незнакомых языках, и Уилл нежно проводит указательным пальцем по обложкам, думая о том, как приятно видеть их. Сама мысль, в свою очередь, вызывает соблазн развить идею немного дальше и начать размышлять о том, как здорово было бы видеть в доме больше вещей Ганнибала: разбросанных повсюду и сливающихся с его собственными в удобном пространстве.       «Сливающихся, но не слитых», поправив себя, ибо ожидать, что Лектер переедет к нему, глупо. Хотя идея об этом крайне привлекательна. Например, пальто Ганнибала, плотно накинутое поверх пальто Уилла, висело бы на одном крючке, или их куртки занимали одно место в шкафу; или даже что-то такое простое, как набор запонок, часов и мелочи, сваленных кучей на комоде. Они могут небрежно одалживать вещи друг друга, без спроса; и у Уилла возникает краткий, но приятный образ Ганнибала, пользующегося его бритвами или шампунем, потому что он не может найти свой собственный, или Уилла, кто первым делом хватает одну из рубашек старшего утром, а затем носит её весь день, и только они двое знают о подмене. Здесь столько очарования, что агент погружается в мысль целиком, всяко, несколько часов свободного времени, и было бы неплохо создать больше пространства, соблазняя доктора воспользоваться им и оставить тут побольше своих вещей. Уилл берётся за задачу, которую откладывал вечность — разобрать коробки из старого дома, что ныне сложены в его спальне в беспорядочной куче, где пялились с места, как он переехал сюда. Причины, побудившие прибраться, заставляют его чувствовать себя самонадеянным и слегка глуповатым, хотя теперь, когда мысль пришла в голову, избавиться от неё почти невозможно. Кроме того, это не только из-за Ганнибала. Не то чтобы это не необходимо.              — Я правда собирался сделать это вечность, — оправдываясь перед одной из собак, и та одаривает его долгим скорбным взглядом в ответ, словно есть занятия дерьмовей. Мужчина громко вздыхает, заваривает кофе, выпивает его, заваривает новый и тоже выпивает, пялится на стопку книг, после мирится с неизбежным и смущённо плетётся наверх.       Коробки, о которых идёт речь, полны реликвий, которые практически являются наследством от отца, когда он прибирался в родном доме, и, разбирая их сейчас, у шатена возникает странное ощущение, что он копается в прошлом как археолог: палимпсест его бывшего «я», разложены по запылённым слоям разной давности, что имеют разный срок, становясь все старше и старше, пока он не найдёт фотографии с выпускного в колледже или школьный дневник, а затем его коллекция открыток с восьмого класса и пакет с конструкцией Лего, который вообще можно датировать в детский сад, что Уилл даже не помнит, что у него вообще это было. Он наполовину надеется, что найдёт фотографию матери, чтобы добавить её в одинокую рамку, хотя фотографий вообще немного, и они довольно ограничены по содержанию, где изображён только он, например, в школе, где он получает аттестат. Директору он никогда не нравился, и, глядя на фото, можно заметить явную гримасу раздражения на лице старого ублюдка. Уилл слегка ухмыляется, бросает фотографию в стопку справа от себя, прежде чем добавить туда же дневник, а после, и диплом. Таких куч аж три — одна для мусора, одна для благотворительных пожертвований и одна для хранения, при этом большая часть содержимого отправляется в первую кучу, немного — во вторую, а в третьей пока совсем ничего.       Уилл, наконец, добирается до дна последней коробки и собирается поздравить себя с хорошо проделанной работой, когда вытаскивает последний предмет и обнаруживает, что делает паузу в процессе выкладывания его в кучу мусора. Вещь сама по себе не особо интересна: просто древняя книга с загнутыми углами под названием «Вельветовый кролик» с водянистыми следами от разрывов на корешке, там, где его отец однажды пролил на неё кофе. Тем не менее, в сочетании с печальной ностальгией, вызванной остальными коробками, её вид вызывает у Уилла лёгкую боль, что он не может сразу распознать. Это глупо, ведь книга не содержит грустных воспоминаний; совсем наоборот, ибо он помнит, как любил ту в детстве. Он медленно открывает её, чтобы проверить, где написал своё имя на форзаце, слегка улыбаясь тому, как он использовал полное «Уильям», а не «Уилл», в очевидном приступе инфантильного самомнения. Книга была подарком от какого-то отсутствующего родственника его матери, кто, по-видимому, не мог понять, что маленький мальчик, увлечённый рыбалкой и футболом, вряд ли получит большое удовлетворение от детских сказок, опубликованных в 1922 году. «Для чего, чёрт, она тебе это прислала?», с отвращением спросил его отец. «Это типично для Джини: она никогда не думает…» Только в том случае его отец ошибся, потому что Уилл, романтик с богатым воображением и чрезвычайно очарованный идеей оживающих игрушек, полюбил книгу; требовал, дабы читать вслух снова и снова, пока он не выучил её наизусть, пока наконец не перерос её, и простые слова и картинки не потеряли свою привлекательность. В то время энтузиазм был вызван не чем иным, как историей на буквальном уровне, но сейчас, оглядываясь назад, его увлечение кажется пророческим: будто сам ребёнок каким-то образом знал, насколько актуальными станут темы уязвимости и аутентичности, когда станет взрослым. Снова взяв книгу в руки, он начинает листать, пока не доходит до раздела, который начал всплывать в его памяти, замедляя бег глаз по нежным акварелям в эдвардианском стиле, изображающим игрушечного кролика и лошадку.       — Реальность — это не то, как ты создан. Это то, что происходит с тобой. Когда ребёнок любит тебя долго-долго не просто для того, чтобы поиграть, а по-настоящему, тогда ты становишься Настоящим.       — Тебе больно?       — Иногда. Когда ты настоящий, ты не возражаешь, когда тебе причиняют боль.       — Это происходит всё сразу, словно тебя заводят, или постепенно?       — Это происходит не сразу. Процесс. Уходит много времени. Вот почему это не часто случается с людьми, кто легко ломаются, или имеют острые края, или за которыми нужно бережно ухаживать. Как правило, к тому времени, когда станешь Настоящим, большая часть твоих волос облетает, глаза выпадают, суставы болтаются, и ты становишься очень потрёпанным. Но всё это не имеет никакого значения, потому что, став Настоящим, ты не можешь быть уродливым, разве что для людей, которые этого не понимают.       Уилл хмурится про себя, затем резко захлопывает книгу и швыряет её на пол. Он кажется раздражённым и нетерпеливым, не говоря уже о лёгком смущении из-за того, что обратил внимание на что-то столь тривиальное. И всё же, даже отбрасывая вещи в сторону, агент знает, что сам жест — не более чем попытка скрыть щемящую печаль, которая сейчас сильнее, чем когда-либо; и которая, как он наконец понимает, исходит от чувства печали за своё детское «я». Ребёнок, который любил книжки с картинками настолько, что написал в них своё имя, и верил, что игрушки могут ожить, если любить их достаточно сильно; и кто улыбался, а иногда даже смеялся, и всё это время понятия не имел, что ему суждено закончить жизнь в одиноком доме у чёрта на куличках с коллекцией разбитых зеркал, Темными Отражениями и разумом, что изо дня в день ломает себя в поисках монстров. Потому как, глядя сейчас на груду старых вещей, невозможно не придать им совершенно другой смысл и не задаться вопросом, было ли там тоже Отражение и принадлежат ли они ему в такой же степени, как Уиллу. Неужели Отражение всё это время оставалось в тени? Было ли оно там, читая сборники рассказов и получая награды от директора, всё это время мечтая о том, когда настанет его момент и оно будет стоять, торжествующее, в азарте убийства, с бледным лицом и устрашающе блестящими глазами? Неужели Уилл ждал этого всю жизнь?       Уилл громко вздыхает, измученный и подавленный, охваченный чем-то немного похожим на скорбь: реквием по человеку, которого на самом деле никогда не было. Затем у него возникает краткий, беспомощный порыв выкрикнуть это: «Что со мной случилось? Куда я делся?», и, вероятно, поступил бы так же, если бы не знание того, что никто не смог бы ответить; и что человек, способный ответить меньше всего, —он сам. В любом случае, не то, чтобы мораль книги не была полной чушью. Уилл никогда не хотел обнимать свои разболтанные суставы или потёртый мех, и идея о том, что такие недостатки могут быть устранены любовью к себе и принятием со стороны других людей, кажется одновременно слащавой и слегка смехотворной… Хотя, авторка была права, когда заявила, что это причиняет боль. Как вообще возможно представить, что кто-то другой принимает тебя, когда ты не можешь вынести принятия и переживания самого себя?       — Реальность — это не то, чем ты являешься, это то, чем ты становишься, — бормочет Уилл себе под нос. Внезапно почувствовав неловкость, он резко встаёт на ноги, кладёт книгу на кучу мусора и закрывает за собой дверь.       \\\       Следующие несколько часов Уилл бродит по дому, чувствуя нервозность и беспокойство; и хотя неловко признаваться, он знает, что нетерпение исходит от ожидания возвращения Ганнибала и жизни в дом. Временная потеря способности довольствоваться самим собой выбивает Уилла из колеи и заставляет его чувствовать раздражение, но точно также осознание того, что он скучает по старшему, слишком очевидно, чтобы его отрицать. Слегка съёжившись, он возвращается в спальню и находит одну из рубашек Ганнибала там, где она висит на стуле, чтобы надеть её поверх своей, затем снова спускается вниз, чувствуя себя ещё более застенчивым, чем раньше. Длительный эффект гормонов течки, несомненно, частично ответственен, но Грэм также знает, что дело не только в них. Эмоциональный резонанс от потребности в докторе сам по себе достаточно силен, дабы заставить Уилла обдумывать это с растущим чувством напряжения, поскольку впечатления последних нескольких дней сочетаются с его пьянящей реакцией на содержимое коробок, от чего перехватывает дыхание. Звук отрывистого стаккато разносится в пустом воздухе, и Уилл ещё несколько секунд ходит туда-обратно, прежде чем, наконец, сесть за стол и достать дневник из запертого ящика. Он давно им не пользовался, и тот уже кажется непривычным, но он все равно достаёт его, затем несколько секунд сидит в молчаливом созерцании, прежде чем взять ручку и начать писать.       Дорогой Ты       Итак, я мало что помню о последних нескольких днях; по крайней мере, не в общепринятом смысле. Я не помню точно, что мы делали, или моё поведение, или что ты мог сказать, или как я мог отреагировать… Но я определенно помню, что чувствовал. Вот почему я пишу тебе сейчас. Хочу рассказать тебе то, что помню.       Дело было вот в чём.       

~

      Я помню чувство, что мы как будто слились воедино; будто моё тело было твоим. Как будто я был тобой, а ты был мной.       Помню, что я не рассматривал то, что мы делали, как секс, или вязку, или занятия любовью, и что я не определял тебя как альфу, или потенциальную пару, или себя как омегу. Мне не нужно было это, поскольку ни один из этих ярлыков больше не имел значения. Я просто определил себя как тебя, а тебя как меня.       Я помню, что на короткий промежуток времени мы были уже не двумя людьми, а одним целым. Мы были двумя половинками одного целого, неразрывным атомом, и я больше не знал, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. В тот единственный момент я почувствовал, что мог бы слиться с тобой, если бы такое было возможно.       Что, если бы это было возможно… Я бы это сделал.       

~

      Это много, не так ли? Много воспоминаний с множеством чувств внутри. Думаю, большинство людей сказали бы, что во всем виновата течка, и, возможно, так оно и есть; по крайней мере, частично. Конечно, сейчас я чувствую себя намного спокойнее. Менее бешеным и пылким. Меньше похоже на то, что я хочу войти в тебя. Потому что тогда я действительно это сделал, и это то, что я помню ярче остального. Я не просто желал тебя, а чувствовал, что хочу быть тобой. Чувствовал, что единственный способ быть достаточно близко к тебе — это забраться в твоё тело и носить его как своё собственное.       Дорогой Ты, нет подходящих слов, чтобы описать, насколько это дезориентирует, и теперь я собираюсь рассказать, почему. Сегодня утром я нашёл книгу: старую, глупую детскую книжку, о существовании которой забыл, но она напомнила мне об идее, что люди могут по-настоящему взаимодействовать с кем-то другим только тогда, когда они приняли своё собственное несовершенство. Что это помогает им чувствовать себя «настоящими». Это заставило меня понять, насколько уязвимым становится человек, когда он становится слишком близок с кем-то другим, ведь если Другой человек способен сделать тебя счастливым, значит, что у него есть сила причинить тебе боль. Но это также заставило меня осознать кое-что ещё: что страстное желание быть рядом с тобой проистекало из того, как я воспринимал тебя в течение последних нескольких дней как расширение самого себя. Всё равно что смотреть в одно из тех разбитых зеркал в коридоре. Я, но не я: потому что, когда я смотрел на тебя, я видел себя смотрящим в ответ. Ты был как моё Тёмное Отражение, и ты владел этим и принимал полностью, что я чувствовал, что могу любить тебя за это.       Я чувствовал, что единственный способ познать себя — узнать тебя.       Дело в том, что тебе нужно понять, что я привык к тому, что на меня смотрят — особенно альфы, — но не к тому, что меня по-настоящему видят. Ты видишь меня, да? И я начинаю видеть тебя.       Я вижу тьму в тебе.       Но даже более того… Я вижу, как это отражает тьму во мне.       \\\       Изложение внутреннего конфликта в такой грубой, без цензуры форме означает, что Уилл полностью ожидает ухудшения самочувствия после открытого секрета. Он ожидает этого настолько сильно, что начинает активно отказываться прекращать писать, скорее, боится того, что ему придётся закончить, и столкнуться с последствиями того, что он выразил. Но как только парень, наконец, откладывает ручку, не требуется много времени, чтобы понять, что всё совсем наоборот, и вместо того, чтобы испытывать какой-либо новый страх или сомнения, он испытывает чувство завершённости, которое заставляет его чувствовать себя намного спокойнее и более принимающим, чем полчаса назад. Конечно, спокойствие не меняет того факта, что информация выбивает из колеи — или что само спокойствие возникает вопреки записи в дневнике, а не из-за неё даже, и всё же, несомненно, есть что-то успокаивающее в том, чтобы признаться. Такое обращение к своим чувствам, по-видимому, является средством временного изгнания из них дьявола, вплоть до того, что, запирая дневник обратно в ящик стола, Уилл чувствует, что запирает свои тревоги вместе с ним, где они могут оставаться ограниченными до тех пор, пока не придёт время вынуть их и изучить снова. «Что есть, то есть», думает Уилл с неким оцепенелым приятием. Кроме того, это не обязательно то, с чем ему всегда придётся сталкиваться в одиночку.       Ганнибал вряд ли вернётся ещё несколько часов, поэтому Уилл отодвигает стул, поднимается наверх, где накладывает вето на душ в пользу долгой неторопливой ванны, осматривая свои разнообразные синяки и царапины и задаваясь вопросом, похожа ли коллекция ран у самого Ганнибала. Затем он застилает кровать свежими простынями и убирает настольную лампу со стола со своей стороны, прежде чем начать планировать, как они могли бы провести вечер, когда старший вернётся домой (и осмелится ли Уилл попытаться приготовить ужин для них обоих, или это слишком эпичное упражнение в публичном унижении, учитывая, для кого он будет готовить), когда ему внезапно приходит в голову, что он думает о возвращении Ганнибала как о «возвращении домой», а не как о «возвращении», будто он живёт здесь постоянно, и дом — его убежище, также, как и у Уилла. Как идея, это не такая уж неприятная, хотя она неизбежно заставляет названного подталкивать её к логическому завершению и гадать, что, чёрт возьми, скажет Эндрю, когда узнает о последних нескольких днях. Потому что, конечно, в какой-то момент он почти наверняка узнает.       Уилл хмурится, затем несколько секунд покусывает ноготь большого пальца, молча обдумывая. Эндрю получил письмо в пятницу и, несомненно, с тех пор разговаривал по телефону со своим адвокатом. М-р… Как звали того мужчину? Одна из тех марок с Глубокого Юга, что звучали как пудра для лица, продаваемая в бледно-розовых упаковках, или пирожные со слишком большим количеством крема. Ах да, Лафайет¹. М-р Лафайет, адвокат; холодный седовласый альфа с необычайно белыми манжетами рубашки, полным ртом блестящих зубов, больших и квадратных, как надгробия, и кто был раздражающе склонен к короткому лающему смеху, похожему на собачий кашель в конуре. Уилл помнит его довольно хорошо, ведь он написал заявление об опеке от имени Эндрю в то время, которое, вероятно, до сих пор считается одним из самых унизительных часов в жизни Уилла. М-р Лафайет был каким-то старым другом (ударение на старом… Сморщенном подонке) семьи Эндрю и всё это время ласково называл Эндрю «сынок», полностью игнорируя Уилла, будто он был всего лишь одним из приспособлений офиса и имел не больше практического значения, чем коллекция юридических обзоров в книжном шкафу или дурацкая лампа в центре его стола со стеклом от Тиффани.              — Сколько ему лет? — спросил он Эндрю. — Он хочет получать пособие? Проходил ли он медицинское обследование? Есть ли у него родственники, которые имеют на него права? — Уилл почти сразу потерял терпение и начал громко отвечать на вопросы от своего имени, после чего Эндрю рассмеялся и обменялся весёлым взглядом с м-ром Лафайетом, словно Уилл был восхитительно дерзким домашним животным, которое только что исполнило какой-то трюк. — Вы хотели что-то сказать мне, молодой человек? — Наконец спросил м-р Лафайет, глядя на парня поверх очков; и он открыл рот, чтобы точно сказать, что хочется, когда Эндрю предупреждающе положил руку ему на плечо, и Уилл был неохотно вынужден снова замолчать, фантазируя о том, как найдёт этой ёбаной отвратительной лампе хорошее применение, дав им обоим пару хороших затрещин всем стеклом от Тиффани.              Думая об этом сейчас, Уилл чувствует, как его кровь начинает закипать — бурлящий котёл несправедливости и возмущения, хотя, по крайней мере, тот факт, что м-р Лафайет так безнадёжно старомоден и оторван от жизни, должен говорить Уиллу в пользу. Трудно представить, что он может сравниться с Элизабет Льюис, с её Нью-Йоркским акцентом и резковатым поведением, кто, как известно, бесплатно берётся за сложные дела, в которых, по мнению других юристов, невозможно выиграть, и кто регулярно публикует в национальных газетах яростные статьи о варварском обращении с омегами…       Уилл как раз раздумывает, не позвонить ли полоумной секретарше, дабы проверить, получил ли Эндрю письмо, как планировалось, когда внезапно его размышления резко и шокирующе нарушаются шумом снаружи, что без предупреждения прорезает тишину и заставляет его автоматически напрячься, прежде чем полностью застыть. Грохот был бы тише, чем обычно, из-за приглушающего эффекта снега, но острые уши парня всё равно его улавливают; и неожиданность этого, а также отсутствие какой-либо очевидной причины, сразу же заставляют забеспокоиться. Быстро отодвинув стул, он подходит к окну и прячется за плотной тканью штор, чтобы вглядеться в быстро сгущающийся мрак. Сначала вообще ничего не видно, кроме свернувшихся лужиц тени и мерцающего серебра свежевыпавшего снега, но затем он вглядывается немного пристальнее и внезапно снова весь напрягается, когда его внимание привлекает мимолётное движение в углу. Разнообразные тени все ещё скользят по двору жутким перекрестьем тончайшего черного цвета, но, хотя они ни в коем случае не различимы, Уилл увидел достаточно, чтобы убедиться, что одна конкретная тень начала уплотняться, отделяясь от других, и медленно, но верно — почти мучительно — превращается в человеческую фигуру.       Он резко выдыхает, переводя дыхание, когда один за другим чувствует, как каждый волосок на затылке встаёт дыбом. Грэм почти не двигается и не издаёт ни звука; и хотя невозможно, чтобы существо во дворе услышало его, черное пространство, где должно было быть лицо, все равно внезапно резко подёргивается, будто оно увидело Уилла в его укрытии и теперь смотрит прямо на него. То, как он резко дёргается вперёд, делает движение таким бессвязным и ползучим, что в тусклом зимнем свете оно похоже на гигантское насекомое, и Уилл снова переводит дыхание со вздохом гнева, таким тихим, что почти шипит. Забыв наставления Ганнибала о том, что никуда не выходить, он бежит к входной двери, после остановится, и возвращается, чтобы схватить ближайшее и наиболее эффективное оружие, которое можно быстро смастерить: большой нож для стейка, что лежит на кухонном столе там, где Ганнибал оставил его после приготовления вчерашнего ужина. Рукоять на ощупь твёрдая, а лезвие выглядит сверкающим и смертоносным благодаря гладкому серебряному отливу; и Уилл хватается за него, а затем снова бежит к входной двери, все это время смутно осознавая, насколько отличается его реакция от той, когда он впервые подумал, что увидел незнакомца, крадущегося по двору. Ведь тогда он был напуган и сбит с толку, а теперь его переполняет жгучее чувство возмущения, яростное и волнующее, и он ничего так не хочет, как выследить фигуру, наброситься на неё и растерзать на куски в снегу. Пробегая по коридору, он мельком замечает разбитое стекло в зеркале, только теперь рама выглядит такой же пустой, как зияющие глазницы черепа. Там больше не живёт Тёмное Отражение; оно покинуло свой пост. «Ускользнуло», в отчаянии думает Уилл. «Исчезло».       На улице снова пошёл снег. Хлопья сыплются на голову Уилла, как серебряный звон, оседая на лице и ресницах с ледяным привкусом, таким острым, что их укус ощущается скорее горячим, чем холодным. Из-за его толщины пейзаж кажется оцепенелым и подавленным, сводя его к ряду грубых очертаний и тупых краёв, как лицо без черт, и ничего, кроме простора блестящей белой кожи. Другой звук заставляет его снова напрячься, прежде чем он понимает, что это всего лишь безжалостно скорбное карканье-карканье из «Убийства ворон», когда они скользят по небу, как капли смолы, танцуя и кружась на ветру на манер ведьм на бурном шабаше. Уилл втягивает воздух, все мышцы напряжены, каждый нерв тоже и покалывает от смеси холода и адреналина, когда он медленно начинает поворачивать голову из стороны в сторону, будто нюхает воздух. Слева: ворота и задохнувшиеся останки его машины, тонущие в снегу. Справа: пустые поля, голые деревья и стая ворон. Но от самой фигуры вообще ничего не осталось.       Тихо выругавшись себе под нос, Уилл теперь крепче сжимает нож и ещё раз неспешно осматривается по сторонам. Едва ли кажется возможным, что фигура могла просто исчезнуть с той же жуткой эффективностью, что и раньше; но её не видно и не слышно, и Уилл вынужден задаться вопросом — также как и раньше — не померещилось ли ему и был ли там кто-то. Снег достаточно взметён от его собственных шагов и шагов Ганнибала, чтобы невозможно было обнаружить какие-либо новые следы, и всё же так трудно избавиться от первоначального впечатления, что по двору что-то крадётся. Уилл слышит свой пульс в ушах и рёв крови, и когда он во второй раз крепче сжимает нож, он понимает, что думает о том, что призрачный злоумышленник каким-то образом связан с Эндрю. Другой частный детектив приезжает, чтобы попытаться совершить похищение, или даже сам Эндрю… Он знает это, также как знает, что его хватка на рукоятке ножа начала сжиматься ещё сильнее при мысли.       Среди всей этой тишины теперь раздаётся другой звук. Он доносится откуда-то слева от Уилла и начинается слабо и постепенно становится громче и громче: мягкий булькающий звук, низкий и жуткий, который мог бы почти сойти за смех, если бы не то, как завывание ветра искажает его до неузнаваемости, отличая от всего, что может быть произведено человеком. Снежная буря сильно дезориентирует Уилла, словно он задыхается в замёрзших осколках, и это означает, что двор сюрреалистическим образом превратился во что-то, что кажется огромным по размеру, оставаясь при этом душным и вызывающим клаустрофобию маленьким по масштабу: миниатюрную арктическую пустошь с самим Уиллом в роли одинокого первопроходца.       Рядом со своими ногами он видит, что поленница дров опрокинута, и когда он наклоняется, чтобы осмотреть, особенно сильный порыв ветра пронзает его насквозь, как складной нож — как его собственный нож или даже один из ножей Скульптора. Обескураженный отсутствием прогресса, Уилл выпрямляется, затем проводит последнюю, разочарованную проверку двора, прежде чем быть неохотно вынужденным признать, что даже если там кто-то и был, то он, должно быть, уже давно ушёл. Развернувшись, начинает отступать в сторону безопасного дома, дабы найти что-нибудь более осязаемое, чем замёрзшая чернота; и, делая это, совершенно упускает из виду алые пятна на снегу, которые ведут к блестящей куче, такой же склизкой и алой, и выглядит так, как будто когда-то, давным-давно, она исходила от чего-то живого. Но внимание Уилла сосредоточено на поиске чего-то большого и живого, а не частичных останков чего-то мёртвого, и поэтому он этого не видит; точно так же, как он не замечает маленькую белую визитную карточку, привязанную к топорику на вершине кучи дров. Ещё нескольких секунд было бы достаточно, чтобы заметить это, но теперь оно остаётся там, где находится в одиночестве и нетронутом состоянии; ему суждено быть обнаруженным в другой момент, и оно тщательно обёрнуто ламинатом, чтобы защитить его от непогоды и сохранить сообщение, написанное в центре тем же паучьим почерком, что и все остальные: Поймай меня, когда сможешь, м-р Грэм.       И там, с другой стороны: Жди меня.