Браслет прядей вокруг кости моя

      Вернувшись внутрь, Уилл придвигает стул к камину и начинает пристально пялиться на колыхающееся пламя, одновременно пытаясь успокоиться, что никого кроме него во дворе нет. Иначе бы, наверняка, злоумышленник оставил бы какие-то намёки на визит; шум двигателя, следы на снегу, хотя, от всего стресса, Уилл уверен, он бы сам придумать нападавшего.       Но логика работает наперекор, и отсутствие улик сильнее нервирует, кажется зловещим даже, словно его преследует мифическая ересь, призрак, кого не поймать. В итоге, шатен становится настриженным и сфокусированным следующие часы, постоянно поглядывая из двери и окон, чаще с каждым часом. Как отголоски ОКР, сессия, от которой нет прока, но есть зависимость, странное сочетания облегчения и разочарования, — хотя, сколько не смотрит, во дворе тишина.       К половине седьмого Уилл вынужден признать, что нескончаемая слежка утомительна, как и попытки убедить себя, что никого там нет и не было: только вот, паранойя — штука едкая, и на каждый аргумент, как отсутствие следов и звуков, есть иная гипотеза, кто-то мог заглянуть чисто, чтобы поиздеваться над жильцом, послоняться без дела по частной территории. Уилл обычно всегда слушал свои инстинкты, и, если отбросить паранойю, отказываться от бдительности совсем, идея глупая. Он соглашается сам с собой, что теперь всегда будет иметь пистолет дома, а не в офисе, после повторно проверяет замки каждой двери.       С момента их установки прошло мало времени, и ныне замки облупились и покрылись пятнами, но он живо помнит, как покупал и устанавливал их, когда только переехал. Стандартные модели из местного хозяйственного магазина показались недостаточно хорошими, и в итоге он поехал в специализированную охранную компанию в Вашингтоне, где владелец разложил различные модели на прилавке, как разносчик, выставляющий свой товар. «Засов из литого под давлением цинка, стойкий к взламыванию», провозгласила женщина с явной профессиональной гордостью. «Никто не проскользнёт через этих малышей. Остановят любого грабителя в мире». И Уилл втайне хотел спросить, могут ли они также не допускать альф; особенно могущественных, богатых, собственнических, с катастрофической обидой на Грэма в одной руке и контрактом собственности в другой.       Конечно, мальчик не от всех альф шугается — Ганнибал как раз должен вернуться с минуты на минуту, что немедленно поднимает настроение агенту, а слежку он сменяет на наблюдение за дорогой. Вид из гостиной слишком завален снегом, чтобы что-то разглядеть, потому он высовывается из окна спальни, ожидая увидеть машину Лектера; затем немедленно сбегает вниз и за дверь, дабы встретить его, как только увидит блеск фар, хотя на полпути ему приходит в голову, что это может быть немного чересчур буйно (особенно потому, что все собаки понимают неправильно и тоже выбегают, как пушистое цунами). Только Ганнибал, кажется, не возражает, когда его приветствуют таким недостойным образом, одаривая одной из своих редких искренних улыбок, прежде чем заключить младшего в объятия. После он приоткрывает рот Уилла языком и целует его снова, и снова, и снова пока у Уилла не немного закружиться голова, так что приходится отстраниться, уткнуться лицом в грудь терапевта и пробормотать «привет» в ворот его пальто.              — Здравствуй, — проводя щекой по локонам. — Какой очаровательный приём.       Очевидно, утром он был у себя дома и переоделся, судя по более тёплому пальто, как и кожаному чемодану на пассажирском сидении, что обнадёживает Уилла, ведь так Ганнибал останется здесь на несколько дней. Ещё лучше от того, что он не менял шарфа, что выглядит неуместным над дорогим пальто.              — Не уверен, что очаровательный — подходящее слово, — добавляет Уилл, наконец выпутываясь.              — Нет? Имеется вариант лучше?              — А то, — Ганнибал вопросительно поднимает бровь. — Чрезмерный.              — Таков твой выбор. Хотя, я останусь верным себе, ведь ты чрезмерно очарователен, особенно потому, что сам не осознаёшь насколько. — Уилл слегка закатывает глаза, и Ганнибал откидывает правую руку назад, снова улыбается и кладёт руку на чужое плечо, чтобы последовать за ним в дом. — Тебе очень идёт, — снимая пальто и впервые увидев парня при свете из кухни. Уилл тут же выглядит смущённым, и терапевт указывает на него и добавляет: — Моя рубашка.              Уилл сразу же чувствует, что краснеет, поэтому отворачивается и делает вид, что занят приготовлением кофе, дабы мужчина не заметил и не догадался.              — Точняк, — внутренне проклиная себя за то, что забыл снять её. — Извини. Я был, эм… Мне было холодно.              — Прекрасно. Мне нравится видеть тебя в ней.              Он одаривает Уилла долгим неторопливым взглядом, что предполагает, что уже точно выяснил истинную причину, почему младший в его рубашке, следовательно, Уилла неизбежно будут допрашивать, но вдруг, он оказывается в милосердии доктора и тот не настаивает. Сейчас Ганнибал кажется гораздо более расслабленным, чем привычно, что приводит к спокойному вечеру, готовке еды и беседе, кто как провёл день.              — Крайне утомительный день для меня, — нарезая говядину кубиками с пугающей скоростью. — Пресса в бешенстве из-за того, что Скульптор все ещё на свободе. Помнишь, я предположил, что Джек однажды придёт ко мне в кабинет и сядет, спрятав голову в руках? Что ж, сегодня днём он был чрезвычайно близок к осуществлению гипотезы.              — Кажется, что тот разговор очень старый, — Уилл парирует довольно мечтательно. — С тех пор столько всего произошло. В ту ночь, когда ты делал мне массаж, не так ли? И постоянно призывал каких-то Уиллов.              — О да, где есть Уилл, там есть и выход. Чем больше Уиллов, тем радостнее жить. — останавливается, потом снова начинает улыбаться. — Что, конечно, является ошибкой рассуждения, поскольку существует много Уиллов, но я заинтересован единственным.              — Полагаю, одного более чем достаточно.              — То, что ты говорил раньше. Так получилось, что я согласен, хотя подозреваю, что по совсем другим причинам.       Ганнибал замолкает, а слушателю неловко просить обоснования, потому он возвращается к ящику с инструментами, пугаясь с «уф!», когда мужчина внезапно появляется из-за его спины и поднимает за талию. Уилл хихикает, подаваясь вперёд, чтобы не упасть и не потерять равновесие.              — Попался.              — Похоже на то, — Ганнибал отвечает, протягивая руку, чтобы вернуть очки Уилла на место. — Очень коварный ход; какой же ты маленький негодяй.              — Какой же ты слабак. В любом случае, тебе это нравится, лжец. — опускает лицо, пока не сможет прижаться к изгибу плеча Ганнибала, затем обнимает его за шею. — Я скучал по тебе сегодня.              — Вкусно. Я тоже скучал.              — И даже думал обо мне?              — Постоянно.              — Выкладывай.              — Полагаю, ты ожидаешь, что я опишу что-то глубокое или философское, но, боюсь, тебе суждено разочароваться. Я удивил себя, показав, что веду себя невероятно заурядно, совсем как нормальный человек. — Он делает паузу, хмурится, произнеся слово «нормальный» таким тоном, что большинство людей приберегли бы для слов «геноцид», «Гуантанамо» или «генитальные бородавки». — Я был озабочен тем, как сильно хотел тебя увидеть, после чего начал задаваться вопросом, хорошо ли ты поел и чем тебя накормить, когда я вернусь домой. И после этого, я потратил впустую много времени, представляя различные вещи, которые ты мог бы делать — и в тот момент я посчитал себя проигравшим.              — Значит, всё это время, пока ты сидишь с видом превосходства, на самом деле ты думаешь о том же дерьме, что и все мы? — прокладывая поцелуями дорожку вдоль челюсти Ганнибала. — Слабак и мошенник. Что бы сказал Джек?              — Он бы сказал, что я был подавлен Уиллом.              — И чем бы ты откупился?              — Согласием. Тогда, без сомнения, я бы потратил дюжину минут, воспевая твою уникальность и обворожительность, пока он бы не сбежал. — Уилл улыбается, явно довольный, и Ганнибал тоже улыбается, затем поднимает руку, дабы убрать кудри с синих глаз. — Знаешь, я говорил правду, ты очарователен. Думаю, что ты очарователен и сейчас; ты мне нравишься таким. Хочешь знать, почему?              — Почему?       — Ты ведёшь себя игриво, — с явным удовлетворением. Немного наклонившись, старший водит губами по виску Уилла. — Хищники всегда и гораздо более игривы, ведь для них охота — уверенность и досуг. Для добычи… Нет безопасности, чтобы вести себя игриво. Это выживание, а не веселье. Взгляни на кошку и птицу: или своих псов и овец, за кем они любят гонятся. Или на себя. Или Скульптора и его визитки. Ему нравится дразнить ФБР, он считает себя непревзойдённым хищником. — Понизив голос, он поворачивает голову и продолжает целовать лицо Уилла с противоположной стороны, очень легко и деликатно, как шелест перьев. — Только в этом он ошибается, да? — бормочет прямо в душу агента. — Ибо он ещё не знает правды о тебе.              И снова Уилл не подаёт никаких чётких признаков согласия; но и не выражает несогласия, просто закрывает глаза и крепче сжимает талию Ганнибала.              — Постоянное хождение по канату, — добавляет Ганнибал тем же мягким голосом. — Разве нет, Уилл? Дюйм за дюймом, осторожно; с трудом переходишь на сторону морали и праведности. Может, однажды тебе придётся изобрести свою собственную сторону? — Слегка улыбнувшись, он выпрямляется, целует Уилла в лоб и резко поворачивается, чтобы продолжить готовить еду, как будто последних нескольких минут вообще не было. — И, полагаю, ты планируешь скоро вернуться к работе?              Уилл несколько раз моргает, сбитый с толку поразительной сменой тона, хотя понимает, что терапевт намеренно делает это. Он также осознает, что раньше такое поведение выбивало из колеи, но сейчас тёмный трепет успокаивает, когда подразумевают истину в метафоре и подтексте. Всего метафора, как думает мальчик. Ганнибал ведь не заявил, что Грэму нужно следовать к Скульптору и соперничать. Выпрямившись, он спрыгивает со стойки, присоединяясь к старшему за столом.              — Я пока не уверен, — небрежно. — Зависит от реакции людей.              — Я ожидал бы, что люди, кто тебе действительно важны, будут относиться точно также, как раньше.              — Да, ты прав; вероятно, так и будет. В основном так и есть.              — А Эндрю? — опуская свой нож особенно ловким режущим движением. — Что, ты думаешь, произойдёт?              — Он снова попытается связаться со мной. Думаю, сначала он обсудит всё со своим адвокатом, после, не знаю… Не знаю, что он предпримет. Он очень непредсказуем. — пауза с нахмуренностью, руки агента замирают на чистке чеснока. — Подробностей не скажу, но его план точен: попытаться вернуть меня.              — Да, полагаю, что так, хотя я по-прежнему уверен, что письмо адвоката предотвратит попытку применения силы. Однако он все ещё может попытаться тебя переубедить.              — Ты о чём? — Уилл спрашивает резко.              Ганнибал, наконец, кладёт нож, затем кратко излагает предупреждение д-ра Холла о риске потери ориентации Уиллом из-за присутствия Эндрю после течки:              — Очевидно, есть вероятность, что ты станешь тосковать по нему, — заключает он. — Хотя, я полагаю, ты не чувствуешь подобного? — Уилл морщится и изображает саркастическое выражение «сам как думаешь?», что заставляет мужчину снова начать улыбаться. — Даже если так, не стоит рисковать. Это одна из причин, по которой я не хотел, чтобы ты сегодня выходил.              — Честно признаться, я уж точно знаю, как от него избавиться, — перегибаясь через Ганнибала, достать ещё один зубчик чеснока. — Нужно тупо позвонить ублюдку и сказать, что я всё обдумал и решил, что всё, что мне требуется для счастья, видеть его тупое ебло на подушке каждое утро. И если он поверит, что я хочу быть с ним — интерес снимает, как рукой.              — Теоретически — да.              — О, Эндрю, — Уилл добавляет фальцетом, режа чеснок с удвоенной скоростью. — Ты такой удивительный Эндрю. Возьми меня сейчас, умоляю тебя: я хочу быть твоей законной женой.              — Как бы забавно это ни звучало, боюсь, я не могу позволить тебе это сделать.              — Это всё равно не сработало бы, — отвечает своим обычным голосом. — Он бы понял, что я несу чушь. Что ему правда нравится, так это идея принуждать меня делать то, что не хочу. Я не столько сильно ему нравлюсь, сколько моя борьба. Внимание от неё, а не я, как личность. Ирония в том, что вернись я по своей воле, стал бы не нужен.       — Я понимаю тебя, но думаю, ты недооцениваешь своё обаяние. Несомненно, есть и игра власти, но также Эндрю испытывает к тебе настоящее влечение. Это ясно по его взгляду, — мужчина безмятежно улыбается, после ловким движением вонзает лезвие в край доски. — Нам придётся ждать его следующего шага. Но послание Элизабет — действенно, и ему есть, что терять, а пока, полагаю, можем согласиться, что его возможности крайне ограничены.       Уилл рассеяно вздыхает, ему правда хочется верить, ощущать тот же оптимизм, представляя, как Эндрю сдастся и ускользнёт. Он заставляет себя собраться и помочь терапевту взять посуду и отнести ту в гостиную, где они ужинают, прислонившись друг к другу на коврике у камина, как пара бандитов у костра. Ганнибал утверждает, что у него болит спина после нескольких часов езды, потому после еды он усаживается на пол, когда Уилл располагается за ним и касается его спины.              — Знаешь, никогда не думал, что скажу это, — признание. — Но мне правда понравилось просто отдыхать сегодня дома, ожидая тебя. Было приятно не иметь никаких обязанностей.              — Никогда не думал, что ты это скажешь. — пауза, Ганнибал слегка наклоняет шею, чтобы дать лучший доступ, гибкий и статный, как танцор, в том, как изгибаются мышцы. — И я не ожидаю услышать это снова; по крайней мере, до начала следующей течки. Обычно ты делаешь всё возможное, чтобы избежать пассивной роли.              — Дело было не в том, чтобы быть пассивным, — резко. — Это заставляет меня звучать покладисто: будто я завишу от тебя или что-то подобное. Вряд ли я ожидал, что ты пойдёшь и поищешь для меня еду, пока я сижу без дела и…              Затем он хмурится и молчит, пытаясь придумать подходящую аналогию — за исключением того, что единственная, что приходит на ум — забота о младенцах, а производство и воспитание этих вещей — настолько ужасная мысль, что он даже не может использовать её с иронией. Целью его первоначального комментария было в насмешку представить Ганнибала в роли мачо, позирующего пещерного человека; но что, чёрт возьми, на самом деле делали пещерные омеги? Рвали цветы? Сбор ягод? О, к чёрту все.              — …Сидел и охранял пещеру, — наконец говорит Уилл торжествующе.              — Знаю, я был легкомыслен. Что, конечно, является роскошью, которая есть у альф, а у омег нет; Я знаю, что для тебя это не повод для смеха. Нет, я понимаю, что ожидание меня было случайным. То, что ты на самом деле описываешь, — чувство свободы.              — Да, — твёрдо. — Именно.              — Свобода от давления и ожиданий. И от раскрытия преступлений для дяди Джека.              Уилл кивает, прежде чем вспоминает, что старший не может его видеть, потому сжимает его плечо в знак согласия, затем опускает руки под воротник рубашки. Ганнибал благодарно выгибается дугой в довольно кошачьей манере, с раскованными конечностями и непринуждённой грацией.              — У тебя нежная кожа, ха? — с интересом, проводя пальцем по краю угловатой лопатки. — Необычно для альфы.              — Правда? Не задумывался.              — Я прав в этом. Как шёлк.              — Почему ты кажешься таким удивлённым? — Лектер спрашивает весело. — Ожидал, что я буду покрыт чешуёй?              — Нет, — перемещаясь на противоположное плечо. — Просто… Не знаю. Ты увлажняешь кожу что ли?              — Ты заметил это раньше, — снова вытягивая шею. — Неосознанно, видимо? Полагаю, ты плохо помнишь последние несколько дней.              — Я помню кое-что. — осторожно.              — Сколько?              — Фрагменты, кусочки: больше то, что я чувствовал, чем то, что я делал. — шатен внезапно вспоминает недавние излияния в Дневнике: «Дорогой Ты» и прочищает горло, прежде чем замолчать на несколько неловких секунд. — Расскажу как-нибудь в другой раз.              — Да, договорилась; хотелось бы услышать, в любом случае.              — Ага, — сардонически. — Держу пари, ты жаждешь. — Ганнибал издаёт такой же сардонический звук в ответ, и агент улыбается, затем слегка дёргает его за волосы. — Прекрати, раздражаешь.              — Да, дорогой, — отвечает преувеличенно искренним голосом. — Осмелюсь сказать.              Уилл снова улыбается, и продолжает массировать плечи доктора, наслаждаясь тем, как мышцы напрягаются под его пальцами.              — У тебя ужасный узел. Прямо здесь, сбоку от позвоночника.              — Я в курсе.              — Ты бегал? — младшему довольно трудно представить.              — Нет. Это от долгого сидения под неудобными углами; и холод.              — Да, холод. Похоже, самая холодная зима за всю историю.              — Я оценил твой шарф. Без сомнения, мне было бы ещё более неуютно без него. Кстати, очень тактично с твоей стороны — обычно люди ничего мне не дарят.              — Нет?              — Нет. Или, по крайней мере, очень редко.              — Не могу сказать, что удивлён. — наклонившись, Уилл на мгновение прижимается лицом к чужой макушке. — Ты не производишь впечатление человека, которого легко купить.              — Скорее всего.              — А также то, что у тебя, похоже, уже есть всё, что тебе нужно.              — Не совсем, — нежно говорит Ганнибал, протягивая руку, чтобы запустить пальцы в волосы Уилла. — Не всё.              — Однажды я купил тебе подарок. Только всё пошло не по плану — совсем не по плану — и в итоге я все сломал.              — Прискорбно.              — Нарочно.              — Необычно для тебя. И почему?              — Я был расстроен, и подарок попался под руку, — жалея, что нет способа передать весь мрачный фатализм момента, что звучал бы менее по-детски. — Это было в ту ночь, когда Эндрю вернулся. А потом я видел, как ты целуешь Алану.              — Я рад этому, — Уилл издаёт неопределённый звук протеста, — не потому, что это, очевидно, причинило тебе страдания, а потому, что это привело к определенному развитию событий.              — Я забыл принять подавляющие препараты?              — Да. Без этого мы вряд ли оказались бы в нашей нынешней ситуации.              Уилл хмыкает в знак согласия, хотя, учитывая, что воспоминания все ещё слишком болезненны, дабы зацикливаться, он решает оставить эту тему и возобновляет свои попытки колотить мужчину по бокам позвоночника, пока не заболят предплечья.              — Заканчивай, если хочешь, — говорит Ганнибал, у кого, кажется, развивается слегка сверхъестественная способность интуитивно угадывать настроение агента. — Ты, должно быть, устал.              — Уверен?              — Уверен. Я, наверное, попрошу тебя повторить позже; было очень приятно. — Уилл снова напевает и поправляет рубашку, затем ждёт, пока тот отвернётся, прежде чем аккуратно наброситься и забраться к нему на колени, чтобы нежно потянуть его за мочку зубами. — Иной крайне коварный приём, — начиная водить ладонями по талии Грэма. — Полагаю, ты провёл весь день, отрабатывая его.              — Нет. Просто ты слишком старый и медлительный. — поворачивается так, что его спина прижимается к груди Лектера, и кладёт голову ему на плечо, закрыв глаза. — Честно, странный день, — более серьёзным голосом. — Мне показалось, что я видел кого-то во дворе.              — Когда? — резкий вопрос. Уилл пожимает плечами, и собеседник добавляет: — Расскажи мне, что произошло, — более резким тоном, чем раньше. Сила этого граничит с тревогой и заставляет младшего думать, что если раньше он был похож на кошку, то теперь внезапно стал больше похож на собаку или даже на волка: ощетинившийся и территориальный.              — Ничего особенного, — снова пожав плечами. — Нечего рассказывать.              — У-и-л-л, — предупреждающим голосом. — Что. Случилось?              — Я же сказал тебе, — огрызнувшись, — ничего. И не говори со мной в таком тоне, я не ребёнок. — Ганнибал отвечает не сразу, поднимает руку и нежно, но твёрдо кладёт Уиллу на затылок. — Это было за несколько часов до того, как ты вернулся, — слегка смягчаясь от очевидного беспокойства, хотя и зол на себя за то, что так быстро поддался классическому жесту доминирования альфы. — Всё было точно также, как и раньше — и я задался вопросом, не почудилось ли мне это.              Теперь доктор автоматически перемещает руку с шеи на лоб, чтобы проверить температуру, и Уилл раздражённо отворачивается.              — Не так. Я не был болен, и у меня не было галлюцинаций.              — Значит, впечатление было сильным, но в конечном счёте неопределённым? Логика подсказывает, что там никого не было, но восприятие говорит об обратном. — Очень медленно убирает руку с лица парня, а затем снова закидывает её ему на затылок. — Что говорит твой инстинкт?              — Не знаю, — молча возмущаясь присутствием руки, но почему-то не настолько, чтобы захотеть полностью убрать. — Раздвоение.              — Полагаю, ты по-прежнему проигнорировал мою просьбу? — Уилл не отвечает, и мужчина улыбается сам себе, начав водить обеими кистями по его груди, дабы притянуть ближе. — Большинство людей остались бы дома и вызвали полицию; но не ты. Ты вышел, чтобы противостоять, я прав?              — Да, — говорит после некоторого молчания.              — С оружием?              — Да.              — Каким?              — Нож.              — Большой?              — Конечно.              — Острый? — со странным щелчком на букве «р».       — Да.              — А ты бы воспользовался им, если бы пришлось?              — Да.              — Да-а. Естественно, ты бы так и поступил: бросился в темноту со своим большим острым клинком. Только ты слишком нетерпелив, mylimasis; следовало действовать голыми руками. — Снова опускаясь, переплетая свои пальцы с пальцами Уилла. — И такие красивые руки, такие стройные и правильной формы. Видишь? Посмотри, какие тонкие у тебя кости: хрупкие и гибкие, но при этом обладающие такой огромной силой. Эти руки… Столько свирепости. Ты когда-нибудь думал, что это поможет? Всего этого можно достичь голыми руками?              Дыхание Уилла немного сбивается, и Ганнибал проводит губами по его виску и добавляет голосом, похожим почти на мурлыканье:              — Только представь, если бы; думаешь, это заставило бы твоё сердце биться быстрее? Ты бы оценил… Интимность?              Уилл слегка выгибает спину, затем откидывает голову дальше на плечо Ганнибала.              — Возможно, — тихо.              — Хороший мальчик, — Ганнибал бормочет. — Ну разумеется. Почему бы и нет? Ты бы возвёл сей жест в ранг искусства: твоя адаптация к своей же жертве с помощью планирования, предусмотрительности и бесконечного нежного терпения. — Уилл снова молчит, и старший притягивает его ближе, затем покрывая поцелуями подбородок. — Возлюбленный, — мягко. — В тебе так много того, что пленяет меня, но твоя способность видеть мрак… Вступи с ним в сговор. Беседуй. Вовлекай и сопереживай — разве нет? А потом выйди с несломленным духом и сохранённым разумом. Вот почему я чувствую необходимость изучить тебя так тщательно. Было бы непростительно, чтобы такой редкостью, как ты, злоупотребляли и растрачивали впустую.              Уилл остаётся чрезвычайно спокойным на протяжении всей этой речи, и по его отсутствию движений или выражения лица невозможно сказать, согласен ли он с тем, что было сказано, или обеспокоен. Он кажется серьёзным и несколько задумчивым; как часто бывает, когда агент что-то прокручивает в голове — мимика с сотен различных мест преступления. Ганнибал, кто почти никогда не встречает людей, способных скрывать от него свои эмоции с таким уровнем мастерства, не может не быть впечатлён сдержанностью Уилла и в качестве награды гладит его руки и грудь с таким же нежным почтением, с каким можно прикасаться к дорогой ткани или контурам бесценного антиквариата.       Грэм выгибает спину и наклоняется навстречу прикосновению, и терапевту требуется несколько секунд, дабы полюбоваться слабыми остатками румянца, который едва виден на его скулах. К завтрашнему дню тот полностью исчезнет, хотя, по крайней мере, теперь, когда Уилл согласился прекратить приём таблеток, пройдёт не слишком много времени перед следующей течкой. И затем, если всё пойдёт по плану — что, зная о непредсказуемости детектива, — неопределённо, то Уилл согласится на отношения. И не просто согласится, а потребует\просит их.       Ганнибал вздыхает от удовольствия при представлении, после позволит мыслям переключиться на различные возможности, которые их связь может повлечь за собой. В основном сами амбиции выстраиваются в виде контрастирующих противоположностей: контролируемой свирепости, прекрасного ужаса, глубин и высот, в которых он и Уилл могут объединяться и противопоставляться друг другу, как две половины одного и того же хаотического уравнения. Однако иногда — более приземлённые проблемы; и, в честь спокойной домашней обстановки текущего момента, мужчина попытается представить, каково это — иметь Уилла в качестве постоянного партнёра в более общепринятом смысле.       Он не обдумывал идею наследника, видя детей раздражающими, грязными, в целом, утомительными, хотя мысль о создании, что есть микс его и Уилла, неоспоримо очаровательна. Тогда Ганнибал перебирает различные варианты иллюзорного ребёнка, кого он одаривает локонами, глазами и бледностью Грэма, а также силой, смекалкой и тёмной креативностью от обоих родителей: но и той аурой печали, что родима Мише — давно умершей, но никогда не блекнущей, мягкая, чувствительная и тихо нуждающаяся в любви, как сам Уилл. Тот слегка шевелится в объятиях, и Ганнибал немедленно теряет интерес к фантазиям, ибо, несмотря на всю привлекательность и интригу, те никогда не способны конкурировать с более ценным и важным присутствием самого Уилла. Старший не может устоять перед искушением провести рукой по стройному плоскому животу довольно собственническим образом при мысли об оплодотворении; что вынуждает парня немедленно вздрогнуть и попытаться высвободиться.              — Не делай этого, — Уилл отрезает. — Так ко мне прикасайся.              Ганнибал не отвечает, а просто слегка тычется лбом в шею в знак извинения; и жертва издаёт низкий вздох, что является аналогичным невербальным выражением сожаления о чрезмерной реакции.              — Скажи мне кое-что, — касаясь рук младшего. — Тот подарок, о котором ты упоминал; тот, что сломал. Что это было?              — Набор чайных чашек, — туманно. — Антикварных. — Рука Ганнибала быстро замирает на несколько секунд, будто застыв на месте, прежде чем возобновить поглаживающие движения быстрее, чем раньше. — Они были красивыми, честно, — оправдывает внезапное молчание как недовольство.              — Звучит идеально, — Ганнибал отвечает довольно странным тоном, которого Уилл не помнит, чтобы он использовал раньше.              — Хм. Они были хорошенькими.              — Мог бы ты показать? Хотелось бы их увидеть.              — Только то, что от них осталось.              — Да. Парадокс красиво сломанных вещей. — Уилл бормочет что-то невнятное, и старший издаёт иной низкий вздох, после трётся щекой о его. — Послушай, Уилл, — добавляет после паузы в несколько секунд. — Если кто-нибудь придёт сюда снова, я хочу, чтобы ты сказал мне. Несмотря ни на что — даже если думаешь, что просто почудилось. И если меня нет поблизости, ты должен немедленно позвонить. Немедленно: не откладывай.              — Так и сделаю. Я же говорил тебе. Но, пожалуйста, не реагируй слишком остро. Мне не нужна чужая защита.              — Я знаю, что тебе не нужна защита, но, боюсь, тебе следует учитывать мои более ревнивые, собственнические инстинкты; по крайней мере, в подобных обстоятельствах. — Лектер прижимается своим лицом немного сильнее, чем раньше, и когда снова заговаривает, звучит тихо и слегка гипнотизирующе, с явной угрозой, сквозящей в словах. — Пойми, Уилл: теперь ты принадлежишь мне. Если кто-нибудь когда-нибудь прикоснётся к тебе, если они хотя бы посмотрят на тебя, я убью их. — Уилл замирает и молчит, и Ганнибал прижимает их лица ближе друг к другу и шепчет ему в ухо: — Ты осознаёшь?              — Да, — тихо.              — Не имеет значения, кто они и почему, — продолжает тем же мягким угрожающим тоном. — Я не проявлю ни малейшего милосердия, ни какой-либо сдержанности.              Шатен молча кивает, выглядя ошеломлённым, и Ганнибал усиливает хватку, прежде чем, наконец, отпустить и поцеловать его в затылок. Обычно он, возможно, продвинулся бы дальше, не в последнюю очередь потому, что замешательство и конфликт Уилла так бесконечно привлекательны. Но прямо сейчас его поглощает мощный альфа-инстинкт реагировать на подавленного омегу — особенно на его омегу — способом, что может утешить, а значит, что он более чем счастлив хоть раз отступить и вместо этого сосредоточиться на заботе об Уилле.              — Тогда мы понимаем друг друга, — добавив более мягким голосом. — И потому оставим данную тему.              Уилл снова кивает, открывает рот, словно хочет что-то сказать, но на полпути превращает вздох в зевок в очень бесхитростной, детской манере, которая кажется Ганнибалу невероятно очаровательной.              — Ты устал, — растирая плечи мальчика. — Иди в постель. — Уилл моргает несколько раз, не отвечая, очевидно, все ещё подавленный интенсивностью последних нескольких минут. Затем снова зевает и, наконец, поворачивается, чтобы коснуться лба Ганнибала своим. — Верно? — нежно.              — Абсолютно. Ты не собираешься спать?              Ганнибал ненадолго закрывает глаза и надавливает Уиллу на лоб. Он встаёт на ноги и поднимает парня за талию, после берёт его за руку, чтобы отвести наверх. Уилл очень тихо следует, без каких-либо обычных протестов по поводу того, что к нему относятся покровительственно, кажется, довольствуясь тем, что цепляется за чужую руку настолько мирно и уступчиво, что больше похоже на омегу, чем на Грэма. Как будто настроение сменилось на что-то более мягкое и сочное — спокойствие, что приходит от взаимного доверия и бессловесного обмена тихими тоскующими признаниями — и, в конечном счёте, сейчас есть непринуждённая интимность, которая оказывает успокаивающее действие на Уилла и наполняет его блаженной дымкой от того, что он так близок и о нем заботятся.       Даже потенциальная неловкость от того, что они проводят первую ночь вместе после течки, не материализуется; как только они добираются до спальни, лёгкая близость продолжается точно также, как и раньше; Ганнибал непринуждённо передвигается, словно спит тут годами, в то время как собаки, все ещё совершенно не обращающие внимания на концепцию секса, начинают совершать летящие прыжки на кровать способом, что сводил мужчину с ума от раздражения в последние несколько дней и всегда смешил Уилла. Заманчиво подумать, что это может даже стать одним из тех тайных общих обычаев, которые часто встречаются у пар; и Ганнибал, словно прочитав мысли, теперь издаёт обязательный многострадальный вздох, в тот момент, как Грэм подавляет обязательное весёлое кудахтанье, прежде чем отозвать псов, затем закатывает глаза в сторону старшего, кто быстро отступает. Агент направляется в ванную, обогнав Ганнибала — поскольку заставляя его ждать, он почувствует себя не столько гостем, сколько жильцом, — и умывается, и чистит зубы, продолжая наслаждаться тёплым чувством товарищества, которое в данный момент окутывает уютным сиянием. Многочисленные упаковки супрессантов ещё лежат в шкафу, и Уилл несколько секунд смотрит на них со слегка смешанными чувствами, после демонстративно захлопнув крышку. Он замечает синий халат, висящий на обратной стороне двери, и после нескольких секунд застенчивого колебания снимает с себя одежду и надевает его, потому как внезапно возникает ощущение, что Ганнибал, вероятно, хотел бы видеть его так.       Когда возвращается в спальню, реакция последнего быстро подтверждает правильность теории, поскольку он оказывается опасно близок к тому, дабы сделать двойное сальто, когда видит Уилла, прежде чем его глаза приобретают мрачно-напряженное выражение, отчего кажется, что они блестят. Уилл останавливается в дверях, намеренно затягивая момент, и старший протягивает руку и говорит таким низким и властным голосом, что тот практически тлеет:              — Подойди, Уилл.              Названный не удерживается от внутренней улыбки, когда слышит его тон, неловко признавать, что, просто войдя в комнату в определенной одежде он уже обладает огромным влиянием на Лектера, что, несомненно, опьяняет. Ощущение, что шипит и щелкает, схоже на пузырьки шампанского или ветер на коже, и он очень медленно подходит и встаёт на колени на постели, прежде чем бросить на доктора довольно вызывающий взгляд из-под ресниц.              — Посмотри на себя, — с явным восхищением. — Ты выглядишь… Съедобно. Ты делаешь это нарочно, не так ли? — Слабая улыбка Уилла становится шире, и Ганнибал тоже начинает улыбаться. — Расценю как подтверждение. Поздравляю, агент Грэм, вы добились успеха.              — Хорошо, — беспечно. — Разве не успех?              — Ты действительно выиграл: очень хорошо. Можно мне прикоснуться?              — Нет, д-р Лектер, нельзя.              — О, понимаю, — с иной медленной улыбкой. — Ты собираешься заставить меня убедить тебя снова, м? — Уилл приподнимает бровь, затем устраивается удобнее на кровати и кладёт руки на колени. — Мне нужно заслужить, — Ганнибал с нежностью добавляет. — Полагаю, это твоё наказание за то, что я пытался контролировать тебя раньше?              — В значительной степени, — слегка откидывает голову, бросает на мужчину явно вызывающий взгляд. — Ну, тогда давай: чего ждёшь? Доставай козыри.              — Какой же ужасный тиран, — одобрительно. — Не то чтобы я мог винить тебя; одна из тех сил красоты. Ожидаемо, что всё будет жестоко и капризно; привилегия красоты. Интересно, что бы ты принял в качестве достаточно серьёзной просьбы? Что, если бы я сказал «пожалуйста», убедил тебя, что игра стоит свеч?              — В таком случае, — изящно выгибая спину так, дабы удлинить позвоночник и наклонить бедра. — Возможно, я мог бы позволить тебе. Если бы ты говорил, что думаешь, или говорил правду.              — Значит, сделка? — Ганнибал переспрашивает. — Обмен одного желания на другое.              С тихим вздохом переводит дыхание, и протягивает руку, чтобы медленно провести ладонями по тонкому переливающемуся шёлку плеч Уилла; останавливаясь, дабы погладить нежную кожу на затылке большим пальцем, после скользит пальцами по изгибам шеи и подбородка, будто пытается запомнить каждый контур. Уилл слегка дрожит от прикосновения, и любовник издаёт успокаивающий звук, затем поглаживает его руки и снова возвращается вверх, медленно потирая грудь большими пальцами, опускает кисти, чтобы обхватить его талию.              — Ты получаешь удовольствие от того, что тебе поклоняются, — мягко, — а я получаю удовлетворение от того, что участвую в подношении. Гармония.              Когда дыхание Уилла учащается, Ганнибал нежно массирует впадинки его тазовых костей через шёлк, медленно проводит пальцами вверх по грудной клетке и снова возвращается к соскам, наслаждаясь тем, какие твёрдые они ощущаются под тонкой тканью.              — И всё же сейчас ты так взволнован, нет, возлюбленный? — мурлычет, потратив несколько секунд на то, чтобы полюбоваться, насколько очевидна прекрасная эрекция Уилла из-под халата. — Ты такой отчуждённый и безразличный ко всему обожанию, но даже ты не способен этого скрыть. А если мог, скрывал бы? Или всё же позволишь мне получить награду за мою преданность? — Как и прежде, Уилл по-прежнему отказывается отвечать: просто снова улыбается, затем, наконец, открывает глаза и смотрит прямо на доктора. — Не верю, что ты настолько безжалостный.              Придвигаясь ближе, Лектер протягивает руку и обхватывает член Уилла ладонью, чтобы поглаживать его через шёлк, слегка затаив дыхание от того, какой восхитительно горячий и тяжёлый он на ощупь. Его касания медленные, ритмичные, предназначенные для того, чтобы доставлять удовольствие, но не подавлять, и парень тихо стонет, после откидывает голову, чтобы Ганнибал мог прокладывать поцелуями дорожку вдоль.              — Ты ведь не совсем лишён милосердия, правда? — бормочет, касаясь нижней губы Уилла. — Ты бы не стал использовать свою победу надо мной таким бессердечным образом.              Говоря, начинает ускорять движение руки, что заставляет жертву снова ахнуть, а затем, наконец, отстраниться. Он выглядит раскрасневшимся и крайне растрёпанным — волосы спутаны, глаза слегка блестят — и, ни разу не порывая зрительного контакта с Ганнибалом, поднимает руки и начинает расстёгивать халат.              — Вот и всё, — мягко. — Хороший мальчик. Но не торопись, у нас впереди вся ночь. Медленно; для начала обнажи лишь плечи. Ах, взгляни, Уилл. Столь бледный и красивый: точь-в-точь слоновая кость. Как тебе удаётся сделать отсутствие цвета таким ярким? Ещё немного — покажи свои руки и грудь. Хорошо, идеально. Чувствуешь, как легко ткань соскальзывает? Это почти не требует усилий, да? Словно мой подарок, как и я, хотят видеть тебя нагим одинаково сильно. А теперь ложись на спину, дорогой. Ложись на постель и разведи ноги.              Уилл покраснел сильнее, чем когда-либо, явно не столько от смущения, сколько от возбуждения; настолько жарко и влажно, что старшему кажется, что он мог бы поднести зеркало к его телу, и оно запотело бы, как от тёплого дыхания. Восхищённо вздыхая, он быстро раздевается, кладёт ладонь на лоб Уилла, чтобы удержать его голову неподвижной, и опускается прямо над ним на колени.              — Как развратно ты выглядишь, — одобрительно. — Представь, если бы все твои коллеги могли видеть тебя сейчас: одетым во все шелка, как какой-нибудь греческий юноша в храме. Может быть, Антиной? Ты слышал об Антиное, Уилл? Он был любовником императора Адриана. Глава Римской империи и самый могущественный правитель в мире, но всё равно доведённый до беспомощного, затаившего дыхание подчинения красивым молодым человеком.              Грэм ещё раз тихо вздыхает, и Ганнибал вздыхает вместе с ним, затем трётся лицом о щеку. Его кожа тёплая и атласно-гладкая, с мускусно-солёным привкусом пота и возбуждения, и доктор ненадолго зарывается лицом в волосы, прежде чем переместиться ниже, чтобы уткнуться носом в шею, а после поскрести зубами у основания горла. Совершенно очевидно, что он чувствует его запах, но, хотя Уилл наверняка должен признать это классическим альфа-жестом собственника, он не проявляет признаков дискомфорта и не пытается отстраниться.              — Когда умер Антиной, — проводя губами по ключицам младшего, — император был настолько безутешен, что назвал город в его честь и призвал римлян обожествлять его как Бога. Какое-то время культ Антиноя соперничал с христианством. Что ты думаешь об этом, возлюбленный: на что способен сильный мужчина, чтобы ублажить объект своей одержимости?              Уилл слегка смеётся, что на середине переходит в стон, когда рука Ганнибала скользит дальше вниз.              — Думаю, что ты только что попытался изобразить из себя римского императора. Грандиозно, не правда ли?              — Да, конечно, — Ганнибал мурлычет. — Я очень грандиозный. Хотя, если ты думаешь, что я присоединяюсь к Адриану, следовательно, ты только что назвал себя Антиноем. — Замерев на несколько секунд, он прижимается лицом к груди, чтобы послушать биение сердца, удовлетворённо улыбаясь его силе. — Понравилось бы тебе Уилл? Ты ведь говорил, что не желаешь нести ответственность; будь ты на месте Антинойа, от тебя бы ничего не требовалось, кроме как жить в роскоши и позволять мне любить тебя. Всё, что необходимо взамен — позволение использоваться тебя для моего удовольствия. Твоё тело полностью бы принадлежало мне, и исключительно мне можно было бы изучать его. И я бы стал, Уилл — посвятил бы себя познанию каждого дюйма тебя, внутри и снаружи. Например… Открой рот, возлюбленный.              Уилл немедленно подчиняется, издаёт тихий стон, когда любовник потирает его нижнюю губу, и осторожно пускает пальцы в рот, дабы он мог пососать их.              — Или здесь, — Ганнибал бормочет тем же ритмичным голосом.              Проводит другой рукой вниз, между ног Уилла, и начинает массировать его большим, очень легко и нежно, даже не надавливая внутрь, в то время как Уилл стонет громче из-за пальцев, которые все ещё скользят в его рот и выходят из него.       — Понравилось бы тебе, mylimasis, лежать весь день на шелках и выглядеть красиво, в то время как я бы вёл войны в твою честь? Я бы думал о тебе, разрубая головы врагов напополам; ты был бы моим идолом и источником вдохновения. И когда я бы возвращался, пока тела остывают на земле, ты отдыхал, прекрасным и распутным, и ждал, чтобы отдать своё тело в награду? Может, мне стоило брать тебя на войны с собой, иногда? Держать тебя в особо охраняемом шатре, чтобы брать тебя каждый раз, как захочу. Может, стража не потребовалось бы, учитывая, кто тобой владеет. Они бы знали, кому ты принадлежишь.              Ганнибал делает паузу, улыбается про себя и начинает прокладывать поцелуями дорожку вниз по груди Уилла.              — Только тебе бы это не по-настоящему понравилось, правда, возлюбленный? Тебе стало бы скучно; ты бы захотел побывать на поле боя. Как и я. Я бы хотел, чтобы ты был рядом со мной в любое время. И очень скоро… Ты будешь рядом.              Уилл снова ахает, затем закрывает лицо рукой, чувствуя, как Ганнибал слизывает капельку пота с его груди, прежде чем провести обеими ладонями по торсу. Прикосновение исследовательское, но в то же время благоговейное, уделяя пристальное внимание каждой плоскости кости и изгибу мышцы, но этого явно недостаточно, и вздох вскоре превращается в стон разочарования из-за того, что ему отказывают в том, чего мальчик хочет. Ганнибал называет его шёпотом, успокаивая, хотя правда в том, что сам борется с искушением не торопиться, намного дольше — не в последнюю очередь потому, что есть что-то такое в том, чтобы видеть Уилла столь божественно отчаявшимся и расстроенным, что вызывает откровенное привыкание.       Но сегодняшний вечер посвящён не проверке пределов возможностей Уилла, а тому, дабы заставить его почувствовать себя желанным, позаботиться о нём, поэтому старший позволяет себе последний тоскующий взгляд на его лицо, после опустить голову и, наконец, осуществить свою давнюю мечту — обхватить основание прекрасного члена Уилла одной рукой, чтобы он мог любовно обвести языком головку. Начав с дразнящих пощёлкивающих движений, лишь на самый кончик, Лектер ждёт, пока Уилл не заскулит и не станет извиваться, прежде чем перейти к медленному облизыванию и неглубоким поцелуям, затем благоговейно долгому и томному минету; не торопясь, насколько возможно, чтобы насладиться каждой секундой, когда член скользит по его языку.       Уилл немедленно дёргает бёдрами, стонет хрипло и вслепую протягивает кисть, видимо, ему отчаянно нужно за что-то уцепиться, потому Ганнибал перехватывает руку и проводит большим пальцем по его костяшкам; он может сказать, что Уилла ошеломляет не только ощущение, но и тот факт, что альфа готов продемонстрировать то, что обычно рассматривается как немыслимое проявление покорности от его имени. Грэм стонет громче и крепче сжимает его руку, и Ганнибал на мгновение отстраняется и целует край его тазовой кости.              — Просто отпусти, — мягко. — Я хочу, чтобы ты наслаждался. Всё остальное не имеет значения.              Сказанное есть правда, поскольку Ганнибал и сам прекрасно знает, что ему никогда не надоест наблюдать, как Уилл разваливается на части под его прикосновениями. Последний выдыхает что-то неразборчивое, и Лектер смотрит с любовью, после осторожно берет его за ногу и поднимает её, пока ступня не упрётся в матрас. Снова наклонив голову, Ганнибал возобновляет облизывание члена, одновременно используя подушечку пальца, чтобы массировать Уилла медленными-медленными кругами, соответствуя ритму рта. Нет гарантии, что омеги будут производить смазку вне течки, поэтому он ожидает некоторого сопротивления, возможно, потребуется определенная доля слюны и терпения, чтобы довести Уилла до такой степени, что он будет готов принять любое проникновение. Но, к его удовольствию, всё обстоит совершенно наоборот, и Грэм такой же гладкий, влажный и сочно блестящий, как внутренняя часть гуавы. У Ганнибала перехватывает дыхание, когда он потирает скользкий бугорок мышц; и когда чувствует, как те изгибаются под его прикосновением — доказательство того, что его мальчик так настроен и отзывчив по отношению к нему, наконец, заставляет доктора полностью потерять контроль над собой. Забыв о своём первоначальном плане не торопиться, он выпрямляется, чтобы запечатлеть пылкие поцелуи на щеках и веках Уилла, называя его «дорогой», «мой дорогой» и «моя любовь», затем резко отводит руку и засовывает два пальца глубоко в напряженное дрожащее тело.              — Боже, — Уилл выдыхает, чьё дыхание теперь перерастает в серию судорожных вздохов. — О да… Да.              Когда Ганнибал вынимает пальцы, то раздвигает ноги шире, беспомощно вдыхая, когда его пальцы втягиваются внутрь, а плоть пульсирует на животе, оставляя блестящий след перед оргазмом. Он тоже ахает при виде, быстро опускает голову, чтобы провести языком вдоль основания и вытянуть его вверх по всей длине. Уилл выгибает спину, за чем следует звук, почти вопль: отчаяние настолько совершенное, что заставляет старшего жаждать услышать больше, поэтому он повторяет одно и то же медленное тянущее движение, снова и снова — чередуя влажные поглаживания с дразнящим облизыванием и всё время громко вздыхая, чтобы Уилл мог слышать и знать, что Ганнибал считает его чем-то восхитительным, кем он не может насытиться.       Уилл снова хрипло стонет и отрывается спиной от кровати, прежде чем перекинуть одну ногу через Ганнибала и упереться пяткой ему в лопатку. Тот быстро толкает его обратно за бёдра, и парень вздрагивает и напрягается, высвобождает руку и запускает её в чужие волосы, дёргая их с возрастающей настойчивостью, пытаясь заставить опустить голову. Застенчивость, которая была несколько дней назад, явно давно прошла; хотя, в то время как большинство альф были бы оскорблены такой требовательностью омеги, Ганнибал находит это проявление желания в его омеге совершенно идеальным.       Погружение пальцев глубоко в это сладкое, нуждающееся тело означает, что он также может чувствовать, как оно сжимается вокруг него, когда Уилл приближается к оргазму, и Ганнибал теперь пытается довести его быстрее, снова проводя языком по головке, прежде чем обхватить губами и проглотить. Эффект мгновенный, и шатен реагирует даже более экстатично, чем ожидалось, выдыхая имя Ганнибала, покачивая стройными бёдрами в слегка заикающемся движении, что показывает, что он борется между желанием вонзиться в рот любовника или надавить вниз, туда, где пальцы Ганнибала растягивают его. Чтобы помочь ему получить то, что нужно, доктор обхватывает Уилла свободной рукой за талию, подняв его под лучшим углом, затем прижимает язык и сосёт с новой страстью, пока не почувствует, как толстый и твёрдый член скользит по задней стенке его горла.              — Чёрт, — Уилл выдыхает, когда все его тело сотрясается от неистовой дрожи; теперь оно напряжено и парит на абсолютном краю. — О, Боже!.. Ганнибал, пожалуйста, я собираюсь… Я…              Теперь он отчаянно дёргает названного за волосы, явно предупреждая, что пришло время отстраниться, если он хочет. Ганнибал вздыхает от удовольствия в ответ, увеличивает скорость движения рта, к настоящему времени совершенно отчаявшись ощутить Уилла верхом на своих пальцах, — в идеале он не хотел бы ничего больше, чем прижать ноги Уилла к его же груди и трахнуть до бесчувствия, но нет сомнений, что он будет слишком чувствителен после течки, дабы справиться с полноценным узлом — и хотя боль и интенсивность имеют место быть (как и во многом другом), определённо, не сейчас. Потому Лектер проводит языком по всей длине, поворачивая запястье так, чтобы мочь надавить вверх; и немедленно вознаграждается восхитительным ощущением от вскрика Уилла, когда его бедра в последний раз беспомощно содрогаются, и он начинает кончать в горло Ганнибала. Кажется, это длится какое-то время, агент извивается и задыхается под ним, но Ганнибал отказывается двигаться, пока Уилл наконец не затихает и не появляется возможность проглотить все до последней капли. Он нежно облизывает мальчика, после чего очищает его и нежно прижимается лбом к животу.              — Прекрасно, — одобрительно бормочет, отстраняясь. — Так красиво, Уилл.              Он вообще молчит, ничего не выражая, видимо, полностью погрузившись в ощущения: глаза плотно закрыты, влажные волосы спутались на лбу, а губы распухли от укусов. Мужчина наблюдает за ним в тихом благоговении, после совершает сильный толчок кистью, после убирая пальцы, чтобы рассмотреть результат проникновения. Восхитительно-развратный вид, чтобы взгляд увести — но важно помнить, что его время ограничено, потому, пока Грэм дрожит и задыхается, Ганнибал быстро берёт свой член и направляет его внутрь, дабы несколькими движениями, (которых будет предостаточно, более чем) кончить внутрь серией влажных горячих толчков.              — О, — Уилл выдыхает, его глаза резко распахиваются, когда он понимает, что сейчас произойдёт. — О да, да…              — Да, — тихо и напряженно. — Ты хочешь этого, не так ли?              — Чёрт возьми, да, да.              — Покажи мне, насколько. Раскройся для меня; используй обе руки. Сделай это, сейчас.              Уилл немедленно подчиняется, пальцы скользят по скользкой от пота коже, и Ганнибал издаёт такой глубокий горловой звук, что почти рычит. Наклонившись, он целует любовника страстно и в то же время собственнически — проникая языком в рот, царапая зубами нижнюю губу, — снова наклоняется, чтобы большим пальцем зачерпнуть капли своей спермы с его бёдер и решительно протолкнуть ту обратно в тело.       Младший тихонько хнычет, раздвигая ноги, чтобы предоставить лучший доступ, и тот вздыхает с искренним сожалением, что под рукой нет пробки, чтобы оставить семя внутри. Образ настолько неотразим, что ныне у доктора невольно перехватывает дыхание при мысли: Уилл утром собирается на работу, такой красивый и бесхитростный, со своими большими глазами и взъерошенными волосами, разговаривает с коллегами и читает лекции студентам, в то время как его маленькое тело всё время наполнено спермой его альфы. Беты и не заметили бы, но нет сомнений, что другие альфы чуяли бы запах соперника и в результате почтительно держались бы на расстоянии, осознавая, что на Уилла уже претендовал намного превосходящий их хищник.       Ганнибал прищуривается и почти рычит при мысли об альфах-соперниках, прежде чем снова повернётся посмотреть на Уилла, в этот момент его агрессивное выражение лица смягчается. Мальчик выглядит довольно легкомысленным — даже в бреду, когда пытается забраться обратно на кровать, чтобы рухнуть на подушки и пьяно уставиться в потолок. Он выглядит счастливым и расслабленным, Ганнибал видел его таким лишь изредка; значит, что каменное выражение смягчается больше, а затем полностью исчезает, когда он наблюдает, как Уилл пытается говорить, что начинается с прерывистого дыхания, переходит к чему-то, немного похожему на хихиканье, и, наконец, достигает кульминации в серии отрывистых восклицаний примерно:              — О Боже. Боже, это было… Боже. Психушка, безумие.              — Очень глубоко, Уилл, — с улыбкой. — Вы прирождённый теолог.              — А то. Но правда же.              — Да. Я согласен.              — Боже, — Уилл повторяет.              — Хотя, какое отношение к этому имеет Бог? — Ганнибал спрашивает, тоже двигаясь, чтобы он мог свернуться калачиком вокруг Уилла и прижать их головы друг к другу. — Я бы предложил оставить Его в стороне от всего этого.              — Заткнись, Ганнибал, — дружелюбно.              — Конечно, полагаю, что у него действительно есть склонность проникать туда, где Его не ждут, — как и во многое другое.              — А если серьёзно, — делая вид, что кусает старшего за плечо, — то заткнись. Почему мы не можем просто провести приятный, нефилософский, нетеологический пост-коитальный момент, как нормальные люди?              — Ибо мы ненормальные, — Ганнибал парирует, нисколько не обеспокоенный. Уилл фыркает от смеха, перекатывается на бок и кладёт голову на чужую грудь, где гладит его волосы: — Есть ещё какие-нибудь религиозные откровения, которые помогут тебе освободиться?              — Нет, я думаю, что с меня хватит.              — Аллилуйя.              — О, заткнись.              Агент прерывисто вздыхает и слегка смеётся, внезапно снова становясь озорным и жизнерадостным. «И пленительным» думает Ганнибал, «и красивым» (но тогда всё, что делает Уилл, пленительно; и прекрасен он всё время). Слегка подвинувшись, Лектер теперь меняет положение тела так, дабы большая часть его веса приходилась на Уилла и он удерживал его, понимая, что его мальчик найдёт ощущение того, что его накрывает альфа, успокаивающим — даже если он никогда бы в этом не признался. Уилл, в свою очередь, немедленно реагирует классическим для омеги способом, прижимаясь носом к груди Ганнибала, издавая тихие мурлыкающе звуки; и тот вздыхает от удовольствия, стараясь не привлекать к этому внимания на случай, если Уилл почувствует себя неловко и отстранится.              — Хотя было хорошо, — похоже, пытаясь скрыть, насколько подавленным он себя чувствует. С видимым усилием младший обнимает Ганнибала, чтобы тот мог переплести их пальцы. — Эээ… Так хорошо. Я даже не собираюсь спрашивать, на ком ты практиковался.              — Вообще никого не встречал, — беспечно. — Я ждал тебя.              — Да, верно, — с явным сарказмом.              Ганнибал слегка ухмыляется, после подносит кисть Уилла ко рту и целует, шатен в ответ закатывает глаза и выглядит так, словно изо всех сил старается снова не захихикать.              — Кто-нибудь когда-нибудь доводил тебя до такого? — мужчина добавляет с интересом.              — Да. Хотя, очевидно, не альфа. И не так, как сегодня. — делает паузу на несколько секунд, затем толкает Ганнибала лбом в плечо. — Прости, что я не ответил взаимностью. Знаю, что должен был.              — Не извиняйся, — твёрдо. — Я имел в виду то, что сказал раньше о нашем договоре. Я прикасаюсь к тебе не в ожидании получить что-то взамен; наблюдать, как ты получаешь удовольствие, более чем достаточно. Мне нравится видеть, как ты теряешь контроль. Я обожаю это… Ты даже не представляешь.              Если Уилл осознает двойное значение «потери контроля» — и к чему это может привести, если довести дело до конца, — то не подаёт никаких словесных указаний, хотя то, как он слегка напрягается в объятиях Ганнибала, наводит на мысль, что шестерёнка двинулась.              — А теперь, спать, — Ганнибал невинно мурчит. — Выглядишь измученным; и полагаю, ты будешь настаивать на том, чтобы пойти на работу завтра?              — Ну конечно, — более серьёзным тоном. — Я должен. Ты же знаешь, что должен.              — Действительно. Есть Скульптор, кем нужно заняться. — В его тоне есть что-то взвешенное — вдумчивое и резонансное — чего достаточно, чтобы заставить Уилла поднять взгляд, словно ожидая разъяснений. — Дело в псевдониме, — Ганнибал добавляет, сразу заметив взгляд. — Есть определенный символизм. Я всегда так думал. Трансформация и возникновение: процесс становления. Взять что-то одно и придать ему форму чего-то другого.              — Тебе не нужно казаться таким впечатлённым, — раздражённо. — Он не сам имя выбрал. Подсказала Фредди Лаундс.              — Знаю. Я не имел в виду его конкретно; а концепцию что значит лепить. Упражнение в артистизме, требующее бесконечного времени и терпения. Ho visto l'angelo nel marmo e scolpito fino a quando l'ho liberato, — мягко лепечет.              — Перевод в студию.              — Слова Микеланджело Бенедетто Варки. Что касается творения; достоинства терпения и дальновидности, а также необходимость ожидания: Я видел ангела в мраморе и вырезал его до тех пор, пока не освободил. Что бы ты сделал со своей свободой, если бы не было законов; использовал бы ты её с умом?              — О да, — несмотря на усталость, ирония в тоне очевидна. — Моя метаморфоза.              — Действительно. Обычно считается трудным и болезненным… Хотя и не обречённая быть таковой неизбежно. Как твои разбитые чайные чашки: можно что-то разбить, чтобы сделать красивее.              — Думаешь? — спросив с ноткой сарказма.              — Да. Возьми себя, к примеру. Ты считаешь себя таким ущербным — как щепки и осколки мрамора, без возможности восстановления. Ты олицетворяешь наблюдение о том, что «за каждой изысканной вещью, что существовала, было что-то трагическое». Твой пессимизм, конечно, понятен: естественно, что мрамор страдает от усилий скульптора, даже если каждый удар нанесён с места нежности и творчества.              — Большая жестокость требует большого сочувствия, — Уилл довольно мрачно бормочет.              — Да. Это правда, не так ли? — Ганнибал наклоняется и прижимается губами ко лбу. — Ибо Скульптор стремится к артистизму — и красоте — и потому неустанно трудится ради своего творения. Было бы гораздо проще разбить мрамор вдребезги, разрушить его; но он этого не делает. Его сострадание становится неудобным. Его жизнь, свобода, воплощение его философии — всё подчинено интересам его творения просто потому, что его потенциал процветать во всем мире становится для него дороже, чем он сам. Прямо как Микеланджело со своим возлюбленным Давидом.       Он проводит кончиком пальца по скуле Уилла, не вдаваясь в дальнейшие объяснения; и тот молча смотрит в темноту, полностью осознавая, что Ганнибал намеренно оставил аналогию открытой — и что, если Уилл — кусок мрамора, ожидающий своего воплощения, это может быть интерпретировано относительно того, видит ли Ганнибал свою собственную роль Скульптора или на самом деле Уилл сам.              — Я думаю, ещё посмотрим, м?              — Действительно, — старший режет. — Посмотрим.              Зимняя гроза разыгрывается за окном, пульсирующая, как космическое сердцебиение, со зловещими раскатами грома, вспышками молний и порывами ветра, что воет волком. Прямо сейчас темнота полная — черная и душная, будто солнце умерло, — но всего через несколько часов свет снова появится, дабы прогнать тени. «Так много противоречий и противоположных движений», лениво думает Ганнибал. Новый рассвет и новый день: конец одного, начало чего-то другого. Событие, когда мы по-настоящему увидели друг друга, и тот факт, что последние дни были только первым шагом к гораздо более глубокому и истинному пониманию. А потом, после?       Мужчина оценивающим взглядом окидывает небо, любуясь клубящимися облаками, фиолетовыми, как синяк, и зазубренными разрядами молний, которые прорезают горизонт, словно полосы мерцающего серебра. Несомненно, это впечатляет, но он осознает, что зрелище имеет над ним лишь ограниченную власть — поскольку оно было поглощено гораздо большим пожаром, который вот-вот вспыхнет в комнате.              — А теперь спи, любовь моя, — шепчет Ганнибал, нежно гладя Уилла по лицу. — Тебе нужен отдых… Перед бурей.              \\\              Уилл удовлетворённо дремлет несколько часов, положив голову на твёрдую грудь, его не беспокоят ни гром, ни молния, ни завывающий ветер; но ранним утром агент просыпается от безошибочно узнаваемого скулежа, доносящийся из коридора. Сначала думает, что приснилось, но затем всё начинается снова, ещё более печально, чем раньше, и он вынужден провести усталой рукой по лицу, затем пошариться на прикроватном столике в поисках очков.              — Похоже, твоя стая волосатых детей требует внимания, — голос Ганнибала раздаётся в темноте. — Как тактично с их стороны.              — Это не их вина, — сонно. — У них сегодня не было нормальной пробежки. — Выпрямившись, он зевает, потягивается, пытаясь немного прийти в себя. — Они весь вечер сходили с ума — надо бы выпустить их раньше.              — Да, они крайне перевозбуждены, — уничтожающим тоном. — Хотя я затрудняюсь понять, на что им жаловаться — они такие невероятно избалованные.              — Протестую.              — Отклоняю. Они расхаживают по дому с важным видом, как крошечные императоры, я только удивляюсь, что они не попытались заставить нас спать на кухне, чтобы самим занять постель.              — Могут попытаться, дай им время. — старший издаёт презрительный звук, а Уилл наклоняется и толкает его локтем в предплечье. — Кстати, я говорил тебе, что собираюсь переименовать того крупного как Сципио?              — О да, очень хорошо; победивший Ганнибала при Карфагене. Какой же ты комик. — Уилл ухмыляется, высвобождается из объятий и сонно бредёт туда, где на стуле висит халат. — Стоять, — добавляет с долготерпением. — Я не против выпустить их.              — Уверен? — с благодарностью возвращаясь в тёплую постель.              — Абсолютно, — ему не особо хочется, но бесконечная привязанность Уилла к собакам возмущает, и терапевт находит определенное удовлетворение в том, что лишает их части его внимания.              Уилл издаёт одобрительный звук, и любовник целует его в лоб, после аккуратно перелезает через него и сам снимает халат, прежде чем выскользнуть из комнаты. Как обычно, он двигается так тихо, что младший не замечает, как тот спускается по лестнице, хотя все ещё может сказать, где Лектер, потому как собаки возобновляют скулёж и тяжёлое дыхание, за которыми вскоре следует звук того, как Ганнибал что-то бормочет вполголоса. Несмотря на его прежнее нетерпение, то, как он говорит с псами, определенно мягко, и Уилл улыбается, затем натягивает одеяло на голову и снова начинает подумывать о сне. Раздаётся звук открывающейся входной двери, за чем следует неистовый шквал лая; потом вообще ничего не происходит, пока шатен не чувствует внезапную руку, хватающую его за плечо, отчего его глаза в шоке распахиваются, и он резко садится на кровати, все следы усталости улетучиваются из-за настойчивого инстинктивного ощущения, что вот-вот произойдёт что-то плохое. Это уже произошло; и нечто большее, чем просто «плохое»…              — Уилл, — Ганнибал говорит низким, напряженным голосом. — Вставай. Во дворе есть кое-что, на что тебе нужно посмотреть.              \\\              Фары патрульных машин освещают снег таким образом, что, по мнению Уилла, при более счастливых обстоятельствах это можно было бы счесть красивым. Правда же, красиво: маленькие блестящие кристаллы дюжины различных оттенков синего, похожие на россыпи драгоценных камней или дистиллированные капли океана. Призрачный снег и сияющий лунный свет, с капельками крови, разбросанными по нему, как рубины, когда падает свет, но тёмные, как черные бриллианты, когда света нет. Черные, белые и красные… Как из сказки. Белоснежка или что-то в этом роде… Нечто такое. Он уверен, что уже видел подобное; скорее всего, ещё одна реликвия времён Вельветового кролика, когда фразы типа «белый как снег» и «красный как кровь» не означали ничего особенного, и когда ничто никогда не описывалось как черное в лунном свете.       Конечно, также возможно, что стоять здесь, засунув руки в карманы и размышляя о красоте черной крови на снегу, возможно (определенно) немного неуместно — но на самом деле, что нужно слетать, когда вам только что сообщили, что куски мёртвого человека были найдены в куче алых щепок под вашей поленницей? Уилл предполагает, что ему, вероятно, уже следовало бы закатить истерику, но на это нет сил. Истерия требует диких жестов руками и слезящихся глаз, и это то, к чему вы должны быть готовы приложить определенный уровень усилий. Кроме того, не похоже, чтобы его шок или страх принесли какую-то пользу; ни за него самого, ни за печальные останки, что недавно увезли на машине скорой помощи под бдительным присмотром Прайса. Но есть мрачное ощущение, что он не хочет тратить впустую ни одну из этих вещей — ни свой шок, ни свой страх — до того, как они станут полностью необходимы. Ведь, несомненно, в какой-то момент ему действительно понадобится и то, и другое; и нет смысла использовать всё сразу.       В кудрявой голове чувство шока и страха теперь превратилось в ряд товаров, таких как газ, вода или даже, почему бы и нет, охапки хвороста из поленницы; всё это необходимо сохранить, как и любые другие предметы выживания во время кризиса. Ему неприятно сознавать, что офицеры ходят вокруг него на цыпочках, бросая взгляды, полные страха и потрясения, и ему почти хочется поделиться новой теорией о необходимости их спасения, прежде чем Грэм осознает, насколько нелепо это прозвучало бы. В качестве компромисса он пытается обращать внимание на то, что делает Джек, хотя тот не делает ничего особенно стоящего фокуса: просто стоит на другом конце двора и лает в телефон точно также, как собаки, когда сделали ужасное открытие в поленнице дров. Дыхание Джека вырывается застывшими облачками, как у величественного дракона, и, глядя на него сейчас, Уилл не может не думать о том, как сильно будет разочарована Фредди Лаундс, когда обнаружит, что упустила возможность сфотографировать, чего, несомненно, ждала годы: день, когда дом Уилла Грэма официально стал местом преступления.       Джек лает в последний раз, завершает разговор и начинает красться через двор — который, конечно, уже не двор, а место преступления — и указывает на Уилла.              — Прайс, — говорит он; и Уилл заставляет себя перестать думать о снеге, красоте и разочаровании Фредди и вместо этого пытается сосредоточиться на Джеке. — Результаты уже получены.              — Уже?              — Да. Удивительно, как давление повышает эффективность людей. У нас есть схожие ткани. — делает глубокий вдох, отчего дыхание учащается сильнее, и бросает осторожный взгляд на Уилла. — Органы на твоём дворе принадлежали пятой жертве Скульптора.              — Точно, — это кажется на редкость неуместным ответом (ведь это явно не точно), но слово не воробей.              Грэм предполагает, что, должно быть, все-таки в шоке — что напрасно — не может удержаться от желания, чтобы Ганнибал был рядом и положил руку ему на плечо. Только тот давно ушёл; он довольно свирепо охранял Уилла до прибытия команды, а затем, по просьбе Уилла, незаметно уехал, прежде чем они смогли увидеть его и понять, что он был там всю ночь. По общему признанию, моральная поддержка была бы приятной, хотя Уилл рад, что терапевта нет, потому что он ещё не готов к тому, что все ФБР узнает о его личной жизни — и если присутствие Ганнибала посреди ночи не было достаточным признаком того, что они спали вместе, нет сомнений, что реакция Ганнибала дала бы понять, что его инвестиции в Уилла вышли далеко за рамки чисто профессиональных.       Потому что Ганнибал был в ярости: уровень гнева, который, хотя и хладнокровно контролировался, был намного сильнее, что когда-либо видел Уилл, и с ним могла сравниться только его реакция на появление Эндрю на парковке. И всё же это сочеталось с чем-то иным; своего рода очарование, которое заставляло тёмные глаза блестеть, будто к его леденящей ярости примешивалась определенная интрига в связи с брошенным вызовом. Уилл знает, что теперь он будет сидеть в своём доме, терпеливо ожидая, агент Уилл подъедет, как было условлено ранее, и мысль об этом придаёт смелости. В конце концов, Ганнибал, кто, кажется, никогда ничего не боялся: ни мнения других людей, ни частей тела в поленнице дров, ни даже самого Скульптора. Успокоенный этим изображением, Уилл поднимает голову и впервые смотрит Джеку в глаза.              — Пятой? — медленно повторяет. — Того, кого нашли недалеко отсюда.              — Верно; в поле. Там была…              — …первая визитка. С «УГ».              — Верно. Пятый — Джеймс Лейланд, твой старый коллега с юга.              — Да, — Уилл тяжело отвечает. — Офицер, производивший арест по делу Ричарда Блэка.              — Знаю, я помню. Именно Лейланд первым заставил тебя предположить связь между Скульптором и так называемой Немезидой. — Джек глубоко вздыхает. — Значит, правда; случаи связаны. Думаю, мы в небольшом тупике.              — Надвигается шторм, — бормочет Уилл себе под нос.              — Что?              — Ничего. В любом случае, какое-то движение. Все пять жертв были связаны с осуждением Ричарда Блэка; я уже говорил.              — Помню, — успокаивающе. — Ты проделал отличную работу.              — Но у остальных, последних, я не смог найти никакой связи.              — Верно, но мы должны признать, что Скульптор нацелился на людей, которых он считает ответственными за заключение Ричарда Блэка в тюрьму. Ричард Блэк, он же Немезида, который также убивал омег.              — Я знаю, Джек.              — И ты, кто вёл профиль, поймал его, — Джек мрачно заключает. — Иронично, не правда ли?              — Да ну?              — Возможно, не самое подходящее слово. Но если бы не репутация, которую ты получил по делу Блэка, ты бы не стал работать на нас.              — Да… Да.              — Твоё последнее дело на юге, — добродушно. — Их потеря стала нашей выгодой.              — Я бы всё равно ушёл… — отвечает Уилл, прежде чем позволить фразе кануть в небытие, потому что последнее, о чем он может беспокоиться, — начать объяснять про Эндрю.              — Боже, полный бардак, — теперь говорит Джек. — Я не видел ничего подобного со времен Чесапикского дела.              Даже не осознавая этого, Уилл ненадолго закрывает глаза, не в силах перестать переживать разговор с Ганнибалом много месяцев назад: «Это были живые картины. То, как что-то было представлено, имело для него такое же значение, как и то, что он сам демонстрировал. Это было похоже на то, что он хотел преобразовать вульгарное и банальное и сделать это красивым». Восторженное очарование Ганнибала и почти трансовая серьёзность, с которой Уилл описывал его мнение… Кажется, что прошла целая жизнь. Внезапно он снова открывает глаза.              — Только мы так и не поймали Чесапикского Потрошителя, — лаконично. — Поймаем этого.              — Ты говорил, что планировал просмотреть тюремные файлы Ричарда Блэка вместе с Ганнибалом. Ну?              Уилл чувствует, как его сердце падает.              — Нет, я собирался. Но… Моё здоровье. У меня было несколько проблем. На некоторое время меня вывело из строя.              Джек добродушно кивает, хотя Уилл не может удержаться от мысли, что в глубине души он думает что-то критическое о ненадёжности омег и о том, почему вы не должны пускать их в свою команду. Или, Джек, как настоящий союзник, вероятно, не думает так… Хотя более или менее очевидно, что другие люди будут так думать. Словно в подтверждение своих слов, краем глаза он замечает внезапное скользящее движение, и, обернувшись, видит, что Скиннер смотрит прямо на него из-за одной из патрульных машин, жёлтое лицо мерцает в свете фар, как фонарь на Хэллоуин.              — Ты уже упоминал, что Ричард Блэк умер, заявляя о своей невиновности, Уилл, знаешь, я должен спросить… — делает паузу и одаривает одним из своих самых стальных выражений. — Есть ли шанс, что команда из Нового Орлеана взяла не того человека?              — Нет, — понимает, что голос звучит не совсем так уверенно, как в последние несколько раз, когда он отрицал то же самое. — Ричард Блэк был чертовски виновен. Не может быть, чтобы настоящий Немезида все ещё жив и активен в Балтиморе. Ни за что.              — Напомни, что, ты объяснял, означает — Немезида?              — Источник неизбежного падения, — ровным, бесцветным голосом. — В греческой мифологии она была богиней возмездия. Блэк утверждал, что убийства были формой наказания альф — что, убивая омег, он мстил группе, которая его угнетала. — Джек тут же многозначительно откашливается. — Я не купился на это тогда и не покупаю сейчас, — резко. — Ричард Блэк был просто жалким, извращённым неудачником, кто чувствовал себя сильнее, причиняя боль уязвимым людям, а затем придумал какую-то грандиозную чушь об альфах, чтобы попытаться оправдать себя, когда его поймают. Скульптор — не то же самое. Абсолютно.              — Что ж, кем бы ни был Скульптор, — говорит Джек, мрачно кивая в сторону поленницы дров, — тот факт, что он решил устроить выставку портрета офицера, производившего арест Ричарда Блэка, для профайлера, кто осуществил арест, посылает довольно ясный сигнал. Мы не можем преуменьшить значение этого, Уилл. Понимаешь?              — Угу, — парируя просто. Замерев, последний следит за взглядом Джека туда, где трепещет на ветру лента на месте преступления, прежде чем медленно повернуть обратно. — Это значит, что Скульптор охотится за мной.              Что он думает, но не добавляет, так это: «И когда он придёт, я буду готов поглотить его».