Браслет прядей вокруг кости моя

      Среда, 9:00       — Тебе не обязательно выходить на работу, — Ганнибал ворчит, наливая вторую чашку кофе. Насыщенный, с роскошным ароматом, от чего маняще идёт пар, когда напиток падает в чашку; нос Уилла тут же одобрительно вздрагивает. — Ты полночи не спал, — добавляет, кажется, в десятый раз. — Твой больничный едва ли начался.       Объявляется тоном, граничащим с суровостью, значит, что теперь Уиллу придётся парировать (тоже в десятый раз):       — Я знаю, что меня там пока не ждут, но я сам хочу.       — И будешь страдать из-за этого весь день.       — Нет, не буду, меньше мелодрамы, пожалуйста. Ты выставляешь меня мазохистом.       — Напротив, мазохизм подразумевает какое-то удовлетворение, а работа не доставляет тебе удовольствия. «Мученик» было бы более подходящим термином.       Уилл закатывает глаза, не желая признавать суть сказанного, и вытягивает ноги под столом, пока их ступни не соприкасаются.       — Ну, если ты так говоришь.       — Да, именно так и говорю. Помни, участь мученика — пытка до гибели. Посвящение Джеку Кроуфорду действительно так много значит для тебя?       — Достаточно, — толкая старшего ногой. — Я не собираюсь торчать дома весь день. Я приду… — Небольшая пауза. — Приду домой после обеда.       — Тогда, пожалуйста, будь осторожен, — Ганнибал добавляет, на мгновение перехватывая взгляд Уилла, чтобы показать своё молчаливое удовлетворение выбором слова «дом». — Нигде не останавливайся на обратном пути.       — Конечно, — твёрдо. — Может, я и не прячусь, но опрометчиво поступать я тоже не собираюсь. Будь уверены, я отношусь к этой угрозе очень серьёзно.       Лектер кивает и делает глоток кофе, после заметит, как Уилл роется в ближайшей стопке бумаг, и слабо улыбается при виде. В этом отношении он обнаружил, что чрезвычайно очарован тем, как агент бродит по дому и тщательно изучает содержимое, потому как это почти наверняка ранний признак того, что он начинает процесс обустройства здесь своего гнезда. Не то чтобы Уилл распознал бы признаки, учитывая, что данная активность явно бессознательна; хотя непреднамеренность не меняет факта, что она чрезвычайно обнадёживает.       Типичное поведение омеги, как правило, было бы похоже на попытки оставить запах, но Уилл, будучи Уиллом, пошёл на шаг дальше и, кажется, гораздо более территориален в своих амбициях: разбросал вещи по всему дому, вместо того чтобы хранить их в спальне, и, кажется, не может прожить более десяти минут без того, чтобы не взять что-нибудь в руки и не осмотреть, прежде чем перенести в другое место. Изменения очень небольшие, но всё равно довольно показательны; и хотя Ганнибала обычно раздражали книги в разных ячейках или переставленные рамки для фотографий, он находит нынешние сбои совершенно восхитительными.       Уилл вдруг поднимается из-за стола и направляется к стойке, пока доктор наблюдает с восхищением. Сейчас он выглядит гибким и эффектным, как драконья лилия, в его темно-фиолетовой рубашке, что подчёркивает бледность кожи, как и синяки на бёдрах и шее, от Ганнибала… Любая другая персона не привлекла бы столь обильное количество внимания, учитывая, что всё, что Грэм ныне делает — смотрит в пространство, время от времени поправляя очки указательным пальцем, но в нём есть нечто такое притягательное. Нечто вдохновляющее. Редкое качество, что вызывает желание бороться за него и пытаться заслужить его внимание и признание — совершать подвиги доблести или экстравагантные проявления преданности, которые, чем экстремальнее, тем лучше.       «Какая-то мизансцена», лениво думает Ганнибал; что-то, что бросает вызов общепринятым правилам и рубрикам и переворачивает привычный порядок вещей. Осквернение в церкви было бы одним из примеров: искажённая смерть посреди священной жизни, подобная архетипическому Кровоточащему Сердцу. Или переплетённая загадка морали и смертности, части которой состоят из безжизненных тел и над чем Уилл может зациклиться своим прекрасным тёмным умом. Желание завоевать его фавор… Это мало чем отличается от средневековых баллад о рыцарях, убивающих какого-нибудь мифологического зверя ради того, дабы положить окровавленную голову к ногам любимой, точно также, как Тристан¹ убивает дракона ради Изольды. Хотя, возможно, именно в этот момент аналогия проваливается, ведь Уилл даже отдалённо не подходит для столь пассивной роли. И насколько лучше действовать в равном партнёрстве, выполняя такое предприятие, как убийство дракона. Как две половинки единого целого — целенаправленный беспорядок и тёмное зеркальное отражение.       Уилл, не обращая внимания на наблюдение, начинает ловко переставлять ножи в деревянной колодке, и мужчина снова улыбается, прежде чем вспомнить народную сказку из детства о мальчике-принце, кто был благословлён определенными достижениями доброй феей и в результате вырос таким навязчиво совершенным и уникальным, что вряд ли мог быть настоящим. Очень легко представить похожее видение, склонившееся над колыбелью Уилла, и Ганнибал теперь несколько мгновений забавляется, решая, кто бы это мог быть. Возможно, Сет: египетский бог хаоса, бурь и насилия, владыка красной земли, и, несомненно, только склонный наделять редкими дарами: разум, лицо и фигура любимого сына, как Уилл. «Если бы это только было возможно», решает Ганнибал, он бы нежно приколол младшего к рамке на манер викторианского учёного, изучающего бабочек, потому что, без сомнения, его мальчик — идеальный экземпляр: такой редкий, экзотический и завораживающий, он практически умоляет, дабы его поднесли к свету и изучили с ненасытной интенсивностью; восхитительная коробочка-головоломка, которая жаждет, чтобы её части были разобраны и обрели смысл. Это даже не было бы актом насилия, ибо проявление столь пылкого внимания к чему-либо является чистейшей демонстрацией преданности и любви; точно также, как с теми энтомологами и их приколотыми бабочками.       Ганнибал не может удержаться от внутреннего вздоха, поскольку это молчаливое наблюдение напоминает о конфликте, что становится раздражающе знакомым в последние несколько недель: а именно о том, как его желанию публично выставлять Уилла напоказ как свою собственность бросает вызов не менее сильный импульс спрятать его где-нибудь в тайне, где никто, кроме Ганнибала, не имеет доступа. Последний не был полностью готов к тому, насколько захватывающим будет присутствие Уилла в доме, хотя он пробыл здесь всего несколько часов, его нахождение рядом уже кажется необходимым. Вулканическое чувство возмущения Лектера по отношению к Скульптору ни в малейшей степени не остыло; но, хотя он разгневан тем, что Уилла навязывают кому угодно, кроме самого Ганнибала, нельзя отрицать, что результат всё равно был очень удачным. Уилл приехал вчера поздно вечером, бледный и измождённый от напряжения из-за того, что произошло, но всё ещё невероятно нежный, безумно очаровательный и с сиянием, что никогда полностью не гаснет. Сначала он протестовал, говоря, что был слишком зол и напряжен, чтобы уснуть, но в конце концов позволил уговорить себя лечь в постель, где уснул в его объятиях, в то время как Ганнибал решил переждать ночь, присматривая за ним.       В то время он несколько иронично размышлял о нелепости этого порыва, учитывая, что поблизости не было ничего, что могло бы угрожать агенту, — и всё же не было никаких сомнений, что желание, несмотря ни на что, было непреодолимым. Охранять любимого. Территориальный инстинкт: нечто примитивное и собственническое. Ганнибал вздохнул на себя за то, что стал таким общепринятым, но всё же отказался от сна, дабы поддерживать безмолвное бдение, опасаясь всего, что могло потревожить или выбить из колеи это самое драгоценное бремя, и двигался только для того, чтобы успокоить Уилла при любых признаках кошмаров со всей нежностью и терпением настоящей пары. «Посмотри, что ты со мной сделал, Уилл Грэм», думает Ганнибал теперь, слегка повеселев. «Тебе удалось опровергнуть все мои ожидания относительно самого себя — и я не могу заставить себя не завидовать твоему успеху». Единственным разочарованием была невозможность взять Уилла сначала на руки, а после — просто, как подобает альфе со своим омегой. Нет никаких сомнений, что последний никогда бы не допустил поездки на чужих руках, и, хотя сейчас нет смысла и пытаться, возможно, после прокуса…       — Не возражаешь, если я возьму немного тех яблок, — Уилл режет, потому Ганнибал быстро меняет своё любящее выражение лица на более нейтральное на случай, если собеседник заметит и смутится, догадавшись о причине. — Наверно, мне не помешали бы какие-нибудь витамины. Думаю, я почти месяц питаюсь пиццей навынос.       Заметив, как Уилл начал переставлять содержимое вазы с фруктами, терапевт вынужден в качестве последней попытки спрятать умиляющуюся физиономию за газетой.       — Конечно, — спокойно. — Бери всё, что захочешь. Ты знаешь, тебе не нужно просить.       Уилл издаёт одобрительный звук, за которым следует восторженный хруст, когда он поглощает первое яблоко. Старший не совсем уверен, как можно сделать привлекательной столь обыденную вещь, как поедание яблока, но, похоже, парню так или иначе удаётся. Возможно, дело скорее в энтузиазме, чем в самой деятельности, ибо Уилл большую часть времени такой отчуждённый и замкнутый, что его проявления энергии и живости бесконечно привлекательны.       — Тебе следует подстричься, — возвращаясь к столу крайне целеустремлённым шагом, что наводит на мысль, что он намерен заменить осмотр дома осмотром самого Ганнибала. — Они становятся слишком длинными.       — Так ли это?       — Да. Ещё немного, и сможешь сделать себе хвостик. — старший ненадолго появляется из-за газеты и прищуривает глаза, прежде чем снова исчезнуть. — Не обижайся на правду.       — Тогда тебе будет легче тянуть меня, — невинно.       Уилл, вспоминая, куда он там его тянул прошлой ночью, слегка краснеет; доктор тут же ухмыляется.       — Да, верно. Но всё равно слишком длинные.       — Принято к сведению.       — Через сколько твой первый больной? — Уилл уже сложил оставшиеся яблоки в портфель и продолжает расхаживать по кухне. — Ты ведь у нас самозанятый.       — Да, верно. Примерно через двадцать минут.       — Значит, сегодня днём у тебя нет свободного времени? Джек хотел, чтобы я просмотрел с тобой тюремные файлы Ричарда Блэка.       — Как бы мне ни не хотелось отдавать себя в распоряжение Джека, — режет Ганнибал, — меня можно убедить быть в твоём распоряжении. Как насчёт одиннадцати? Потом я приглашу тебя на ланч.       — Ладно, хорошо. Жаль, что так холодно: было бы здорово снова сходить в парк.       — О да, — Ганнибал слабо улыбается, когда Уилл берет пакет с кофейными зёрнами и убирает его в другой шкаф, не тот, в котором он обычно стоит. — Какое-то время это была даже традиция, да? Нам придётся возродить её, когда погода улучшится. А пока, я надеюсь, ты согласишься на ресторан в качестве альтернативы.       Уилл делает паузу на несколько секунд, чтобы начать переставлять содержимое подставки для специй Ганнибала.       — Конечно.       — Я бы также хотел пригласить тебя куда-нибудь поужинать. Хотя и не сегодня; сегодня я хочу самостоятельно приготовить для тебя.       — Спасибо, — с довольным видом. — С удовольствием. И я не смогу завтра поужинать вне дома, но любой другой вечер на этой неделе вполне подойдёт.       — А что, собственно, происходит завтра?       — Общественное мероприятие для новой когорты стажёров, — отвечает Уилл, и его голос тут же звучит гораздо более несчастным и замученным, чем при мысли о предстоящей работе.       — Я пойду с тобой.       — Нет, — твёрдо. — Только не это.       — Почему бы и нет?       — Потому что ты будешь маячить на заднем плане, а потом, как только кто-нибудь заговорит со мной, ты материализуешься из ниоткуда и будешь терроризировать их одним из своих пристальных взглядов. — Лектер поднимает брови. — Как сталкер. Значит, нет.       — Откуда столь необоснованные обвинения?       — Ты всегда делаешь. И потом эта моська «неужели, да я…», когда я говорю об этом. — младший слабо улыбается. — Именно так, как ты делаешь это сейчас.       Ганнибал ловит его взгляд и тоже начинает улыбаться.       — Какой ты суровый.       — То, что ты делал на последнем мероприятии ФБР. Помнишь? Когда Сименс и Скиннер появились впервые.       — М-м-м-м, вечер твоей лекции, да? Когда я был очень груб и опоздал. Прошло уже полгода, почему-то кажется, что гораздо больше.       — Да, тот самый вечер. Будто тогда ты пытался их отпугнуть.       — Думаешь, мне удалось?       — Возможно, — на этот раз в его голосе слышится лёгкая резкость. — Скиннеру, вероятно, не помешал бы курс повышения квалификации.       — Тогда у меня тем больше причин пойти с тобой завтра.       Уилл громко смеётся, после подходит, дабы встать позади терапевта и положить руки ему на плечи.       — Ладно, прекрасно, у тебя свидание.       — Отлично, — Ганнибал отвечает со всем спокойствием человека, кто получил именно то, что хотел, с минимальными усилиями. — Я с огромным нетерпением жду завтра.       — Не надо. Будет ужасно.       — Тогда мне придётся развлекать себя тем, что я буду преследовать тебя, не так ли?       Уилл издаёт раздражённый звук, что-то среднее между вздохом и ворчанием, и старший улыбается про себя, протягивает руку, чтобы переплести их пальцы.       — Ты ведёшь себя так, словно шутишь, — многозначительно добавляет Уилл. — Но я знаю, что это не так.       — По крайней мере, ты будешь в безопасности, — более серьёзным голосом. — Я хочу, чтобы ты был осторожен и не оставался один, пока Скульптора не поймают. Тебе нужно всё время быть настороже.       — Знаю. Я постараюсь.       — Вспомни, что я говорил тебе о высших хищниках, — мягко.       — Да, — говорит Уилл, ненадолго усиливая хватку на плечах Ганнибала.       — Да, — с явным одобрением. — Ты безжалостный мальчик, м, Уилл? И всё же так терпелив… также, как с твоей леской. Рыбалка ведь аналог охоты: требует планирования, настойчивости и терпения. Бесконечного терпения. Один насаживает наживку и забрасывает её, и ждёт, пока добыча сама насадится на крючок. — Протянув руку, он запускает пальцы в локоны и очень нежно дёргает их. — Интересно, на что похожа твоя техника, но в иных областях? Может, однажды соизволишь мне показать. Мне бы хотелось научить тебя охотиться, Уилл; хотелось бы… Безмерно.       И снова Уилл отвечает не сразу, вместо этого наклоняясь вперёд, пока почти весь его вес не оказывается на Лектере, и он может почувствовать, как агент напрягается, словно готовясь к действию.       — Собственный источник вдохновения Скульптора оказался неожиданным, — задумчиво добавляет Ганнибал, отпуская шоколадные волосы, чтобы погладить его по бедру. — Ричард Блэк, также известный как Немезида. Ничем не примечательный убийца, о ком мало что можно сказать, кроме того факта, что он привлёк внимание ФБР к тебе.       — Знаю. Но это бессмысленно.       — Но у тебя всё ещё есть какие-то теории, не так ли?       — Несколько. Подражатель возможен, но думаю, что маловероятен. Трудно представить, что такой жалкий человек, как Ричард Блэк, вдохновляет кого-то.       — Тогда, если не муза, то, вероятно… Возмездие. Были ли у него друзья или родственники, которые могли затаить обиду?       — Если и есть, ничего о них не всплывало. Кажется, припоминаю, что у него была жена, может, дети; надо бы проверить. Но на суде никого не было — вряд ли это признак верной семьи.       — Тогда теория неважная. А как насчёт сообщника?       — Не думаю. Никогда не было и намёка на то, что он действовал не в одиночку.       — Итак, каковы наши выводы?       — Ну, есть аспект подражания, который подразумевает кого-то с патологической неприязнью к омегам. Или, по версии самого Блэка, желание отомстить альфам.       — Или…       — Или, — Уилл лаконично режет, — мы обходим стороной сложный мотив и возвращаемся к основам.       — Да, конечно. Самое простое решение всегда самое элегантное.       — Верно. Что означает, что речь идёт о мести: Скульптор начал эту серию убийств, дабы наказать людей, ответственных за отправку Ричарда Блэка в тюрьму.       — А причина, почему более поздние жертвы не были связаны с Ричардом Блэком?       — Ибо он понял, что ему понравилось, — мрачно объясняет младший. — Он наслаждается своей работой. А значит, что даже после того, как он выполнит список убийств Ричарда Блэка, останавливаться не собирается.       — Да, очень хорошо, я согласен. Скульптор раньше был подмастерьем, имитирующим Немезиду. Теперь у него есть стремление стать самим мастером-художником.       — Ты и до этого знал; почему только сейчас сказал?       — Он не угрожал тебе напрямую раньше. Поэтому я был менее заинтересован. В любом случае, мне не было необходимости упоминать — было очевидно, что ты сам во всем разберёшься.       — Хм-м-м, за всё хорошее, что было сделано. — Уилл делает паузу и хмурится, затем начинает беспокойно похлопывать мужчину по плечу. — Думаю, что я мог бы слетать на Юг на несколько дней; посмотрим, смогу ли найти кого-то из семьи Блэка, кого можно разговорить.       — Интересно. Место, где началась Немезида, как и Скульптор — как и ты. Вы трое сформировались в одном тигле.       Уилл корчит гримасу.       — Если ты хочешь так выразиться.       — Дело не в желании выразить это каким-то конкретным образом — просто так оно и есть. — собеседник снова хмурится и молчит. — И я настаиваю на том, чтобы поехать с тобой, — Ганнибал твёрдо добавляет. — В конце концов, Эндрю тоже там живёт.       — Да… Точно.       — А как насчёт твоей собственной семьи? Её остатки.       — Нет. Некоторые коллеги там помнят меня, но не более того. А как насчёт тебя? — внезапно охваченный любопытством. — Кто-нибудь из твоей семьи, в Европе?       — Не имеются.       — В Штатах?       — Нет.       — Так откуда ты родом? Не думаю, что ты когда-либо рассказывал.       Ганнибал на мгновение принимает непроницаемый вид, а затем снова поворачивается и проводит пальцем по бледному запястью.       — Это довольно длинная история, и, вероятно, лучше приберечь её для другого раза.       — На долгий срок?       — Возможно, даже очень долгий.       — Но это такой простой вопрос.       — Да, но ответ сложный. Я бы предпочёл предоставить полную версию тебе. И когда-нибудь я это сделаю; но не сегодня.       Его короткий намёк уже соблазнителен, и Грэм вдруг замолкает на минуту, представляя: Ганнибал — суровый темноглазый мальчик с угловатым лицом и неясными импульсами, растущий в каком-то отдалённом уголке Европы, оставаясь непознаваемым для всех окружающих его взрослых. После Уилл сравнивает его со своим детством в Америке — кочевой бесцельностью, постоянными сборами вещей и переездами, в то время как его отец тащился от одной верфи к другой в погоне за очередным платёжным чеком. Пустота, беспокойство, тоска по кому-то, с кем можно по-настоящему сблизиться — все эти пустые очаги, ожидающие, когда их заполнят. Его отец, оставшийся без жены, с сыном, оставшимся без матери, работающие круглые сутки и так часто либо молчащие, либо кричащие: измученные, озабоченные и поглощённые устаревшей грустью, что каждый вечер исчезала в ореоле дизельного топлива, смолы и смирения.       — Ты был счастлив? — он резко спрашивает.       Если Ганнибал и удивлён такой внезапной переменой тона, то никак этого не показывает.       — В некотором роде, — с одной небольшой паузой. — По крайней мере, временами. Хотя это не всегда просто вопрос того, быть счастливым или несчастным; вещи такие, какие они есть, и человек должен приспосабливаться к обстоятельствам. Жизнь — это постоянный процесс адаптации.       Он снова не вдаётся в подробности и, подождав ответа, которого явно не последует, Уилл наконец говорит:       — Не согласен.       Ганнибал слабо улыбается.       — Нет?       — Нет. Ты не можешь отмахнуться от целого отрезка своей жизни как от временного приспособления. Люди созданы своим прошлым. Их история. Это делает их теми, кто они есть.       — Тогда, боюсь, я тоже вынужден не согласиться.       — Почему?       — Поскольку ничто из созданного мной не влиятельно на меня, — спокойно. — Я сам создал себя. С таким же успехом ты мог бы спросить «что с тобой случилось?», и мой ответ был бы таким же.       Уилл едва заметно улыбается.       — Ничего?       — Да, действительно: ничего. Единственное, что произошло, — это я. Я случился.       Младший предполагает, что некоторые люди были бы оскорблены этим загадочным обоснованием (что меньше похоже на обоснование, чем на новый набор головоломок), но он не чувствует себя отвергнутым, в отличие от заинтригованного — не говоря уже о том, что он скорее воодушевлён тем, как загадочные словесные парирования Ганнибала всегда подтверждают тот факт, что он считает Уилла равным себе по интеллекту. Наклонившись ещё ниже, он закрывает глаза, затем крепче прижимает обе руки к груди доктора и зарывается лицом. Что он думает, но не может заставить себя добавить, так это: «В любом случае это не имеет значения. Твоё прошлое менее важно, чем наше будущее». Ганнибал поворачивает голову и нежно касается губами скулы Уилла.       — Mylimasis, — тихим голосом.       — Знаешь что? — шатен мурчит, сильнее сжимая руку. — После сегодняшнего, думаю, я мог бы взять отпуск до конца недели. Давай просто разберёмся с файлами Ричарда Блэка, а потом сразу уйдём. Уйти, потом вернуться… — хватка сжимается чуть сильнее, — …обратно домой.       Ганнибал удовлетворённо вздыхает, и медленно проводит губами по лицу и челюсти мальчика в серии лёгких, как перья, поцелуев, пока не задерживается на горле, чуть выше сонной артерии. Дыхание Уилла тут же сбивается, и старший слегка цепляет его зубами, за чем следует тёплое прикосновение языком.       — Можно? — шепчет в белую кожу. У Уилла снова перехватывает дыхание, и любовник называет его, затем деликатно увеличивает давление языка и зубов. — Твоё сердце бьётся так быстро, любовь моя, — тихо добавляет он. — Я чувствую. Послушай, как учащается твой пульс.       Уилл колеблется ещё несколько секунд, после, наконец, кивает в знак разрешения, и низко стонет, когда Ганнибал начинает посасывать глубокий синяк на его горле. Тот издаёт успокаивающий звук в ответ, затем нежно целует кожу в извинении — и это немедленно заставляет Уилла снова застонать, хотя не от боли так точно.       — Всё в порядке, Уилл, — бормочет между каждым скрипом зубов. — Всё в порядке, только ещё немного. Просто позволь мне. Просто позволь мне овладеть тобой…       Он взял руки Грэма обеими своими, потирая костяшки большим пальцем в том же ритме, что и издаёт успокаивающие звуки, и постороннему человеку покажется, что Уиллу больно или он напуган и нуждается в утешении. Только последний знает, что Ганнибал не пытается навредить ему и что заверение не имеет ничего общего с физической болью; потому, что гематома явно предназначена для демонстрации владения — всего в нескольких градусах от настоящего укуса альфы — и потому, что они оба знают, что Уилл расстроен последствиями этого, но всё равно отчаянно хочет и нуждается в метке.       Лектер крепко держит Уилла за руки, пока не закончит — и, хотя не сразу понятно, для того ли это, чтобы утешить его или не дать ему отстраниться, Уилл понимает, что стал таким спокойным, и принимает, что утешение не нужно, а желание сбежать неуместно, потому мотивы, по которым его так крепко держали, больше не имеют значения. Как только Ганнибал убедится, что синяк достаточно багровый, он несколько раз облизывает его, затем прижимается носом к челюсти и лицу парня, дабы убедиться, что его собственный запах сохранится на коже ещё как минимум на несколько часов; в то время как Уилл, кто ожидал чего-то подобного — и ожидал, что ему это не понравится, — автоматически наклоняет голову в сторону, чтобы дать Ганнибалу лучший доступ.       На самом деле, ему нравится настолько, что вызывает реакцию, которую он никогда не предполагал, что добровольно выберет: забраться на колени мужчине и обвить руками его шею, что практически является хрестоматийным изображением омеги, пытающегося успокоить своего альфу. Терапвет одобрительно вздыхает, и Уилл очень мягко дышит на его кожу, после гладит по волосам и нежно касается его лба своим — хотя и довольно нелепо, потому что это то, что обычно делают после драки альфы или какого-то стресса, и не похоже, что Ганнибалу это вообще нужно в такие моменты. Но почему-то названного недостаточно, чтобы изменить или приостановить активность агента.       — Уилл, — бормочет, прижимаясь губами к виску, мужчина поднимает руку, дабы большим погладить синяк, который только что оставил. — Возлюбленный.       — Mylimasis, — с лёгкой улыбкой. И хотя Уилл знает, что у него ужасный акцент, а весь жест, честно говоря, чертовски банален, то, как обычно мрачное выражение лица Ганнибала загорается при звуке, делает всё более чем стоящим.       \\\ Среда, 10:20       — Полагаю, мне вряд ли нужно говорить, что у нас сложилась непростая ситуация, — объявляет Прайс глубоким рокочущим монотонным голосом, который должен произвести впечатление на Джека. — Наш верховный лидер склонен к некоторому преуменьшению, да?       — Ну, чтобы всё справедливо было, — отвечает Беверли, — что он должен был сказать? — Хмурится, затем замолкает на несколько секунд, только что вспомнив, что обычно её не слишком волнует справедливость по отношению к Джеку. — Ведь ситуация довольно исключительная. Он пытается предотвратить панику.       — Да, вряд ли он может сказать нам, что думает на самом деле, — добавляет Уилл, кто прячется в лаборатории, пытаясь избежать совместного раздражения журналистов, Сименса и Скиннера. — Что, давайте будем честны, вероятно, примерно так: «С прошлой ночи Уилла официально трахнули».       — Ты очень стойкий человек, м? — Прайс сочувственно говорит. — Я восхищён тем, как ты сейчас спокоен. Если бы то же самое случилось со мной… — Театрально вздрагивает, наклоняется, дабы порыться в ящике своего стола и достать жестянку с печеньем, которую затем протягивает Уиллу. — Почему бы тебе не взять одну из этих крошек, — с готовностью предлагает Прайс, очевидно, решив, что в отсутствие чего-либо более практичного и удобного придётся обойтись печеньем. — Они очень вкусные. Нет, тебе, Брайан, ничего. Печенье «Любимка» для тебя, пока Скульптор не пригрозил смертью. Снова. — Уилл слабо улыбается, берет одно печенье и откусывает край. — Они милые, не правда ли? — настаивает Прайс.       — Да, очень.       — Часть подарочной корзины от Ганнибала, — удовлетворённо. — Что он сказал о недавнем предложении Скульптора?       Уилл доедает печенье, затем осторожно достаёт салфетку из ближайшей коробки, дабы вытереть пальцы.       — Не знаю, — не поднимая глаз. — Я с ним ещё не разговаривал.       — Я не думаю, что он будет очень счастлив, он очень заботится о тебе, не так ли?       — Да, — шатен неопределённо отвечает. — Наверное.       — Так, где ты сейчас остановился? — добавляет Беверли.       Очевидно, она поняла, насколько неловко ему становится, и пытается сменить тему, и Уилл бросает на неё благодарный взгляд.       — В отеле, — уже отрепетировав эту ложь по дороге сюда. — Джек запретил мне возвращаться домой, пока Скульптор не будет пойман.       — Я бы так и подумал, — снова содрогаясь, говорит Прайс.       — А как же твои собаки? — Беверли сочувственно спрашивает. — Что с ними?       — Джек помог мне. На самом деле он был великолепен; он знает фермера, местного, и она предложила приютить их, пока я не подыщу что-нибудь более постоянное.       — Надеюсь, никто из них не пострадал?       — Нет, — с явным облегчением. — С ними полный порядок.       Честно говоря, он отчаянно скучает по стае и жалеет, что они не смогли сразу присоединиться к нему в «Ганнибале», только было невозможно отклонить предложение Джека, не объяснив, что на самом деле он собирался не в отель. Беверли, Прайс и Зеллер хором издают сочувственные возгласы, а Уилл ещё раз неопределённо улыбается, втайне пытаясь представить, какой была бы их реакция, если бы он признался, что планирует остаться в доме Ганнибала надолго (вместе с собаками). Нежелание говорить открыто о договорённости беспокоит его — и на каком-то уровне он ничего так не хотел бы, как с гордостью поделиться этим, — только он знает, что интерес других людей создаст ощущение напряжённости и, возможно, окажет давление на новые отношения. По сути, это похоже на то, что он так оберегает, что хочет оградить от любого пристального внимания.       — Боже, — говорит Зеллер, внезапно прерывая ход мыслей. — Красный код! Красный код!       Видя, что это знак того, что Сименс или Скиннер замечены рядом с лабораторией, все издают серию синхронных стонов, но тут же вынуждены подавить их, поскольку дверь распахивается раньше, чем ожидалось, и Скиннер прокрадывается внутрь длинной полосой тени.       Как обычно, он на несколько секунд застывает в дверях, напыщенность и чувство собственной важности сочатся из каждой поры, прежде чем объявить:       — Всем доброе утро, — таким невероятно высокомерным тоном, что это звучит как обращение учителя к классу (даже делая паузу после того, как он это произнёс, будто ожидает послушного хора «Доброе утро, господин!» в ответ). Все решительно уставились на свои столы в молчаливом бунте, и Скиннер по очереди бросил на них неприязненный взгляд, прежде чем добавить: — Я здесь для проведения аудита.       — Правда? — спрашивает Прайс, начиная рисовать экстравагантные каракули на обратной стороне блокнота. — Я думал, ты пришёл выпить пива с чипсами.       Скиннер смотрит на Прайса со смутным удивлением, словно председатель заговорил.       — Мисс Парнелл обеспокоена тем, что это исследование достаточно тщательное, — намеренно подчёркивая каждый слог, как будто Прайс — особенно недалёкий пятилетний ребёнок. — Адвокат Скульптора будет вести расследование с очень аккуратным «расчёсыванием» всего, когда дело дойдёт до суда. У нас не должно быть никаких лазеек.       — Я отдала тебе все свои документы, — Беверли огрызается с плохо скрываемым раздражением.       — Как и я, — добавляет Прайс. — По крайней мере, я в этом совершенно уверен… Брайан, я отдал м-ру Скиннеру документы?       — Точня-к, — отвечает Зеллер, кто выглядит так, словно изо всех сил старается не рассмеяться.       — Ну что ж, — говорит Прайс. — Разве не мило с твоей стороны?       — Я в курсе этого, — Скиннер раздражённо гаркает. — Но вряд ли дело в материалах судебной экспертизы само по себе. Нужно убедиться, что медкниги персонала проводятся в соответствии с графиком. Я ожидаю от каждого полного медицинского и психиатрического обследования.       Учитывая всё, что произошло в последнее время, у Уилла возникло немедленное неприятное ощущение, что замечание адресовано именно ему.       — В записях отсутствует номер телефона, — продолжает Скиннер, немедленно подтверждая подозрение. — Я не могу не заметить, что в твоём случае с… — Он делает паузу, затем слегка улыбается, очевидно, вспомнив, что в присутствии других людей он должен относиться к Уиллу с таким же уважением, как и ко всем остальным. — В вашем случае, м-р Грэм, и то, и другое сильно устарело.       — Не волнуйся, Уилл, — вполголоса бормочет Прайс. — Ганнибал проведёт психиатрическое обследование. А я подготовлю тебя к физическому.       — Спасибо, — произносит тот в ответ с неподдельным облегчением.       — Тебе лучше поблагодарить меня, — мурчит Прайс тем же низким голосом. — Можешь прийти в трупном мешке, я всё равно из тебя красавчика сделаю. Взамен я ожидаю ещё несколько подарочных корзин.       — Я хочу, чтобы они были у меня на столе к следующей неделе, — Скиннер набрасывается почти. — Последний срок — пятница. И, пожалуйста, джентльмены, никаких отговорок. — Обернувшись, он коротко кивает Беверли. — Никаких оправданий, д-р Кац. Помните, что это приказ с самого верха. Вы должны знать, что ваши вышестоящие офицеры очень пристально следят за вами.       — О, перестань быть таким мелодраматичным, — Прайс язвительно говорит, начиная лихорадочно перемешивать бумаги. — Честно говоря, «чрезвычайно пристальный взгляд сверху». В твоих устах это звучит как… — Делает паузу и щелкает пальцами, явно пытаясь придумать что-то диковинное. — Как та штука в форме глаза на Роковой горе, — удовлетворённо. — Напомни, как его звали? Брайан… Как звали существо в форме глаза повелителя колец, которое жило на Роковой горе?       — Саурон, — говорит Зеллер.       — Скорее идиот, — Беверли бормочет Уиллу.       — Пятница, — злобно повторяет Скиннер. — Ни днём позже.       — Как так получается, что в этой лаборатории всегда так много титулованных мужчин среднего возраста? — продолжает Беверли себе под нос. — Их просто так много. Как думаешь, поблизости есть фабрика, которая их штампует?       — А что касается вас, м-р Грэм, — тыча пальцем в сторону Уилла, словно это заряженный пистолет. — Мне нужен независимый психологический отчёт. К вам как к ведущему следователю будет приковано огромное внимание, поэтому мы должны быть непробиваемыми.       — Ганнибал может это сделать, — огрызается Прайс.       — О, мог бы он? — спрашивает Скиннер, кто, кажется, наслаждается происходящим. — Что вы думаете, м-р Грэм? Как вы думаете, можно ли считать д-ра Лектера полностью независимым?       Подтекст этого предельно очевиден, и названный не может не почувствовать дополнительный прилив облегчения от того, что никто не знает, как далеко зашли его отношения с доктором.       — Для целей ФБР — да, — парирует спокойно, решив лишить Скиннера удовольствия показать, насколько этот вопрос заставил его чувствовать себя неловким. — Но вы правы в том, что судья может захотеть чего-то более строгого. Это не проблема — я спрошу Алану.       — Да неужели, — Скиннер не в силах скрыть разочарования на своём лице.       — Прекрасно, — говорит Прайс. — Итак, теперь, когда мы с этим разобрались, предположим, что стоит вернуться к тому, чем должны были заниматься до того, как вы нас прервали, а именно к попытке поймать Скульптора в первую очередь. Вы так поглощены бумажной волокитой, м-р Скиннер, что, кажется, забыли, что на самом деле у нас ещё нет подозреваемого. И учитывая, с чем Уиллу пришлось столкнуться за последние сутки, я не уверен, насколько профессионально с вашей стороны приходить сюда и приставать к нему с чепухой о медицинских осмотрах.       Скиннер слабо улыбается в сторону Прайса и снова поворачивается к Уиллу.       — Может быть, можно вас на пару слов с глазу на глаз, м-р Грэм? — спрашивает с наигранным дружелюбием, от которого становится жутковато. — Не могли бы вы выйти со мной на минутку? \\\       Среда, 10:40       Уилл жаждет отказаться, но обеспокоен тем, что отказ может выглядеть как намёк, потому кивает, несмотря на то что ему ненавистна сама идея. Скиннер удовлетворённо хмыкает, и кладёт липкую руку шатену на плечо, чтобы направить к двери; и хотя Уилл знает, что это всего лишь притворное проявление отсутствия друзей ради Беверли, Прайса и Зеллера, он отказывается подыгрывать и быстро стряхивает её. Оказавшись в коридоре, Скиннер закрывает за ними дверь, затем медленно оборачивается, его измождённое лицо немедленно теряет своё прежнее мягкое выражение и возвращается к жизни отчётливо тревожным образом, что заставляет Уилла подумать о восковой маске, которая начинает таять и обнажает что-то щетинистое и уродливое под ней.       — Я думал, ты будешь рад узнать, что меня вынудили начать омега-сенсибилизацию, — говорит Скиннер, не отрывая светлых глаз от лица Уилла. — Раз в неделю в течение следующих трех месяцев — находился в изоляторе для принудительного воздействия всех феромонов, которые выделяются из вас, когда у вас течка. — Пока он говорит, капля слюны слетает с его бледных губ и попадает на лацкан пиджака, и он раздражённо вытирает рот тыльной стороной ладони. — Это одна из самых унизительных вещей, которые мне когда-либо приходилось делать в своей жизни.       — Джек заставляет всех альф проходить её, — скучающим голосом. — Обидно? Не мои проблемы.       — Одна из самых унизительных вещей когда-либо, — повторяет Скиннер, будто Уилл ничего не сказал. — И, возможно, обучение омеге является нормой в… — Он делает паузу, его лицо на мгновение перестраивается в выражение чистого презрения. — В таком политкорректном отделении, как это, но, чёрт возьми, такого точно нет в других, где я работал. Как, по-твоему, это будет выглядеть в моем послужном списке — приехать сюда по прикомандированию и подвергнуться обращению, как будто я какой-то сексуальный преступник?       — Полагаю, это будет выглядеть довольно скверно, — таким же незаинтересованным тоном.       — Чертовски верно, это будет выглядеть плохо; для начала, повлияет на мои шансы на повышение. Думаю, ты, должно быть, очень доволен. Получил именно то, что хотел, а? И всё потому, что у тебя не хватило здравого смысла остаться дома, когда началась течка. Надеюсь, в следующий раз ты проявишь чуть больше самообладания.       — Я-то? — Уилл переспрашивает с искренним недоверием. — Мне проявить больше самоконтроля?       — Да: тебе. Какого дьявола тебе понадобилось бы выходить в таком виде, если бы ты не стремился привлечь к себе внимание? Человек-Иисус, омеги. — Скиннер морщится, подбрасывая фразу в воздух, словно неприятно ощущается у него во рту. — Знаешь, Уилл, про тебя не могли заткнуться, ты стал обузой уже до нашей встречи, я даже имени твоего не мог выносить: все вокруг в восторге от того парня, Уилла Грэма, кто ведёт себя круче и гениальнее остальных. Будь ты альфой — был бы безымянным, мы, видишь ли, вынуждены рвать зад в попытках преуспеть, но вас, омег, лижут только за принадлежность.       Он, очевидно, не понимает, что ещё несколько недель назад только три человека знали, что Уилл — омега, но его так мало волнует мнение Скиннера, что он не может собраться с силами, дабы защищаться. Хотя это доказывает, что Грэм чрезмерно скромен, а профессиональная зависть действительно была первоначальным источником неприязни Скиннера — именно так всегда говорил Ганнибал.       — И вот я приезжаю сюда, и все целуют тебе зад, — ядовито, — но под слоем лепета ты же обычная омега, как и все: никакая ответственность тебе не нужна, конечно же, ты всегда жертва, стоит рот открыть. Повезло, что м-р Кроуфорд поддерживает всё это прогрессивно-либеральные дерьмо. Такой как ты и пяти минут не продержится в моём офисе.       Уилл делает глубокий вдох через нос и выдох через рот, затем откидывается на пятки и пристально смотрит на Скиннера поверх очков.       — Прекрасно, — с явным презрением. — Теперь всё? Закончил?       — А то. — сам делает глубокий вдох, ступив ближе, в то время как его усталая морда дёргается, словно к прежней восковой маске прилипла дюжина мух. — С тобой почти покончено, Уилл, и это почти правда. Осталось немного. Скоро твой альфа вернёт ошейник на место — он болтался тут в пятницу.       Когда Уилл слегка вздрагивает, Скиннер подходит на шаг ближе, его руки начинают судорожно сгибаться, отчего костлявые пальцы дрожат и сжимаются в кулаки.       — Кажется, он немного сцепился с секретаршей. — тихо, — а ты прятался, да? Такой бледный, когда я впервые встретил тебя. — Скиннер медлит для ухмылки, пока слушатель не может избавиться от тошнотворного приступа воспоминаний, как прятался за колонной, когда передавал письмо Эндрю. — Лучше бы тебе быть осторожным, Уилл. Я поболтал с ним чутка и скажу, как альфа от альфы: он крайне недоволен тобой.       Немалым усилием воли Уиллу удаётся не показать беспокойства, и вместо этого он смотрит Скиннеру прямо в глаза. Тот смотрит в ответ, капли слюны на его лацкане блестят, как устрицы в свете флуоресцентных ламп, и Уилл слегка пожимает плечами, после добавит намеренно легкомысленно:       — Спасибо за вашу заботу.       Его сарказм очевиден, и лицо Скиннера тут же искажается уродливой ухмылкой негодования из-за того, что агент отказывается вести себя так, как подобает омеге, демонстрируя почтительную покорность.       — Береги себя, — наконец повторяет он. — Маленький омега. Просто… Береги.       Подняв одну из своих тонких рук, он дерзко похлопывает Уилла по щеке, небрежно и снисходительно, как прикасаются к животному или ребёнку. Уилл, у которого гораздо более быстрые рефлексы, немедленно протягивает свою руку и хватает Скиннера за запястье, вцепляясь в него до тех пор, пока не чувствует, как хрупкие косточки скрежещут друг о друга, и Скиннер вздрагивает от боли.       — Ладно, хватит, — зловещим голосом. — Ещё раз притронешься — пожалеешь.       Скиннер смотрит на кисть, сжимающую его, с чем-то похожим на недоверие, затем его лицо искажается гримасой. Ряды зубов — почему-то кажется, что их больше, чем обычно, — выглядят слегка жёлтыми на фоне белизны его губ.       — Ты угрожаешь мне, Уилл?       — Я предупреждаю тебя, — мягко. — Не продолжай давить. Тебе не понравится, когда я дам сдачи.       — Омега, угрожающий альфе, — Скиннер шипит, и мускул на его челюсти пульсирует от силы, с чем он скрежещет зубами. — Ну… Я думаю, посмотрим, не так ли?       Уилл глядит Скиннеру прямо в глаза во второй раз, затем делает ещё один медленный шаг вперёд, возвышаясь на его месте без каких-либо признаков страха или дурных предчувствий.       — Да, — тем же зловещим тоном. — Думаю, так и будет. \\\       Среда, 10:45       Нет сомнений, что сцена со Скиннером была тревожащей, но, снова оставшись наедине, Уилл обнаруживает, что может на удивление быстро отмахнуться от неё. Ощущение «выхлопа» именно такое — естественный процесс избавления, подобно змее, сбрасывающей кожу, — и когда он идёт по коридору, почти ожидает, что оглянется через плечо и увидит кучу тревог, томящихся на половицах, где он только что стоял. Отчасти шатен знает, что это из-за фокуса на встрече с Ганнибалом позже, но также связано с необходимостью сосредоточиться на гораздо более насущной проблеме; именно поэтому сейчас он заставляет себя забыть о Скиннере и направляется в офис, где достаёт тюремные файлы Ричарда Блэка, дабы подготовиться к давно отложенной задаче по их изучению.       Тот факт, что дело произошло так близко от того места, где они с Эндрю жили, создаёт дополнительный неприятный слой ассоциаций, и пока Уилл засовывает страницы в портфель, трудно остановить всплывающие на поверхность его памяти разнообразные образы. Вместе они закручиваются в калейдоскоп страданий, и ему, наконец, приходится остановиться на несколько секунд, поскольку его захлёстывает бурлящее чувство возмущения и отвращения к тому, через что ему пришлось пройти. Затем он снова смотрит на страницы и тут же устыдился своего эгоцентризма, ибо, конечно, его собственные страдания даже отдалённо не могут сравниться с страданиями жертв, чьи имена с трагическим постоянством записаны здесь, что он сейчас держит в руках: все они уже мертвы, но все ещё жестоко связаны со своим убийцей, будто даже после смерти он не желает их отпускать. Тюремная фотография Ричарда Блэка находится в самом верху досье, и Грэм не может подавить лёгкую дрожь при виде, вспоминая, как холодные мёртвые глаза на фотографии скользнули по нему, когда Уилл был свидетелем в зале суда.       — Ублюдок, — Уилл вызывающе произносит.       После он снова делает паузу и вглядывается немного пристальнее, пытаясь понять внезапный всплеск знакомства, который он уловил в очертаниях лица. Хотя трудно точно определить, что является причиной этого, ведь узнаваемость зависит не столько от самих составных элементов, сколько от того, как они выглядят по отдельности.       Нахмурившись, он медленно проводит взглядом по измождённым скулам и дряблым губам, замечая пронзительное ястребиное выражение лица и пучки темно-каштановых волос, пытаясь понять, где он видел их раньше. Но впечатление настолько мимолётно, что невозможно определить его с какой-либо степенью точности, и парень вынужден признать, что эти черты могли принадлежать любому количеству людей. Точно также, как визитки Скульптора, близнецов которого, как было показано, носят на руках не только Джек и Прайс, но и д-р Рейнольдс, частный детектив Эндрю, и даже сам Эндрю. В этом отношении даже имя Ричарда Блэка не является полностью его собственным, поскольку он так похож на неуловимого Мэтью Брауна, чьё присутствие на двух местах преступлений до сих пор не получило должного объяснения.       Уилл снова вздыхает о том, сколько часов работы всё это повлечёт, после прячет ухмыляющееся лицо Ричарда Блэка в портфель и готовится покинуть здание. Автостоянка завалена кучами снега, хотя, по крайней мере, отвратительной погоде удалось отогнать толпы журналистов. Агент поправляет воротник и туже затягивает шарф, смотрит на часы, достаточно ли у него времени, чтобы добраться до офиса Ганнибала, или нужно позвонить, дабы предупредить, что он опаздывает. Довольный тем, что у него получается, Уилл достаёт из кармана телефон, затем пишет «в пути», прежде чем пересечь по взбитым снежным сугробам.       На парковке необычно тихо для утреннего времени, и он лениво размышляет, не воспользовались ли все погодой, чтобы попытаться наплести чепухи о дополнительном выходном дне — и о том, какой гнев Джек обрушит на них в ответ, после завернёт за угол и столкнётся с зрелищем, от которого у каждого волосы встают дыбом. «Это не», в панике думает Уилл. «Это не так, это не… Этого не может быть». Но это — есть, и, конечно, это так. Большой черный «Мерседес»: гладкий на вид, злобный по намерениям и в данный момент притаившийся в углу стоянки, как раздутый кровью паук в паутине.       — Боже, — Уилл бормочет себе под нос.       «Мерседес» смотрит в ответ с другого конца парковки, сверкая в лучах бледного зимнего солнца и странно непроницаемый из-за пустого лобового стекла и тонированных окон; в этот момент Уилл понимает, что, несмотря на его постоянный пессимизм по поводу вероятности «определённости» чего-то подобного, он все ещё не был полностью готов к такому. Это как если бы новый сценарий был написан в то время, когда у него началась течка, и теперь Эндрю жульничает, отказываясь читать его и упрямо цепляясь за старый. Потому как уверенности Ганнибала в сочетании с юридической мощью Элизабет Льюис каким-то образом должно было быть достаточно… Должно было быть достаточно, чтобы предотвратить. Того факта, что Уилл сейчас счастлив и о нем заботятся, должно было быть достаточно — и он болезненно осознает беспомощный, детский порыв выплакать своё разочарование, что это несправедливо. От имени хрупкого, чувствительного маленького мальчика, сжимающего в руках экземпляр «Вельветового кролика» и мечтающего о лучших днях и более счастливых временах; о том, что по отношению к нему несправедливо лишаться шанса на удовлетворение.       Изнутри здания внезапно раздаётся пронзительный телефонный звонок. Он раздаётся снова и снова пронзительным гулом, и, хотя этот звук Уилл слышал уже тысячу раз, есть что-то в том, как он усиливается в тишине, что поражает зловещестью. Как сигнал тревоги или предупреждающая сирена: готовьтесь, прячьтесь, атака вот-вот начнётся. Глубоко взволнованный, Грэм резко ускоряет шаг в направлении своей машины, потому что она уже так близко — так близко — ещё несколько шагов, и он на месте. Агент замечает краткую вспышку в уголке, и, прежде чем успевает должным образом отреагировать на это, чья-то рука протягивается ему за спину, хватая за затылок такой крепкой и яростной хваткой, что он задыхается от боли.       — Привет, куколка, — Эндрю говорит низким, угрожающим голосом. — Похоже, нам с тобой нужно кое-что наверстать.