Браслет прядей вокруг кости моя

      Среда, 11:10       Десять минут вовсе не кажется большим количеством времени. Но когда наступает ровно одиннадцать, без намёка на появление Уилла, Лектер испытывает первые слабые признаки беспокойства. Отчасти это связано с тем, что у агента может быть множество недостатков и слабостей, но непунктуальность, как правило, не входит в их число, и опыт Ганнибала подсказывает, что, если мальчик собирается куда-то опаздывать, то обычно прилагает усилия, чтобы как-то предупредить. Беспокойство здесь конкурирует с личным чувством пренебрежения, потому как, хотя Уиллу разрешено заставлять других людей ждать, Ганнибалу крайне не нравится идея применения такой бесцеремонной забывчивости к нему самому. В конце концов он начинает время от времени поглядывать в комнату ожидания, всё больше обижаясь на всплеск разочарования, когда всегда находит ту пустой, после беспокойно вернётся в офис, дабы обдумать наилучший план действий.       Телефонный звонок — самый очевидный, но знание того, насколько Уилл ценит своё личное пространство, заставляет мужчину неохотно давить на него, преследуя по прошествии всего нескольких минут, не говоря уже о нежелании привлекать внимание к тому, что кажется слабостью в нём самом, в первую очередь демонстрируя собственничество. Не похоже, что есть вообще какие-то реальные причины для тревоги, учитывая, что угроза Эндрю была нейтрализована юридическим письмом и что Уилл находится в безопасности в ФБР, где ничто не может реально навредить ему. Но когда проходит ещё пять минут, а никаких признаков по-прежнему нет, Ганнибал признает неизбежное и берет телефон. Он звонит и звонит, но ответа нет, и, наконец, кульминацией становится краткое «Оставьте сообщение» Уилла, когда включается голосовая почта. Звук голоса решает окончательно. Оставив инструкции своей секретарше на случай, если агент появится позже, Ганнибал садится в машину и направляется в сторону ФБР. \\\ Среда, 10:50       В своей голове Уилл всегда представлял, что отреагирует на подобную конфронтацию яростью или злобностью, или даже тщательно контролируемой безжалостностью того типа, что предпочитал Ганнибал; и всё же на несколько кошмарных секунд он обнаруживает, что на самом деле ничего не предпринимает — не в последнюю очередь потому, что в шоке от внезапного появления Эндрю — обнаруживает, что не совсем знает, что делать. Тот, ошибочно приняв шок за подчинение, собственнически сжимает чужую шею, и липкого ощущения кожи Эндрю на своей собственной достаточно, чтобы помочь Грэму снова прийти в себя и открыть рот, дабы спросить то, чего, блять, ему надо; но вспоминает, что вопрос совершенно бессмысленный — ибо, конечно, очевидно, чего Эндрю надо, — потому сжимает губы и грубо высвобождается. Эндрю раздражённо шипит, после хватает его плечи, чтобы удержать на месте, и Уилл отбивается от него с гораздо большей силой, чем необходимо, прежде чем попытаться броситься в сторону своей машины.       — Нет, — говорит Эндрю тем же мягким ядовитым тоном, что и раньше. — Я так не думаю.       Он предпринимает вторую попытку схватить парня, и на этот раз Уилл готовится ударить его прямо в лицо, но вспоминает, что обычно случается с омегами, кто нападают на альф; и что, учитывая, что повсюду есть свидетели, делает это серьёзно плохой идеей. Он неохотно опускает кулак, после возобновляет попытки прорваться вперёд с энергией, граничащей с насилием.       — Убирайся с моего пути, — чем-то похожим на рычание. — Мне нечего тебе сказать.       — Очень плохо, малышка, — Эндрю щебечет, поворачиваясь так, чтобы оказаться под лучшим углом, чтобы больно вывернуть плечо Уилла. — Ведь мне блядски много нужно сказать тебе.       — Гораздо хуже, — пойманный огрызается. — Потому что мне совершенно неинтересно слышать. — Развернувшись, он поднимает обе руки и сильно, но незаметно выворачивает локоть Эндрю, пока тот не охает от боли и не отпускает его.       Последний делает глубокий вдох, явно пытаясь взять себя в руки, отступает и несколько секунд задумчиво смотрит на Уилла, пока его лицо растягивается в медленной, жестокой улыбке.       — Взгляни-ка, — насмешливо махнув рукой в сторону толпы студентов, которые собрались неподалёку и начинают глазеть. — Похоже, мы привлекаем к себе немного внимания. Я никуда не уйду, пока не поговорю с тобой, так что, если хочешь избежать сцены, советую тебе послушать меня.       Уилл осматривает себя, вздрагивая от тошнотворного чувства унижения, поскольку то, что он боролся предотвратить с тех пор, как работает здесь, сейчас норовит сбыться. Эндрю, чувствуя победу, шире улыбается, и жестом указывает на небольшой угол в конце парковки, показывая, что Уиллу следует пойти за ним.       — Всего несколько минут, всё, что мне нужно. Или, может, ты предпочёл бы, чтобы я держал тебя и рассказал всё при всех?       Несмотря на неподдельный страх того, что так и произойдёт, Уилл пока не реагирует, вместо этого оставаясь напряженным и неподвижным, поскольку мощное желание не допустить превращения своей личной жизни в шоу для зрителей, борется с укоренившимся нежеланием следовать за Эндрю куда бы то ни было. Хотя, не похоже, что Эндрю может что-то сделать с ним на глазах у ФБР; на самом деле, если конфронтация и должна была произойти, вероятно, лучше, чтобы это было тут, а не в каком-нибудь тайном и уединённом месте, где нет свидетелей и Эндрю мог попытаться насильно забрать его. Затем с другого конца парковки один из студентов что-то бормочет другому, кто тут же хихикает; и возобновившийся прилив жалкого смущения, наконец, убеждает его.       — Ладно, — Уилл кратко режет. — Прекрасно. Даю тебе пять минут. И, ради Бога, говори потише.       Эндрю слабо улыбается, разворачивается на каблуках и широкими шагами направляется к углу, его длинное черное пальто развевается за ним, как тень. Уилл осторожно следует, после намеренно встаёт так, чтобы Эндрю стоял у стены, не блокируя выход и не мешая шатену уйти.       — Ну, жги, — рявкает он, когда кажется, что Эндрю не собирается говорить. — И быстро.       Собеседник откидывается назад, скрестив руки на груди, и устремляет на парня взгляд, который немного нервирует интенсивностью, не в последнюю очередь из-за того, что низкое зимнее солнце заставляет его глаза блестеть.       — Итак… — тихо произносит он. — Где блять ты был в прошлую пятницу?       — Не здесь, — огрызается. — Очевидно.       — Мило, Уилл. Думаешь, что сможешь тупо бросить меня и всё сойдёт с рук? У тебя даже не хватило вежливости оставить мне записку.       — О чём, блин, ты говоришь? Я оставил тебе письмо на стойке регистрации.       Эндрю ступает ближе, растягивая губы, пока не обнажаются зубы на манер животного, обнажающего клыки.       — Ты неблагодарный кусок омега-мусора, — шипит, — не лги мне.       Его гнев кажется искренним, и несколько секунд агент смотрит в ответ с нарастающим чувством замешательства от того, что, чёрт, происходит. Но образ ухмыляющегося Скиннера ненадолго всплывает в сознании, хотя даже сейчас он не может до конца осознать, что тот был настолько бессмысленно и убийственно мстителен, что перехватил письмо — мысль о том, что тебя так ненавидят за то, что ты просто существуешь и являешься омегой, крайне тревожна, дабы хотеть полностью признать. Но прямо сейчас тот факт, что Эндрю не получил письма, гораздо важнее, чем любая обида на Скиннера, поэтому Уилл заставляет себя отодвинуть этот образ в сторону и расправляет плечи, пытаясь сосредоточиться на текущем кризисе.       — Я оставил тебе письмо, — повторяет таким же низким и стальным голосом, в то время как у Эндрю он пронзительно мстительный. — Если не веришь, тогда сходим сейчас — при тебе я поговорю с секретаршей в приёмной.       Вместо ответа Эндрю откидывается на пятки и окидывает младшего холодным оценивающим взглядом, будто он часть собственности, которую нужно оценить.       — Господи, взгляни на себя: дерьмово выглядишь. Раньше ты был столь крут, а ныне будто милостыню просишь. Многие сказали бы, что у меня мозги не на месте, раз глотаю столько всего ради тебя; да я бы и сам так сказал. Но ох и ах, Уилли, сделка просрана — твой шанс упущен. Ты возвращаешься со мной на Юг.       — В эту дыру? Ни за что блять.       — Мы прошли через это, малышка. Выбора нет.       — И когда ты прочтёшь письмо, что я тебе оставил, ты поймёшь, что это чушь собачья, — Уилл рычит. — Попробуй возбудить дело о собственности, и я подам на тебя в суд за жестокое обращение — Элизабет Льюис разорвёт тебя на части.       При упомянутом имени лицо ублюдка заметно дёргается.       — Лжёшь. Чем бы ты ту суку оплатил?       — Разорвёт. Тебя. На части. — повторяет, делая особое ударение на каждом слове.       Эндрю опять вздрагивает, затем делает шаг назад как раз в тот момент, когда Уилл наступает в угрозе; и на несколько пьянящих секунд кажется, что победа уже на горизонте, Эндрю действительно собирается отступить. Только этому ощущению суждено быть крайне недолгим, и вскоре Грэм чувствует, что его первоначальный порыв надежды начинает увядать и умирать, поскольку в кретине внезапно происходит драматический сдвиг, из-за чего прежний гнев ясно сменяется чем-то гораздо более тёмным и угрожающим. С сокращения мышц вдоль челюсти, после распространяется на глаза и рот, как пламя, лижущее лист бумаги; и агент несколько раз моргает, невольно нервничая, когда лицо Эндрю искажается гротескной маской чистой ярости.       — Что? — огромным усилием воли удаётся не выдать волнения в голосе. — Чего уставился?       Глаза Эндрю сейчас правда жуткие, мрачно поблёскивают, также, как у Ганнибала иногда.       — Ты маленькая потаскуха, — тихо говорит он. — Ты определенно воняешь альфой.       При этих словах Уилл чувствует, как его желудок медленно переворачивается; он жаждет отрицать, но знает только, что в этом нет реального смысла, потому в конечном итоге просто становится совершенно жёстким и вообще отказывается что-либо говорить.       — Ты позволил кому-то залезть на тебя? — тихая свирепость в тоне умудряется стать гораздо более тревожной, чем в криках. — Разве нет? Кто это был? — Уилл так и молчит, пока придурок обнажает альфа-клыки и рычит, прежде чем отвесить парню пощёчину, да такую, что он отшатнулся. — Ты отвечаешь, когда я задаю тебе вопрос!       Уилл внутренне морщится, но отказывается показывать признаки боли; делает глубокий вдох, прежде чем немедленно выпрямиться и сделать ещё один зловещий шаг вперёд.       — Хочешь ответа? — говорит таким же низким и угрожающим тоном, как у Эндрю. — Вот один. Хлестани ещё разок, и я убью тебя.       Эндрю вздыхает так тихо, что почти шипит, и когда снова заговаривает, в его голосе слышится такой уровень гнева, что действительно пугает.       — Тот доктор, хах? — ядовито. — Тот иностранный альфа с акцентом. — Уилл с явным презрением пожимает плечами, и Эндрю снова шипит, за чем следует иной низкий рычащий звук. — Я, блять, так и знал. Было очевидно, что он охотился за тобой, когда я увидел его в первый раз.       — Забудь, — Уилл режет. — Я не должен тебе никаких объяснений.       — Знаешь, я готов был позволить тебе презумпцию невиновности, — мурчит, и лицо выродка ныне белое и перекошенное от злости. — Я слыхал, ты исчез с места преступления Скульптора с каким-то альфой, но я не верил. Хотя зря, да? Ты лишь жалкая голодная дырка.       Словно по сигналу телефон Грэма звонит, пронзительно и настойчиво, словно третий человек пытается заявить о своих правах на участие в разговоре, и взгляд Эндрю быстро опускается к карману чужого пальто.       — Это он, да? — тихо бросаясь вперёд, грубо выхватывает телефон агента, затем резко выдыхает воздух, когда видит имя на экране. — Сукин сын, — бормочет он себе под нос.       Несмотря на кошмарность сцены, Уилл не может подавить истерический прилив удовлетворения от того, что Эндрю явно все ещё чрезмерно боится Ганнибала, дабы ответить на звонок и накричать в трубку. Эндрю, очевидно, и сам осознающий это, издаёт ещё одно низкое шипение, прежде чем бросить гаджет и раздавить его ногой на куски.       — О’кей, здорово, — Уилл замечает саркастически. — Полегчало?       — Как ты мог так поступить? — гнев старшего мешается с замешательством на пару мгновений, — я имею… Как ты мог? Тебе не нравится секс. Ты всегда ныл, не хотел течки, — умоляюще пялясь на слушателя, пока тот с приливом презрения понимает, что, похоже, всё, чего ожидает Эндрю — так это то, что его заверят, что другой альфа не справился. — Ты раздвинул ноги ради опеки. — Больше себя убеждает, чем мальчика. — Такой чистокровный альфа, как он: привлекая внимание, ты чувствуешь себя особенным. И держу пари, он покупал тебе шмотки; дорогие вещи, которые ты не мог себе позволить. Это всё, м? Ты тупо распутничал ради денег. Тебе не понравилось. На самом деле ты с ним не спал.       Уиллу очень хочется сказать правду, но, в конечном счёте, даже удовлетворения от того, что он помучает Эндрю, недостаточно, дабы заставить захотеть обсудить своё время с Ганнибалом, что всё ещё кажется слишком священным и особенным, чтобы делиться им с кем-то ещё. Но что-то в его лице, должно быть, всё же выдало его, ибо Эндрю быстро наступает вперёд и пытается грубо схватить его за плечо.       — Ты позволил ему засунуть в себя узел, — шипит он низким, раскалённым добела от ярости голосом. — Не так ли? Ты ебанная шлюха. Покажи мне шею.       — Он меня не кусал, — Уилл огрызается, изо всех сил стараясь подавить приступ отвращения, когда понимает, что Эндрю обнюхивает его.       Тот медлит минуту, затем пробегает глазами по лицу парня и издевательски смеётся.       — Нет, думаю, что он не кусался, — с явным презрением. — Пары извилин хватило, нет? Он знает, что я бы впаял ему иск о собственности, богатому успешному дядьке нужно сохранять репутацию, а? Он бы не рискнул тащиться в суд ради такой расхлебанной бляди, как ты.       Уилл слегка вздрагивает, обеспокоенный тем, что, как он подозревает, в этом может быть доля правды, и Эндрю рычит ровно в тот момент, когда протягивает руку, дабы схватить Уилла за горло.       — Но его пара извилин — ржавы, — злобна тыкая большим в синяк, что создал Лектер пару часов назад. — Его ебанный рот был на тебе. Ты позволил ему. — Рывком за кудри подняв голову, для зрительного контакта. — Знаешь, куколка, — мягко, — я надеялся, до такого не дойдёт. Я пришёл сюда сегодня для мирного решения. Но ничего блять не меняется — ты всегда виноват в чём-то.       Очень медленно агент пробегает глазами по лицу Эндрю — замечает стиснутые зубы, бешеные глаза, то, как обычно намасленные волосы падают ему на лоб, — и борется с волной отвращения, почти интуитивного по своей интенсивности.       — Нет, я так не думаю, — говорит он с явным отвращением. — Это закончится прямо здесь. Ты проиграл — просто прими это. А теперь убирайся из моей жизни.       Эндрю повторно рычит, громче, чем раньше, когда мальчик бросает на него презрительный взгляд, после развернётся, дабы сесть в своё авто и сбежать отсюда. И он правда верит, что покинет кошмар, ибо ублюдок не в силах для попытки похищения, то бишь затащить кричащего мужчину в свой «Мерседес» на виду у половины работников ФБР. В худшем он ожидает иной потной хватки на плече или куриных криков перед аудиторией, что стало бы унизительным — но безвредным. Вот и всё; худшее, что может случиться — с Ганнибалом и Элизабет Льюис на его стороне больше ничего нет, потому как он не беззащитен так, как был раньше.       Он знает, чего ожидать, но не собственных ошибок относительно чужих решений: Эндрю тратит несколько секунд на обещание мести, после рычит от чистой ярости, и торопливо сунет кисть в карман пальто, стоит мальчику отвернуться. И меньшее, что ожидаемо — укол как пуля, заряженного шприца в затылок, когда всё замолкает и канет в мрак. \\\       Среда, 11:20       Джек Кроуфорд отодвигает стопку отчётов о последней жертве Скульптора, бросает их на другую стопку, которая ненадёжно покачивается сбоку от его стола. С некоторых пор Джек ведёт внутреннюю войну с этой кучей: отчасти потому, что она, кажется, граничит с разумной (и, следовательно, злобной) по своей способности увеличиваться в размерах в самые неподходящие моменты, но также и из-за своего упрямого нежелания когда-либо заметно уменьшаться. Она скорее похоже на Гидру или какое-то подобное мифическое чудовище: отрубают голову, и на её месте вырастают ещё две. Мужчина сердито смотрит на стопку бумаг, после откидывается на спинку стула и как раз размышляет, какая из множества сегодняшних задач заслуживает решения в первую очередь, когда мирную тишину его кабинета нарушает чей-то стук в дверь.       Интенсивность шума граничит с безумием, и Джек застывает от удивления, затем открывает рот, чтобы рявкнуть обычное властное «Да!», когда его спасает от гавканья открывающаяся дверь и вваливающийся внутрь встревоженный стажёр. Джек, кто не привык попадать в засаду к стажёрам — подобные вещи обычно приберегаются для Уилла, — позволяет своему удивлённому выражению лица быстро смениться выражением оскорблённого раздражения.       Тот несколько раз моргает, словно сам удивляясь собственной смелости столь безудержно врываться в святая святых могущественного Джека Кроуфорда, открывает рот и издаёт серию хрипов. Поначалу кажется, что он онемел от зрелища босса, сердито смотрящего на него из-за своего стола, но вскоре становится ясно, что на самом деле запыхался — и именно этот общий вид срочности и паники в сочетании с чрезмерно драматичным появлением начинает вызывать у старшего тревогу.       — Сэр! — наконец выдыхает стажёр. — Сэр! Вы нужны — на парковке беспорядки.       — Ты о чём? — Джек рявкает, мрачно представляя себе какую-нибудь сцену с толпой журналистов, которой суждено попасть на кабельные каналы.       Стажёр испускает последний вздох, затем использует его, чтобы выдохнуть:       — Кто-то пытается увести м-ра Грэма.       — Что? — когда он вскакивает на ноги, стопка отчётов уступает неизбежному и медленно рассыпается впечатляющим дождём страниц, но Джек полностью игнорирует их, хватая куртку и выбегая из комнаты, в то время как стажёр неуклюже плетётся за ним в мучительном полу-беге. — Что происходит? — рычит, лихорадочно нажимая на кнопки лифта. — Кто пытается его увести?       — Мужчина, сэр. Утверждает, что он альфа м-ра Грэма.       Джек издаёт горловой звук, близкий к рычанию, и стажёр вжимается в стены лифта в явном беспокойстве. На самом деле, первоначальное подозрение заключается в том, что это как-то связано с делом Скульптора, и когда он несётся через парковку, его рука лежит на кобуре пистолета в полном ожидании, что какой-нибудь невменяемый, обездоленный фанатик попытается похитить агента — возможно, даже сам Скульптор. Потому он совершенно не готов завернуть за угол и столкнуться с высоким красивым мужчиной, кто стоит перед «Мерседесом» с водителем и одет в пальто, которое, вероятно, стоило больше, чем машина Джека. Он обнимает Уилла за плечи, который привалился к нему, склонив голову набок и выглядя пугающе бледным с остекленевшими глазами.       — Что, чёрт, происходит? — Джек рявкает.       Мужчина медленно поворачивается и оглядывает Джека с ног до головы, прежде чем брезгливо приподнять бровь и протяжно произнести:       — Смотри, Уилл, кавалерия прибыла, — невероятно снисходительным тоном.       Детективу это кажется хорошо воспитанным голосом, всю его жизнь пропитанным деньгами и привилегиями и, очевидно, привыкшим добиваться своего. Он отворачивается от странного незнакомца и смотрит на Уилла с тревогой, кто изо всех сил пытается поднять голову в ответ и, кажется, сосредоточиться на Джеке, но безуспешно. Когда последний снова поворачивается к странному альфе — потому как, конечно же, он, несомненно, альфа, — тот слабо улыбается и крепче сжимает плечи Уилла.       — Меня зовут Эндрю Олдертон. И я здесь, чтобы вернуть свою собственность.       На несколько секунд Джек запинается, очевидно, пытаясь переварить цунами неожиданной информации, и слабая улыбка Эндрю начинает расширяться при виде.       — О чем вы говорите? — Джек наконец выпаливает: — Ты не можешь просто забрать его!       — Напротив, — Эндрю шипит, роясь в кармане и размахивая пачкой бумаг перед лицом мужчины, — это именно то, что я могу. Он мой омега. Я владею им, и — я, его законный опекун. — Джек грубо выхватывает контракт и бегло просматривает его, выражение его лица становится заметно мрачнее, когда до него наконец начинает доходить вся серьёзность ситуации. — Видишь? — добавляет Эндрю с явным триумфом. — А теперь прочь с дороги.       — Неверно, я ответственный альфа за Уилла, официально выбранный им же, — режет.       Несмотря на свой властный вид, Джек прекрасно понимает, что с юридической точки зрения крик не имеет никакого значения. Только отчаяние заставляет его желать попробовать что угодно — и нет никаких сомнений в том, что его общей способности запугивать, не говоря уже о его роли в ФБР, было бы достаточно, дабы заставить многих альф отступить. Но Эндрю явно сделан из более твёрдого материала и просто насмешливо улыбается мужчине в ответ, прежде чем протянуть:       — Ты не хуже меня знаешь, что зря слюну потратил. Мне плевать кого он там выбрал, ведь последнее слово за альфой-опекуном.       — Ты не можешь забрать его без моего дозволения, — рычит Джек, не в силах признаться самому себе, что это не совсем правда.       — Чушь, — скучающим голосом отвечает Эндрю. — Я на 100% имею право забрать его — ты вмешаешься, и я тебя арестую. В любом случае, не похоже, чтобы Уилл возражал. Правда, милая? Ты ведь хочешь домой.       Уилл смотрит на Джека с выражением, что почти пугает тем, насколько затравленным и отчаявшимся оно выглядит, но он не может ничего сказать. Эндрю снова улыбается, собственнически усиливает хватку, и когда агент издаёт тихий вздох, Джек бросается вперёд и хватает его за руку.       — Отпусти, — яростно. — Разве не видишь, что делаешь ему больно?       — Чёрт бы меня побрал. У него приступ — нужно быть с ним аккуратным.       — Чушь. Руки прочь. Так это ты его тут сюсюкал, «аккуратный» наш, — Эндрю мурчит с явным презрением, — просто раньше его альфы рядом не было. — Джек повторно рычит, собеседник слабо ухмыляется. — Ему нужен полный, тяжёлый узел. — Подчеркнув каждое слово, зная, что унижает Уилла.       — Уилл, почему ты молчишь? — игнорируя Эндрю и пытаясь взять названного за руку. — Поговори со мной. Ты напуган или что? — Делает небольшую паузу, очевидно, находя почти невозможным представить образ Уилла, онемевшего от страха. — Он плохо обращался с тобой?       — Это я-то с ним плохо обращался? — мудак кричит, указав на синяк на челюсти, после одной из встреч с Уиллом в его кабинете. — Боже, посмотри на моё лицо. Это он постоянно нападает на альф. Одно моё слово — и он будет жить в комнате с мягкими стенами. Омега, кто атакует альф…       — Господи, Уилл, — говорит Джек себе под нос.       — Пока я не собираюсь подавать иск на него, — грубо отворачивая шатена в сторону, чтобы убрать из досягаемости рук Джека. — Ведь человек, кто правда виновен — ты. О чём ты, чёрт подери, думал, позволяя ему работать тут? Да ещё и вокруг альф. Он хрупкий, всегда был таким.       — Он не хрупкий.       — Ну а-то, — Эндрю торжественно клокочет, — омеги не способны о себе позаботиться. Он был на грани психоза весь прошлый год, угадай, почему? По тому же, что и напал на меня. И ты… — Медлит, обвинительно указывая пальцем на детектива: — Ты бросаешь его в кучу альф, кто омег и не нюхал.       — Это совершенно не имеет значения! — Джек вопит, к этому моменту практически ощетинился от ярости. — Вы не можете просто появиться из ниоткуда и уйти с ним.       — Ты что, тупой совсем? — Эндрю опять огрызается в ответ, — совсем ничего не знаешь? Опасно разлучать связанные пары. Ради Бога, взгляни на его состояние! Следовало бы отдать тебя на трибунал за халатность, зачем ты вообще нанял его? А может я и подам иск! Как вернёмся домой, сначала отвезу его к настоящему врачу, и, если с ним будет что-то не в порядке — что угодно, ты у меня поседеешь. — Смягчив голос, выродок кладёт руку так, чтобы пускать пальцы по локонам Грэма. — Ты такой тихий, потому что просто рад вернуться к папочке, своему альфе, да, сладость? Слишком много навалилось на тебя, и малышке хочется просто вернуться домой в гнёздышко, где за ней будут присматривать. — Обернувшись, дабы торжествующе поглядеть не старшего. — Ты же знаешь, какой он вредный, тебе не кажется, что он бы сопротивлялся, если бы не хотел пойти со мной? Он совершенно подавлен, и чем дольше ты тут языком мелешь, тем хуже куколке. Хоть синдром омега-стресса способен отличить? Нужно забрать его отсюда немедленно.       — Уилл? — Джек спрашивает, и в его голосе звучит почти мольба. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал.       Но мальчик просто смотрит в ответ, такой же безмолвный и беспомощный, как и раньше, и столь дезориентированный, что кажется, словно он тонет в тумане. Мгла цвета огня и пахнет паникой и страхом, и она густа, с хаотичной вязкой тяжестью, что наполняет его голову цементом, прежде чем затвердеть в бетон ниже по телу, в ногах и руках. Хотя даже туман не может отвлечь от того, насколько жизненно важно сказать Джеку, что Эндрю лжёт и они не связаны; только когда он открывает рот, ничего не выходит, кроме бесполезного судорожного звука.       — Ш-ш-ш, порядок, малышка, — тем же нежным голосом. — Теперь я здесь. — Прижимаясь губами ко лбу Уилла, он бросает иной торжествующий взгляд на Джека. — Видишь? Ему нужен его альфа. А теперь убирайся с моей ёбанной дороги.       По выражению лица старшего очевидно, что он понял, что ничего не может поделать. Несмотря на это, все ещё не хочет отпускать Уилла без боя.       — Мы в разгаре крупного уголовного расследования, — в качестве последнего средства. — Он нужен нам здесь.       — Мне насрать, чем ты занимаешься — твоя проблема, не моя. И проблема Уилла тоже не в этом. Просто оставь его в покое.       — По крайней мере, с ним нужно установить контакт, — рычит. — Мне нужен адрес.       — Прекрасно, — Эндрю гавкает многострадальным тоном, будто Джек ведёт себя крайне неразумно. — Поговори с моим шофёром. Он даст название отеля — не то, чтобы мы там надолго задержались. А теперь, ради Бога, перестань тратить моё время. Я хочу увести Уилла в какое-нибудь тихое место.       Туман снова сгущается, хотя последнему всё же удаётся высунуть голову над поверхностью достаточно надолго, чтобы издать низкий вздох. Джек смотрит на него с явным беспокойством, и Уилл молча смотрит в ответ, полностью раздавленный тем фактом, что у него есть двое альф, кто рычат друг на друга из-за него, когда тот, кто действительно важен — и кто мог бы заставить их разбежаться — нигде не видно. Словно прочитав его мысли, Эндрю притягивает его ближе, затем добавляет вполголоса, чтобы Джек не услышал:       — Посмотри, маленькая блядь; похоже, твоего друга-доктора на этот раз нет рядом, чтобы помочь тебе.       — Позвони мне, — Джек настаивает, пытаясь снова взять Уилла за руку. — В любое время, днём или ночью. Если тебе что-нибудь понадобится.       Срочность и искренность предложения очевидны, и шатен слегка покачивается с той же тихой болью, когда вспоминает, что из-за разбитого мобильного он не сможет никому позвонить — ни Джеку, ни полиции, ни человеку, кто имеет больше всего значения. Теперь он смутно помнит ту ночь, когда лежал на диване в объятиях Ганнибала и описывал, как его накачали наркотиками и похитили, а затем заставили в одиночку довести себя до течки. Только тогда это сделал шофёр, и тот факт, что Эндрю теперь достаточно отчаялся, чтобы самому выполнять грязную работу, является ужасным признаком того, насколько серьёзными наконец стали обстоятельства.       Едва ли кажется возможным, что это могло случиться снова, хотя очевидно, что уже случилось: и на несколько секунд единственное, что останавливает Уилла от полного отчаяния, — мысль о том, чтобы снова лечь в объятия Ганнибала в какой-то момент в будущем и рассказать об сей второй попытке, когда это будет просто история, чем можно поделиться, а не реальное событие в его жизни. Нельзя отрицать, что Эндрю вытащил козырь — на виду у его коллег, под маской праведности, приписание подавленное состояние Уилла к гормональному перегружению из-за воссоединения со своим альфой — в этом есть уровень извращённой хитрости, от которого агенту хочется кричать. Только он не может. Он не может говорить; едва может даже думать. Значит, что он бессилен что-либо сделать, дабы остановить костлявые пальцы Эндрю, впивающиеся в его руку и толкающие его к дверце «Мерседеса», что разинута, как большая слюнявая пасть, готовая проглотить Грэма целиком.       Оказавшись внутри, он прислоняет раскалывающуюся от боли голову к стеклу и беспомощно смотрит на потрясённые лица Джека и стажёров, когда прямо впереди возникает размытое движение и по подъездной дорожке выезжает «Бентли» Ганнибала. Уилл сдавленно ахает, а Эндрю сам выглядывает в окно, затем в панике кричит — «Быстрее!» водителю. Двигатель «Мерседеса» сердито взревел и умчался прочь, и на несколько мимолётных секунд глаза Ганнибала встречаются с сапфирами, когда две машины проезжают мимо. Всё происходит слишком быстро, чтобы сделать что-то, кроме как смотреть друг на друга; у Уилла даже нет времени прижать пальцы к стеклу, даже если бы он был физически способен двигаться. Есть только общее опустошение, когда их глаза встречаются — и в эти несколько секунд Уиллу кажется, что этот украденный взгляд может стать самым болезненным моментом в его жизни. \\\       Среда, 11:30       По мере того, как пролетают мили, парень продолжает смотреть в окно с растущим чувством страдания, такого сокрушительного и тотального, что в конце концов начинает бояться. Он знает, что поддаваться отчаянию — опасная слабость, чего нельзя позволять, но в течение нескольких болезненных моментов невозможно освободить место для чего-либо другого: ведь он может справиться с унижением всех свидетелей сцены, и он даже может справиться с проблемами, которые его отсутствие предоставит: роскошь Скульптору и проблемы расследованию, но мысль о разлуке с Ганнибалом, от которой он не может полностью оправиться — потому, что предупреждение д-ра Холла о хаосе гормонов после течки проигрывается в голове, и внутри он продолжает мучить себя. Слышать от Джека об отсутствии у него сопротивления и думать, что он добровольно пошёл с Эндрю… Затем Грэм внезапно чувствует влагу вокруг ресниц, и именно в этот момент он наконец понимает, насколько близок к тому, чтобы расплакаться.       — Поздравляю, сэр, — теперь шофёр обращается к Эндрю. — Всё прошло замечательно.       — Ну я же это придумал, — парирует удовлетворённо. — Ещё бы не сработало. Но всё равно необходимо увести его из Штатов побыстрее, эти кретины в форме его просто так не отпустят.       — Но, конечно, но у них нет законных претензий? Они не могут заставить вас вернуть его.       — Нет, но они могут создать мне неудобства. Ради Бога, это ФБР, они могут создать всевозможные препятствия. Чем скорее мы уберёмся за границу, тем лучше.       Шофёр что-то мурлычет в знак согласия.       — Хотите, отвезу вас прямо в аэропорт?       — Нет, — Эндрю с сожалением отказывается. — Они бы не пустили его таким самолёт. — Протянув руку, грубо дёргает кудряшки, так что мальчик теряет равновесие и заваливается набок, пока его голова не оказывается на чужом колене. — Ни на что не годится ещё день или два, м, сладость?       Уилл все ещё слишком под действием снотворного, дабы возражать, но, несмотря на его сильное чувство отвращения, кажется, что это лучшее, что могло произойти, из-за поразительного способа, коим удаётся разбавить отчаяние и заменить его чем-то гораздо более полезным: жгучим, раскалённым добела чувством возмущения.       — Как насчёт этого, Уилл? — добавляет Эндрю, беря жертву за руку и покачивая ею вверх-вниз, как куклой. — Ты совершенно не в себе. Похоже, я ввёл лошадиную дозу. Это полностью твоя вина; если бы ты просто пришёл вежливо, как я и просил, мы могли бы сыр-бора.       — Ему нужна медицинская помощь? — спрашивает водитель, глядя на Уилла в зеркало. — Должно бы начать проходить…       — С ним будет полный порядок, — небрежно подняв веко Уилла, проверить зрачки, — он нажрался подавителей. Немного потрахаются с составом успокоительного, но ничего — ему вообще нужна была бы двойная доза, если бы он не жрал таблетки, как конфеты. Надо бы было поменьше ввести… Но его строптивая башка.       Уилл, торжествующий в тайном знании того, что он не напичкан супрессантами, ухватился за это как за первые лучи надежды на то, что эффект скоро пройдёт. Он уже чувствует себя немного сильнее и с ясной головой, чем полчаса назад; хотя угроза того, что посадки самолёта означает, что Эндрю жизненно важно этого не осознавать, поэтому, пытаясь сохранить видимость, он издаёт тихий стон, а после корчится на сиденье, будто ему больно.       — Если тебя вырвет в машине, куколка, — непринуждённо. — Ты пожалеешь об этом. Не думай, что я не заставлю тебя всё убрать.       — Тогда в отель, сэр?       — Да. Мне придётся уложить его в постель и поить. Господи, Уилл, с тобой никогда ничего не бывает просто, ха? Драма, драма.       — Хотите, я закажу билеты и для вас, сэр? Когда планируете вылететь?       — В пятницу; к тому времени он точно придёт в норму. Ты брал наручники, как я просил?       — Да, сэр, они в вашем номере.       — Хорошо, — утвердив, — мне плевать, в сознании он или нет, я ему не доверяю. — Наклонившись, мудила берёт его за плечо и грубо встряхивает. — Мы ненадолго уедем за границу, моя маленькая куколка: в тишину, где твои дружки-копы нас не побеспокоят. И когда мы окажемся там, ты, блять, будешь вести себя прилично и наконец дашь мне то, на что я потратился. И даже не думай плакаться, с того момента твоя единственная работа — хорошо выглядеть и быть максимально очаровательным, на сколько вообще способен быть такой грубый уёбок, как ты.       — Я уверен, он научится, сэр, — шофёр говорит с явным весельем. — Кажется, я припоминаю, что он был довольно умён для омеги.       — Он научится, если будет знать, что для него хорошо, — снова утвердительно. Наклоняясь, он ещё раз встряхивает Уилла за плечо, грубее, чем в первый раз. — Ранее я дал тебе слишком много свободы, хах? Можешь быть уверен, больше я не повторю этой ошибки.       Несмотря на ослабленное состояние Уилла, желание схватить Эндрю за руку и выкрутить почти непреодолимо. Только он знает, что начинать драку, когда он так уязвим, — худшее, что можно сделать; гораздо лучше убаюкать Эндрю ложным чувством безопасности, а затем атаковать, когда он меньше всего этого ожидает, и к Уиллу вернутся силы. В этом отношении лучше попробовать какое-нибудь поведение омеги, направленное на умиротворение, но идея проявить хотя бы намёк на привязанность настолько отвратительна, что Грэм не может заставить себя даже подумать об этом. Дистресс может сработать почти также хорошо, как альтернатива, и, по общему признанию, потребует гораздо меньших актёрских способностей, ибо предполагается, что альфы запрограммированы реагировать на несчастных омег. Хотя, конечно, не все альфы… Невозможно, например, представить, что Ганнибал клюнет на что-то столь очевидное. Тем не менее, пока действие успокоительного не пройдёт, Уилл фактически беспомощен; хотя если Эндрю думает, что Уилл сдался, у него больше шансов ослабить бдительность.       — Признаться, можешь вообще забыть слово «свобода». — Эндрю лепечет, больно дёргая локоны. — Может, отвезу тебя в страну, где омеги за скот считаются, надену на тебя ошейник и запру в подвале, всем будет насрать. Хорошая мысль… Это меньшее, что ты заслужил своими поступками. Пойми, маленькая тварь, как только наркотики выветрятся, ты расскажешь мне все подробности, что та мразь делала с моей собственностью. А потом, тебе придётся очень, очень стараться, чтобы загладить вину передо мной. Понимаешь, или ещё яснее рассказать? Потому что, уверяю, твой старик кинул тебя в мои руки, подписав договор, и ты блять волосы не подстрижёшь, меня не спросив.       — У вас есть на примете какие-нибудь пункты назначения, сэр? — спокойно спрашивает шофёр.       — Где-нибудь в жарком месте, — начиная прокручивать что-то в телефоне одной рукой, в то время как другой обнимает агента. — Мне нужно немного солнца после всего этого чёртового снега. Хотя Уиллу плохо будет — у него такая светлая кожа, что он обгорает.       — Не думаю, что он будет часто выходить на улицу, — сдержанно покашливая.       Эндрю смеётся, затем снова запускает пальцы в шоколад, дабы ещё раз резко дёрнуть их.       — Нет, ты прав. Единственное, что он будет делать, когда окажется там, — пялиться в потолок моей спальни.       — Полагаю, он будет путешествовать по вашему паспорту, сэр? Или мне нужно оформить какие-то дополнительные документы?       — Нет, пойдёт как мой омега. Кстати, пока помню, — отложив телефон, хлопает парня по щеке, — ты слышишь, малышка? Думаю, ты тут. Я лишь вежливо объясню, что нас ждёт. При первой возможности я отвезу тебя в клинику, где тебе в руку введут маленькой хитрое устройство. Тебе понравится, м? Ты больше не заблудишься, ведь с каждого гаджета я смогу увидеть твою локацию. Как пёсик с электро-ошейником. — Уилл, не в силах скрыть свой ужас, крепко зажмуривает глаза, и мужчина скалится, взяв его за подбородок. — Говоря о пёсиках… — Тихо, — клиника «Омега» порадуется. Им ведь нужны животные для экспериментов, хах? Так что вбей это в свою небольшую тупую головку: доставишь мне хоть малейшую неприятность, прежде чем мы уедем, и я покажу сколько дырок от игл можно проделать в каждой твоей шавке.       Дыхание Уилла резко прерывается, и Эндрю громко смеётся, опять хлопнув его по лицу.       — Думал привлечь твоё внимание, — радостно. — Ты же знаешь, я человек слова, так что лучше вести себя прилично, да? Ради них, и ради самого себя.       — Мы уже почти у отеля, сэр, — говорит водитель тем же спокойным голосом. — Я остановлюсь у входа, хорошо?       — Отлично, — резко отпуская лицо Уилла, так что его голова падает. — Помоги затащить тушу внутрь. Ему стало хуже, не уверен, что он сейчас может стоять. Погоди минуту… — порывшись в портфеле, достаёт серебряную флягу и вдруг разбрызгивает на одежду Грэма, пока та не пропитается вонью виски. — Вот. — С явным удовлетворением. — Если спросят — он нажрался в слюни.       — Очень изобретательно, сэр, — вместе с шофёром смеются. — И к тому же очень правдоподобно. Пьяные омеги — самое худшее — я никогда не встречал ни одной, кто могла бы прилично пить.       — Присмотри за ним, пока я запишусь на приём и установку чипа. — обняв шатена за плечи, дабы удержать в вертикальном положении. — Вернусь минут через двадцать. Не оставляй его одного.       — Я был бы счастлив сходить за вас, сэр.       — Нет, должен быть я лично — нужно подписать какие-то формы.       Шофёр кивает, затем обнимает Уилла за талию.       — Я уложу его в вашу кровать, сэр. Что-нибудь ещё?       — Наручники, очевидно. И положи его на бок, может, его вырвет.       — Конечно, — обхватывая тазовую кость Уилла и держась чуть крепче. — Хотите, чтобы я раздел его к вашему возвращению?       — Ни в коем случае, — Эндрю огрызается. — Не смей прикасаться к нему. Я не увлекаюсь некрофилией. Посмотри, в каком он состоянии — всё равно что труп ебать. От него не будет никакой пользы по крайней мере ещё несколько дней. И не думай, что я не заметил, как ты на него пялишься. Я имел в виду то, что сказал: только дотронься до него, и я всё порву.       — Да, я признаю, что забыл, насколько он хорош собой, — отвечает шофёр, быстро убирая ладонь с талии Уилла и хватаясь за его пальто. — Вам будет приятно, когда он вернётся, сэр. Альфе нужен омега.       — Не так уж и хорош, — раздражённо, — надо ещё посмотреть, на кого он будет похож на отходяках. Но выбора у куколки нет — и она это знает. Может, поймёт наконец, что лучше вить гнездо.       Отель, выбранный Эндрю, находится в самом центре города, и, когда Уилла вытаскивают из машины, он не может не поражаться тому, насколько сюрреалистичным кажется окружение с точки зрения того, насколько оно совершенно нормальное. Потому что, конечно, такая ужасная сцена, как эта, должна происходить в соответствующей обстановке? Пейзаж для ночных кошмаров с обломками, костями и выжженной пустошью; а не люди, машины и жизнь, идущая своим чередом. Единственная подходящая мрачная нота исходит от здания городского музея на другой стороне улицы, где вывешен баннер, украшенный скелетами различных доисторических существ. Пока безглазые глазницы черепов скорбно смотрят наружу, Уилл слепо смотрит назад, фантазируя о них как о своего рода безмолвных свидетелях происходящего, как вдруг раздаётся резкий визг тормозов и шквал гудков, когда такси проносится прямо перед ними, за чем быстро следует Эндрю, ругающийся на водителя и оттаскивающий Уилла с дороги, как раз в тот момент, когда шофёр крепче сжимает его другую руку. Сам Грэм двигается неуверенно, налитый свинцом и успокоенный, как лунатик, хотя уголком глаза смутно замечает скользящий мимо тёмный «Бентли», отчего у него перехватывает дыхание, потому как его темнота и гладкость так остро напоминают ему «Ганнибал». «Подожди меня», — думает он с необузданной настойчивостью. «Я возвращаюсь к тебе — я найду способ».       При виде образа Ганнибала Уилл чувствует, как его решимость снова укрепляется, поскольку в его сознании появляется пара темных глаз, что пристально смотрят в его собственные, когда прокуренный голос мягко бормочет: «Скульптор думает, что он превосходный хищник, ибо он ещё не знает правды о тебе». Эндрю грубо толкает его к тротуару, и «Бентли» исчезает вместе с костями, людьми и машинами, и всё, что Уилл может видеть, большую зеркальную панель на двери отеля. Ему приходится приложить немало усилий, чтобы поднять голову, но все равно удаётся это сделать: медленно впитывая образы на растягивающейся поверхности стекла, где он видит Эндрю с одной стороны, шофёра с другой, а между ними что-то бледно-безвольное и выглядящее побеждённым… С его собственным Темным Отражением, стоящим прямо позади. \\\       Среда, 10:00       Ещё долго после того, как студенты ушли, Джек остаётся в кабинете, не составляя компании никому, кроме новой стопки отчётов и нескольких чашек остывающего кофе: злой, озабоченный, он угрюмо смотрит в пространство, прокручивая в голове события сегодняшнего утра, кажется, в пятидесятый раз. Всякий раз, когда он проходит через это, он всегда каким-то образом подправляет себя, как сценарист с особенно неудовлетворяющим сценарием — новый фрагмент диалога здесь, дополнительное действие там — чтобы посмотреть, можно ли как-то изменить результат, но каждая версия в конечном итоге заканчивается одинаково: Уилла забрали с молчаливым отчаянием на лице.       Джек снова хмурится при воспоминании, после раздражённо проводит рукой по лицу. Он знает, что не смог бы сделать ничего, не нарушив закон, и все же, несмотря на то что Уилл не высказывал никаких словесных возражений против того, дабы его забрали, всё это оставило плохое предчувствие. Договор собственности неопровержим, но кажется невероятным, что агент мог быть связан обязательствами всё это время, даже ничего не сказав. Джек хмурится сильнее, а затем громко вздыхает, наконец-то внеся поправку в свой мысленный сценарий, что, возможно, имела бы какую-то ценность, если бы он подумал об этом в то время: потребовать проверить шею Уилла на наличие следов прокуса. Из-за двери офиса внезапно доносится звук шагов, которые сначала кажутся слабыми, но приближаются ближе и ближе, что наводит на мысль о том, что суждено быть потревоженным во второй раз за день. Джек поднимает голову и вздыхает. История, похоже, полна решимости повториться почти точка в точку, поскольку снова раздаётся звук бега, отчаянный стук, а затем дверь с грохотом распахивается прежде, чем у Джека появляется шанс пригласить посетителя войти. Хотя это второе прерывание имеет важное отличие, поскольку стучит не студент, а один из его собственных агентов: высокий, жилистый мужчина с копной вьющихся волос, рыжеватый оттенок которых и любознательное лицо всегда напоминают Джеку лису.       — Сэр! — выдыхает мужчина, кто, как и студент перед ним, явно запыхался. — Вы нужны немедленно. У нас возникла ситуация.       Джеку хочется огрызнуться, что того, что Уилла забрали, более чем достаточно для ситуации, но он знает, что это было бы чересчур драматично — и бессмысленно, — поэтому просто устало поднимает бровь.       — Ну, продолжайте, — сердито говорит он, когда дополнительная информация поступает не сразу. — Неужели все забыли о сегодняшнем протоколе? — Смотрит на выражение лица мужчины, и от любых дальнейших жалоб у него быстро пересыхает во рту, он чувствует внезапный прилив дурных предчувствий.       — Это нелегко сказать, — отвечает агент тоном, слегка граничащим с благоговением. — Произошло убийство, сэр, ужасное убийство. Д-р Кац сказала, чтобы мы не сообщали вам, пока не будем уверены, но теперь… Теперь мы уверены.       — Уверены в чем?       Мужчина громко сглатывает, проводит языком по губам.       — Преступник.       — Скульптор?       — Нет, сэр. Не Скульптор.       — Тогда кто? — нетерпеливо рявкает. — Не может быть, чтобы всё было так плохо.       — Плохо, едва ли кажется возможным, и мы всё надеялись, что ошибаемся, но результаты экспертизы неоспоримы. Нет никаких сомнений. — Сделав глубокий вдох, он, наконец, смотрит Джеку прямо в глаза. — Сэр… Чесапикский потрошитель вернулся.