Браслет прядей вокруг кости моя

Среда, 23:00       В лаборатории происходящее напоминает анабиоз: жуткая аура шока и неуверенности, в которой все стараются казаться чересчур спокойными, но только усиливает панику: чувство страха настолько ощутимо, что сам воздух потрескивает под его воздействием и заставляет конечности людей двигаться отрывисто, механически, как марионеток с оборванными верёвочками, а их голоса переходят в тревожный шёпот, будто они боятся, что их может подслушать не тот человек. «Словно думают, что Потрошитель подслушивает», мрачно думает Джек; ведь, конечно же, это настоящая причина вздрагиваний и застывших лиц. С последнего убийства Потрошителем прошло так много времени, что он забыл об его способности вселять ужас и отвращение даже в самых закалённых следователей, но прямо сейчас улики по обоим этим фактам настолько очевидны, что с таким же успехом могут быть помечены и упакованы вместе с судебно-медицинскими образцами. «Пример А: Сила страха».       Глядя на всё сейчас, Джек думает, что лаборатория напоминает отделение неотложной помощи после серьёзного инцидента, но когда он проснётся посреди ночи и вспомнит это позже, то решит, что было больше похоже на Военную сцену из старого черно-белого фильма пятидесятых годов: чреватая паника, скрытая под тщательно культивируемым притворством контроля, чему достаточно легчайшего рывка, чтобы распутать истёртые края. Вероятно, Джек тоже имеет право не выдерживать напряжения; только он знает, что его команда зависит от него в том, что он не поддастся той же силе чувств, как и все остальные, потому он отбрасывает собственное беспокойство в сторону и подходит к Беверли, всё время с тревогой осознавая, как громко звучат его шаги в тихой комнате. На самом деле тишина усиливает общую атмосферу угрозы, ибо даже мрачные последствия убийства Скульптора всё равно сделали бы лабораторию более оживлённой, чем эта. Тишина, напротив, кажется неестественной и наполняет Джека тем же чувством мрачного предчувствия, которое можно было бы ожидать на похоронах.       Беверли немедленно поднимает голову на звук слишком громких шагов, и Джек, поймав её взгляд, спрашивает отрывистым, голосом, лишённым эмоций:       — Ты уверена, что это он?       Та выглядит такой же напряженной, как и остальные, и когда она заговаривает, в её голосе безошибочно слышна нотка усталой покорности судьбе.       — Насколько это вообще возможно.       С другого конца лаборатории Зеллер быстро роняет мензурку, что разбивается об пол с глухим звуком; хоть и не оглушив людей, но заставить всех встревоженно повернуть головы, будто этот печальный маленький случай является предвестником дальнейшей катастрофы. Голова Джека тоже поворачивается, пока он не возьмёт себя в руки и не меняет выражение лица на более нейтральное, прежде чем снова решительно поворачиваться к Беверли.       — Подробнее объяснишь?       Волосы девушки убраны с лица заколкой, и теперь она поднимает руку, чтобы потереть виски, где уже появились красные следы от украшения.       — Есть лишь минимальные улики, но я не боюсь, мы сможем их устранить. Почти всё — улики; вот почему я всегда ненавидела выступления Потрошителя. — делает паузу, слегка морщится, очевидно, понимая, что есть гораздо более веские причины ненавидеть его. — Он никогда ничего не оставляет после себя.       Джек переваривает её, несколько секунд смотрит вдаль, молча взвешивая возможности, вспоминая теорию Уилла об убийствах Скульптора.       — Есть шанс, что у нас тут очередной подражатель?       Беверли сама замолкает, и её мимика приобретает ту же задумчивость, что и у мужчины.       — Имеешь в виду кого-то, кто подражает Потрошителю? Думаю, это возможно. Но ему нужно быть дьявольски хорошим, чтобы скрыться. Чтобы я тогда не смогла различить.       — Хм.       — Тебе нужен комментарий Уилла, да?       Джек коротко кивает, после осознаёт, что он напускает на себя такой же опасный вид спокойствия, как и все остальные, и должен приложить сознательное усилие, дабы расслабиться, смягчив тон и расправив плечи, что тревожно горбились.       — Я хочу полный отчёт на своём столе как можно быстрее, и попроси кого-нибудь позвонить в отдел по связям с общественностью. Пресса тут как тут… — Беверли снова ловит его взгляд, и Джек громко вздыхает, временно оставляя любые попытки проявить стоицизм. — Они будут галдеть как стая сорок.       — Не могу сказать, что я виню их, — лаконично. — Скульптор и Потрошитель? Самый худший сценарий развития событий.       Лицо детектива начинает подёргиваться, как вода, доходящая до кипения; ему хочется огрызнуться на собеседницу, что эти слова совершенно бесполезны, но он умудряется сдержаться и вместо этого развернуться, чтобы выместить своё разочарование на одном из стажёров, кто вьётся вокруг, как встревоженная муха, в попытке привлечь чьё-либо внимание. К этому времени выражение его лица становится выражением закипающего раздражения, и стажёр, увидев — увядает заметно.       — У меня для вас есть новости, сэр, — еле слышно говорит, когда брови Джека опускаются на лоб, как две свирепые мохнатые гусеницы. — TattleCrime интересуется, не будет ли от вас каких-либо заявлений? — Джек сердито втягивает воздух, а Беверли едва заметно закатывает глаза. — Сэр? — кажется, что ответа не последует.       — О, я не знаю, сынок, сам как думаешь? — с явным сарказмом. — Какое заявление было бы наиболее подходящим? Как насчёт того, что лучшего профайлера, который у нас когда-либо был, законно похитили в ту самую ночь, когда Чесапикский Потрошитель решил вернуться?       Стажёр громко сглатывает, затем бросает беспомощный взгляд на Беверли, словно надеясь, что она вмешается.       — Какие ещё у тебя новости? — Беверли любезно предлагает.       — Да, мэм… То есть сэр. Ещё д-р Лектер здесь, чтобы поговорить с вами, сэр. Он в вашем кабинете.       Джек протяжно фыркает, как разъярённый бык, довольно грозно хмурится на стажёра, пока тот не выглядит так, словно вот-вот разрыдается.       — Ты можешь идти, Джек, — Беверли оживлённо мурчит, перекладывая бумаги на столе. — В данный момент здесь больше нечего делать. Я отправлю отчёт в офис, как только он будет готов.       Джек что-то бурчит в ответ, после раздумывает несколько секунд, стоит ли ему остаться, но поймёт, что может позаимствовать спокойствие Ганнибала в противовес неестественной панике, что в настоящее время переполняет лабораторию. Стажёр, предполагая, что ему полагается очередной выговор, громко сглатывает, и бочком начинает приближаться к Беверли, как ребёнок, прячущийся за спиной матери; и вид этого немедленно вынуждает старшего почувствовать вину за проявление гнева и решить, что ему, вероятно, следует уйти, пока у него не будет возможности переварить сие катастрофическое развитие событий и вести себя немного спокойнее. Потому он делает глубокий вдох, дабы взять раздражение под контроль, затем дружески кивает стажёру, хлопает Беверли по плечу в знак признательности за её усердную работу, и направится в свой кабинет, его шаги снова звучат слишком громко, эхом отдаваясь в пустынных коридорах. Кто-то оставил окно открытым, и краем глаза он видит безумное мельтешение мотыльков, которые бросаются на осветительные приборы, сопровождаемое время от времени усталым стуком, когда их маленькие тельца врезаются в металл. Они кажутся символом разочарованной беспомощности, и Джек громко вздыхает, пытаясь не чувствовать беспокойства из-за того, как тени петляют и кружатся по полу: местами вздымаются и пульсируют от мерцающего света, как будто в них могут скрываться фигуры. Хотя дверь в кабинет открыта, никаких признаков присутствия Ганнибала нет, и Джек только начинает задаваться вопросом, не устал ли тот ждать и не ушёл ли, прежде чем с удивлением осознает, что мужчина всё это время молча сидел в кресле. Он настолько невероятно неподвижен, что кажется жутковатым: как живая таксидермия или какой-то зловещий музейный экспонат, кто способен ожить без предупреждения.       — Здравствуй, Джек, — не оборачиваясь.       Тот осознает, что его беспокойство быстро усиливается, не вполне понимая почему, но он изо всех сил старается не обращать внимания и выдвигает свой стул.       — Адская ночка, — говорит как ни в чем не бывало.       Он не включил верхний свет, а значит, что маленькая настольная лампа является единственным источником освещения и превращает всю комнату в мрачную смесь теней и полу-сформировавшихся силуэтов. Лицо Ганнибала по большей части скрыто в темноте, и когда он, наконец, наклоняется вперёд, его глаза блестят в отражении лампы на манер фонаря на Хэллоуин, почти, как если бы в его черепе были свечи.       — Интересный выбор эпитета, — тихо.       — Что? — наступает короткая пауза, пока Ганнибал медленно обводит сверкающими глазами лицо Джека. — Ах, да… Чёрт.       Детектив неловко ёрзает на стуле, и Лектер позволяет тишине затянуться, прежде чем наклониться ещё немного вперёд.       — У тебя есть кто-то конкретный на примете? — тем же мягким тоном. — Кто особенно пострадал в сию адскую ночь? Жертва, следователи — возможно, даже сам убийца? Не то чтобы в этом была большая разница. Как говорится, у каждого из нас свой дьявол — и мы делаем этот мир своим адом.       Джек снова ёрзает, затем прочищает горло.       — С тобой всё в порядке? — нерешительно спрашивает. — Ты выглядишь… — Ганнибал приподнимает бровь, и Джек во второй раз прочищает горло. — Ты кажешься немного…       — Немного что, Джек? — со скрупулёзной вежливостью, которая каким-то образом нервирует гораздо сильнее, чем настоящая агрессия. — Каким я выгляжу для тебя?       Джек, кто к этому моменту неохотно признался самому себе, в чём именно дело, вздыхает и в последний раз неловко передёргивается, заставив себя посмотреть собеседнику прямо в глаза.       — Сердитым.       — Сердитым, — повторяет, медленно растягивая каждый слог. — Да. Полагаю, можно и так сказать.       — Из-за того, что случилось с Уиллом?       Ганнибал наклоняется дальше вперёд, пока его лицо не оказывается полностью на свету и всего в нескольких дюймах от лица Джека.       — Верно, — тихо. — Я чрезмерно зол из-за того, что случилось с Уиллом.       Джек не может удержаться от размышлений, довольно туманных, о том, что терапевт почти никогда не моргает, и о том, насколько пугающим это получается, ведь это так неестественно; похоже на змею или какую-то другую рептилию: жёстко хладнокровную, непоколебимую и постоянно готовую к нападению.       — Знаю, — он тяжело произносит. — Я и сам не в восторге.       — Нет? — мягким гипнотическим тоном. — И всё же ты позволил этому случиться.       — Неверно, — протестует. — Я перепробовал всё, что мог. Но у парня был контракт собственности — что мне было делать? Ты не хуже меня знаешь, что такие штуки неопровержимы; он мог бы арестовать меня, если бы я попытался вмешаться. Кроме того, — добавляет он довольно упрямо, — у Уилла были все симптомы омега-стресса. Это часто случается, когда они расстаются со своими альфами; может, разлучать их даже было опасно для его здоровья.       Слушатель издаёт слабый звук презрения, протягивает руку, чтобы взять нож для разрезания бумаги на столе — старый, длинный и острый, по форме напоминающий кинжал — и начинает лениво вертеть его в руке.       — А были ли доказательства? —не поднимая глаз спрашивает. — Или ты руководствовался лишь словами альфы?       — Всё было ясно по его состоянию, — Джек огрызается, чувство вины заставляет его защищаться. — Он был совершенно немым. И таким бледным — было очевидно, что у него какой-то приступ.       Ганнибал продолжает смотреть на лезвие, по-видимому, очарованный тем, как оно поблёскивает в полумраке комнаты.       — А тебе не пришло в голову… — мягко. — …что его седатировали¹?       Джек, кому это в голову и не стучало, тут же ощетинился ещё больше.       — Накаченным он не выглядел, так что нет: не думаю. Он двигался — мог ходить и чётко следил за разговором — сколько омег могли бы это делать под наркотиками?       — Уилл, — Ганнибал отрезает. — Уилл мог бы.       — Он был трезв, я уверен. — детектив упрямо повторяет. — Главным стала тишина с его стороны, а это сама классика омега-стресса. — После, кратко вспомнив всё происшествие, вздыхает, меняя упёртость на раздражение. — Если бы его и накачали, это не влияет на контракт собственности. Я недоволен, что Уилла забрали, но что поделать… Что бы ты сделал?       Голова Ганнибала оборачивается так быстро, что Джек тут же жалеет, что тот перестал пялиться на нож потому, что смотреть в эти горящие глаза крайне тревожно.       — Могу сказать тебе, чего бы я точно не сделал, — тоном, что активно угрожает, несмотря на то, насколько он мягок и контролируем. — Стоять в стороне и позволить похитить Уилла.       — Его не похищали, — раздражённо. — В этом вся проблема: его альфа имел полное право забрать его. Говорю, это же контракт и прокус, ради Бога.       Не сводя глаз с лица мужчины, Лектер быстрым режущим движением вставляет кончик лезвия обратно, отчего тот подпрыгивает.       — Прокуса нет.       На этот раз в его голосе слышится столь явная угроза, что Джек громко сглатывает и проводит языком по губам.       — Уилл показал тебе? — снова проклиная себя за то, что не хватило духа проверить шею субъекта. Ганнибал продолжает пялиться, ничего не отвечая, и Джек добавляет, ещё больше защищаясь, чем раньше: — Уилл никогда мне ничего не рассказывает. Я никак не мог знать, что это неправда.       Не сводя глаз с его лица, терапевт протягивает руку и снова берет нож: в его длинных пальцах лезвие движется со странной грацией, вращаясь и сверкая так ловко, что кажется, будто оно танцует.       — Разве цель твоей работы не в том, чтобы подвергать всё сомнению? — мягко. — Уверен, ты задолжал Уиллу хотя бы это. Он довёл себя до изнеможения ради тебя и всего этого учреждения, а взамен ты позволил забрать его силой прямо на своих глазах — и нет лучшего оправдания твоему бездействию, чем то, что он — омега.       Закончив говорить, оставляет нож совершенно неподвижным, затем опускает голову, дабы посмотреть на него несколько секунд, прежде чем снова выпрямиться и устремить на Джека иной взгляд, такой пристальный, что у того пересыхает во рту. Лицо Ганнибала, наконец, расплывается в очень слабой улыбке, и Джек открывает рот, затем снова закрывает его, прежде чем яростно подпрыгнуть, когда телефон начинает звонить и разрывает тишину громким воплем.       — Ответь на звонок, Джек, — тем же тоном нежной угрозы; и названный несколько раз моргает, с усилием берет себя в руки и нащупывает трубку. Доктор продолжает смотреть на него всё это время, и Джек выдаёт серию кратких ответов человеку на другом конце провода, тупо глядя в ответ и втайне удивляясь, как можно быть таким нервирующим, ни разу не повысив голос и даже не сдвинувшись со стула.       — Команда криминалистов, — вешая трубку. — Как раз то, что нужно; ещё труп. — Ганнибал молчит, и Джек снова неловко переминается с ноги на ногу. — Жертвой был альфа-самец; судя по звуку, шофёр. Одет в униформу, а в кармане лежала связка ключей от Мерседеса. — Лектер продолжает немо пялиться, и детектив слегка морщится, осознавая, какой дискомфорт и неловкость заставляют его болтать, но понимая, что остановиться почти невозможно. — Он вышел на перекур, и кто-то свернул ему шею. Также есть некоторые признаки увечий; позже разберут в лаборатории, хотя травмы не кажутся серьёзными или достаточно обширными для Потрошителя. Да и Скульптор тоже, если уж на то пошло.       — Тогда, конечно, это не дело ФБР? — в голосе теперь слышится лёгкое веселье.       — Обычно нет, но это недалеко от места, где нашли жертву Потрошителя. Нам нужно проверить, если они как-то связаны. Кроме того, любое посмертное увечье — красный флаг.       — Что ты думаешь, Джек? — мурлычет. — Они связаны?       — Я не знаю, — заикаясь. — Слишком рано говорить.       — Полагаю, что так, — Ганнибал безмятежно парирует и снова пробегает глазами по лицу Джека, затем резко встаёт на ноги — и вид того, как он возвышается над столом, окутанный тенью, достаточно зловещ, чтобы заставить собеседника откинуться на спинку стула. Большая часть его роста приходится на ноги, Джек решает довольно истерично, потому что, когда он сидит, он не выглядит особо высоким, тогда как, когда стоит, у него поразительная способность запугивать, используя только позу. — Тебе действительно нужна помощь Уилла, да? — С явной ноткой презрения.       — Хорошо, понял я, — огрызается, намеренно придавая голосу нотку твёрдости, чтобы скрыть, насколько он выбит из колеи. — Ты высказал свою точку зрения.       — Согласен, — по-прежнему звучит устрашающе спокойно. — Суть в том, что мнения сейчас вовсе не важны. — Делает паузу, и слегка искривляет губы в улыбке, будто жалея Джека. — Прошу прощения, если моё поведение, кстати, кажется немного резким. Я разочарован недавним поворотом событий.       — Я понимаю, — говорит Джек, тут же охваченный новой волной вины за то, что не сделал большего. — Мы все тоже.       — И я хочу, чтобы ты немедленно сообщил мне, если услышишь что-то о Уилле.       — Конечно, буду на связи. И ты тоже постарайся. — Ганнибал пробегает глазами по его физиономии, — пожалуйста. — Лектер опускает голову в согласии, отступает, так что тени снова поглощают его.       — Я ожидаю, что это произойдёт скорее раньше, чем позже, — в темноте комнаты не сразу становится ясно, откуда доносится голос. — Уилл необычайно вынослив. Возможно, сейчас нам его не хватает, но не думаю, что он пропадёт надолго.       — Надеюсь, ты прав.       — И тогда он сможет он как обычно закончит расследования за тебя. Шофёр на перекуре и жертва Потрошителя; по общему признанию, маловероятная пара, но полагаю, что, если и есть связь, то он — тот, кто её найдёт.       Джек вздыхает, устало проводя рукой по лицу.       — Ты действительно думаешь, что он скоро вернётся?       — Лучше бы так и было, — Ганнибал беспечно говорит. — Ради всех нас.       Более параноидальная часть мозга Джека не может удержаться от лёгкого укола при намёке на угрозу в этих словах, хотя более рациональная часть отвергает то почти также быстро, как признак общего гнева терапевта, а не буквальное предупреждение.       — Я сделал всё, что мог, — устало. — Никто не хочет его возвращения больше, чем я. — Второе предложение обличает грусть, что мелькает на мгновение на лице Ганнибала, хотя он снова молчит. — Что ж, мне лучше вернуться к работе, — мрачно завершает Джек, подтягивая к себе новую стопку отчётов. — Дело само по себе не раскроется.       — Ты слишком много работаешь, Джек, — голос раздаётся откуда-то из глубины тени. — Тебе следует прерваться ненадолго.       — Как тот водитель, выйти покурить? — пытаясь изобразить легкомыслие в последней попытке разрядить напряжение. — Перерывы, похоже, здесь немного рискованны. Для него перекур приравнялся сломанной шее.       Ганнибал что-то мурлычет в ответ, после стихает; и Джек только начинает снова чувствовать себя неуютно, поскольку не может понять, куда он попал, когда раздаётся внезапный щелчок, когда открывается дверь, и тот превращается в силуэт на фоне освещённого коридора.       — Тебе стоит зайти на ужин, — чуть более дружелюбным тоном, чем раньше. — Праздник — в честь того, что Уилл найден.       — О, да, — Джек искренне соглашается. — Было бы здорово.       — Я думаю, что-нибудь с южным влиянием, учитывая, что именно оттуда родом Уилл. В каджунской кухне есть все возможности, и недавно я нашёл идеальное мясо для нескольких блюд. — наступает короткая пауза, и когда Джек удовлетворённо улыбается при мысли об этом, Ганнибал тоже улыбается, затем добавляет: — Нечто копчённое². \\\ Среда, 23:30       Как только Ганнибал уходит, Джек обнаруживает, что ему приходится сопротивляться желанию проверить, действительно ли тот ушёл, будто доктор какой-то оборотень или сверхъестественное существо, прежде чем упрекнуть себя за глупость и сварить новую чашку кофе, которой, как и всем предыдущим, суждено остаться недопитой. После он звонит в лабораторию, дабы узнать, как долго Беверли собирается работать с отчётом, — ему недвусмысленно говорят, чтобы он ждал и был немного терпеливее, — затем, наконец, снова устраивается в своём кресле и тратит некоторое время на то, чтобы обдумать странный диалог, что был только что. В целом, он решает, что его чувства по этому поводу делятся на несколько категорий: первая, и самая очевидная, —глубокое раздражение из-за того, что другой альфа позволил ему так намекать на себя. Несомненно, отчасти эта покорность была вызвана чувством вины за то, что он не защитил Уилла, но Джек всё ещё хмурится из-за этого несколько минут, убеждая себя, что, конечно, он мог бы возразить, если бы захотел; а затем, для верности, решает перераспределить часть раздражения на Ганнибала за то, что тот выместил свой гнев на Джеке.       — Высокомерный, — объявляет Джек в пустоту, удобно забывая, что иногда он сам может быть более чем немного высокомерным.       После того, как детектив довёл ход своих мыслей до удовлетворительного завершения, хмурость постепенно рассеивается, когда он обращает внимание на второе и гораздо более позитивное впечатление: насколько приятно видеть, что кто-то так увлечён Уиллом. Из уважения Джек всегда старался относиться к Грэму в первую очередь как к коллеге, а во вторую — как к омеге; но хотя он гордится тем, что никогда не позволял своим более примитивным инстинктам альфы взять верх, он также достаточно честен, дабы признать, что это часто заставляло его заходить слишком далеко и смотреть на Уилла в нейтральной, почти асексуальной роли, что игнорирует то, что у него такие же потребности в защите, заботе и товариществе, как у любого другого омеги. В этом отношении Ганнибал был сегодня ближе к тому, чтобы выйти из себя, чем Джек когда-либо видел его, и осознание причины заставляет чувствовать себя более склонным простить его за то, что тот был таким властным. На самом деле мысль о том, что Лектер так сильно беспокоится о благополучии Уилла, обнадёживает, и теперь Джек позволяет себе лёгкую сентиментальную улыбку при мысли, поскольку начинает реконструировать прежнее поведение как признак яростной преданности, а не типичной напыщенности альфы.       Является ли этот интерес активно романтическим, определить довольно сложно, хотя по первоначальному ощущению, это не так, учитывая, что у Уилла уже есть альфа, а Ганнибал всегда кажется слишком отчуждённым и сдержанным, чтобы когда-либо хотеть сблизиться с кем-либо. Тем не менее, он не может удержаться от дальнейшего изучения этой возможности и теперь начинает осторожно подталкивать её, дабы посмотреть, сколько ещё информации он способен получить. Конечно, Уилл очень хотел исчезнуть со сцены со Скульптором с Ганнибалом, когда казалось, что у него начинается течка — хотя он также был непреклонен в своём желании принять какие-то подавляющие средства и вернулся к работе на следующий день, так что, может быть, ничего и не произошло? Ганнибал, в свою очередь, кажется, почти постоянно наблюдает за агентом, когда они находятся в одной комнате, хотя он также уделяет пристальное внимание практически каждому, так что трудно понять, важно это или нет. Джек предполагает, что у них обоих есть общий чрезвычайный интеллект, а также схожее сухое чувство юмора и одинаковая степень проницательности, сложности и интенсивности… Хотя действительно ли это те качества, на которых строятся удовлетворённые отношения?       Джек некоторое время ломает голову над этим, не в силах окончательно решить. По общему признанию, поведение терапевта сегодня вечером предполагает интерес, который больше, чем платонический, но Джек часто видел, как альфы также сильно привязываются к юным омегам при отсутствии каких-либо откровенно сексуальных чувств. Представление об Уилле, вызывающем отеческую реакцию в качестве наставника и протеже, вообразить легче — не в последнюю очередь потому, что стремление защищать (что, по общему признанию, кажется в основном нежелательным, не говоря уже о ненужности) — то, с чем Джеку приходится постоянно бороться самому с собой, когда дело касается Уилла. Тем не менее мысль о том, что у Уилла есть товарищ, кто присматривает за ним, приятна, и Джек решает, что с этого момента он возьмёт за правило приглашать Ганнибала на все собрания оперативной группы, на которых Уилл, вероятно, будет присутствовать — и это сразу же заставляет его улыбаться шире, потому как это основано на идее, что Уилл вернётся к ним скорее раньше, чем позже.       Сделав выводы, Джек теперь откидывается на спинку стула, чтобы насладиться зарождающимся чувством оптимизма, и неторопливо делает глоток кофе — только для того, дабы снова выпрямиться, когда телефон на его столе начинает визжать во второй раз. Шум, который он производит в тихой комнате, действует детективу на нервы так же сильно, как и раньше, и вопреки его желанию прежняя улыбка начинает исчезать, поскольку его наполняет внезапное неприятное чувство, что, вероятно, неминуемо появятся новые плохие новости. Он устало подтягивает телефон к себе, затем поднимает трубку, чтобы заставить её замолчать.       — М-р Кроуфорд? — мужчина на другом конце провода. — М-р Джек Кроуфорд?       — Детектив Кроуфорд, — Джек рявкает, вытирая свободной рукой капли кофе со своего пиджака. Обычно он не утруждает себя обозначением звания вслух, но уже обнаружил, что его начинает раздражать маслянистый, вкрадчивый тон.       Наступает оскорблённая пауза.       — Я приношу свои извинения, детектив Кроуфорд.       — Ну, тогда продолжайте, — с плохо скрываемым нетерпением. — Чего вам?       Наступает ещё одна пауза, и Джек может легко представить, как мужчина поджимает губы, как обиженный ребёнок, которому делают выговор за неправильное использование титула Джека. Почему-то у него странный голос: такой, что шепчет о тебе за твоей спиной, а потом изображает оскорблённую невинность, когда с него спрашивают.       — Это лейтенант Байерс из полиции Балтимора. Я полагаю, вы знакомы с нами.       Это объявляется самодовольно-выжидающим тоном, но Джек не в настроении тешить самолюбие мужчины, давая ему подтверждение от ФБР, поэтому просто рявкает:       — Да, — с силой, достаточной, чтобы сломать кусок гранита.       — Хорошо, — отвечает Байерс после очередной паузы. — Прекрасно. Можете ли вы подтвердить, что вы являетесь Назначенным Альфой м-ра Уилла Грэма?       Из всего, чего он ожидал — Потрошителей, Скульпторов и курящих шофёров со сломанными шеями, — вероятность новостей об Уилле стоит в самом конце списка, и Джек так удивлён, что чуть не роняет телефон.       — Да! — выдыхает он. — Да, это я. Вы знаете, где он?       — Он здесь у нас, — следует ответ, и на этот раз Джека охватывает внезапный нелепый порыв попытаться обнять трубку. — Его нашли несколько часов назад, когда он бродил по центру города. Он был крайне дезориентирован; офицер, который его задержал, сначала подумал, что он пьяный и ведёт беспорядочный образ жизни.       — Но это же замечательно! — восклицает. — Я не думал, что он вернётся так скоро.       Когда он заканчивает говорить, его ноутбук начинает издавать звуковой сигнал с чёткостью, которая выглядит слегка комично — словно он взволнован не меньше Джека, — и, посмотрев вниз, он видит, что только что прибыл отчёт Беверли об убийстве Потрошителя. Джек, естественно, знает, что это должно иметь приоритет над местонахождением Уилла, но даже когда он протягивает руку, чтобы открыть конверт, он испытывает укол вины, который заставляет его снова опустить руку и сосредоточиться на этой безумно неожиданной хорошей новости. Кроме того, вряд ли ещё несколько минут что-то изменят. Лейтенант Байерс обиженно кашляет, чувствуя, что его игнорируют, и Джек отводит глаза от экрана, затем поспешно добавляет:       — Как он сейчас?       — Не очень. Его осмотрел врач — она думает, что у него, возможно, какой-то синдром омега-стресса.       — Но с ним всё в порядке? — Джек настаивает. — Он не ранен?       — Несерьёзно. Синяки на лице и вывихнут большой палец правой руки. У него также была кровь под ногтями, которая принадлежала не ему. Но в остальном, да, с ним всё в порядке.       На первый взгляд заявление кажется достаточно ясным, и всё же то, как оно озвучено — чрезмерно драматично с невысказанным намёком — сразу заставляет Джека заподозрить, что происходит нечто большее, чем признается Байерс.       — Это всё? — резко, — вы уверены, что больше ничего нет?       — Да, больше ничего нет. Только он, кажется… Я не знаю…       — Что?       — Он кажется немного хрупким.       Несмотря на своё облегчение, Джек все ещё может распознать предубеждение омеги, когда слышит, и — учитывая предыдущую сцену с Эндрю — для одного дня людей, покровительствующих Уиллу, было более чем достаточно.       — Он не хрупкий, — огрызается.       — Нет? — с явной искрой интереса. — Значит, думаете, он довольно силен?       — Конечно, да, не говорите глупостей.       — Насколько?       Джек хмурится, затем начинает нетерпеливо барабанить пальцами по столу.       — Какого рода это вопрос?       — Мне просто любопытно, — в тоне слышится на редкость неприятная смесь умности и удовольствия; продавец подержанных автомобилей, кто готовится сообщить вам, что срок действия вашего кредита истёк. — Думаете, он способен на насилие? — Джек несколько раз моргает, его тут же охватывает новый прилив дурных предчувствий, и в наступившей тишине Байерс добавляет: — Честно говоря, я имел в виду психическую хрупкость больше, чем что-либо другое. Есть опыт общения с ним? Он неуравновешенный?       Волна дурных предчувствий старшего немедленно удваивается, хотя ради Уилла он по-прежнему полон решимости не показывать ни малейшего намёка.       — Нет, — рычит. — Если бы это было так, он вряд ли работал бы здесь.       — Довольно необычно иметь омегу в правоохранительных органах, — Байерс ехидно добавляет. — Они недостаточно надёжны. Не то что альфы. Можно подумать, они не подвластны напряжению и стрессу.       — Послушайте, я хочу поговорить с Уиллом, — у Джека совсем лопнуло терпение. — Его к аппарату давайте.       — Боюсь, это невозможно, агент Кроуфорд. — ныне Байерс звучит так, будто он активно ублажает себя. — В данный момент нет.       — Почему нет?       — Послушайте, я не хочу попирать вашу юрисдикцию, — по самодовольному, самовосхваляющему тону, которым он это произносит, Джек сразу понимает, что это именно то, что он намеревается сделать — и, более того, получит огромное удовлетворение от победы над ФБР. — Только сегодня вечером произошло убийство, и мы думаем, что он может быть замешан.       — О чём, чёрт, вы говорите?       — Это нелегко сказать, — голос теперь такой маслянистый, что Джек почти ожидает, что он просочится в трубку и оставит скользкий след у него на ухе. — Для нас всё ясно, а вам, что, не очевидно?       — Что очевидно? О чём вы вообще?       Байерс делает глубокий вдох, и снова выпускает его с тихим бульканьем, как из сливной раковины.       — Что выглядит очевидно, агент Кроуфорд, так это то, что Чесапикский Потрошитель и ваш Уилл Грэм могут быть одним и тем же человеком.       Далее следует несколько секунд полной тишины, которые искрятся страданием и неверием, когда откуда-то издалека Джек наконец слышит голос, пытающийся это отрицать, — и ему требуется несколько секунд, чтобы осознать, что это на самом деле его собственный.       — Нет, — голос говорит. — Я не верю. Не поверю. Ни за что.       — Как много вы на самом деле знаете о нём? — продолжает Байерс, и каждое его слово звучит так, словно палач заносит топор для одного смертельного удара за другим. — Разве вы бы не сказали, что у него всегда были способности к чему-то подобному?       Пока голос Джека продолжает автоматически выражать несогласие, сам он наблюдает, почти как в трансе, как его рука машинально тянется открыть отчёт Беверли и медленно прокручивать страницы вниз. Кажется, это занимает гораздо больше времени, чем следовало бы, но он, несмотря ни на что, упорствует: просматривает фото с места преступления, результаты патологоанатомических исследований, снова и снова, одно за другим, пока дело не доходит до жертвы… В этот момент он чувствует, как каждый волосок на затылке встаёт дыбом.       — Альфа Уилла Грэма был найден мёртвым этим вечером, — продолжает Байерс, словно каким-то образом знает, что Джек проверяет информацию в то же самое время. — Все ранние сообщения подтверждают, что это было убийство Потрошителя. Я предполагаю, что именно здесь ваша команда ошиблась, не так ли — вы начали с убийцы и предположили, что жертва была случайной, в то время как мы начали с жертвы и оттуда работали в обратном направлении. М-р Грэм, конечно, отрицает это, но его видели на месте преступления пять разных свидетелей, он, очевидно, участвовал в драке и имел не только средства для этого, но также мотив и возможность.       Когда Джек чувствует, как кровь отливает от его лица, Байерс издаёт тихий ядовитый вздох, а когда он снова заговаривает, звучит со всем праздничным смаком фокусника, вытаскивающего кролика из шляпы. «Только это был бы дохлый кролик», немного растерянно думает Джек. Что-то уродливое и чудовищное; зрители закричали бы от ужаса.       — Итак, пока кто-нибудь не сможет объяснить все эти вещи, — с тем же мягким торжеством, — тогда, думаю, можно с уверенностью сказать, что в настоящее время мы имеем самую крупную криминальную сенсацию века, размещённую прямо здесь, в нашем участке. Забудьте о Скульпторе Кроуфорда — это войдёт в историю как та ночь, когда я поймал Чесапикского Потрошителя.