Браслет прядей вокруг кости моя

Четверг, 12:30       Когда Джек думает об этом позже, то осознаёт, что не помнит, как вообще попал в полицейский участок. Воспоминания, что у него остались, больше похожи на отпечатки эмоций, чем на реконструкцию фактически совершенных поступков: например, срочное решение уйти или растущее чувство паники, которое разрасталось внутри подобно опухоли, когда он уходил из ФБР. И он помнит страх, трепет и сомнение в момент телефонного звонка и все последующие моменты с кристальной точностью — но детали самого путешествия абсолютно стёрты. Он мог бы несколько раз въехать в толпу пешеходов, и ничего бы не изменилось; хотя ему, очевидно, каким-то образом удалось доехать, потому как теперь он обнаружил, что стоит в фойе, в то время как кто-то, в ком легко узнать Байерса, радостно хвастается тем, что поймал самого печально известного серийного убийцу современности… Этим человеком, конечно, также является Уилл. Как это вообще возможно? Уилл, с его большими обеспокоенными глазами, в очках и постоянным выражением беспокойной грусти, Чесапикский Потрошитель? Джек мысленно пытается сопоставить двух персонажей и обнаруживает, что это невозможно.       Кто-то сунул ему в руку пластиковую чашку с кофе, и теперь он оцепенело смотрит на неё, в то время как Байерс бубнит с одной стороны, а офицер связи полиции тявкает с другой, а снаружи стая журналистов размножается, как рой бактерий. Даже сквозь гудение и тявканье Джек слышит их: неистовые крики, рёв фургонов новостей и жужжание камер, которых слишком много, чтобы сосчитать — каждая неутомима и ненасытна в своих попытках свести двух персонажей вместе так, как это не под силу Джеку, а затем транслировать Уилла в роли Потрошителя на каждую столешницу и газетный киоск в мире. Возможно, бактерии — не лучшая метафора? Стервятники… Огромные черные стаи с растрёпанными перьями, что собираются вместе, чтобы обглодать кости мёртвых. В глубине души Джек внезапно вспоминает, как Уилл описывал — ворон — на одном из мест преступления Скульптора, и невольно вздрагивает.       — С ним пара моих парней, — теперь говорит Байерс. — Они знают, что делают. Он выглядит именно так, как Джек себе представлял: жирный и свиноподобный, с пятнами пота подмышками и несколькими дюймами щетинистого живота, пытающегося вырваться на свободу из-под расстёгнутых пуговиц рубашки. — Упрямый мелкий сукин сын, — с явным презрением добавляет. — Но в конце концов они его сломают.       — Я хочу его видеть, — Джек рычит, кажется, в пятидесятый раз.       Когда Байерс медленно улыбается, пуговицы, наконец, признают поражение и разрываются с печальным звоном, когда через них вздымаются складки живота.       — Он сейчас занят с моими людьми.       Детектив сердито втягивает воздух и с трудом подавляет желание оскалить зубы.       — Вы сказали, с ним нет адвоката?       — Не захотел. Он воспользовался своим телефонным звонком, чтобы связаться с каким-то врачом.       — О? — сразу догадываясь, что это Ганнибал. — Им удалось поговорить?       — Нет, никто не ответил. — Байерс причмокивает дряблыми губами и на мгновение выглядит довольным. — Он был явно разочарован. Впервые правда показался расстроенным.       — Ну, если у него нет адвоката, — торжествующе, — тогда я определенно хочу его увидеть. Я его ответственный Альфа, официально.       Он позволяет остальной части предложения многозначительно повиснуть в тишине, и Байерс, кто уже в восторге от поимки, очевидно, забыв, что омеги попадают под ту же правовую категорию, что и несовершеннолетние и уязвимые взрослые, поскольку их не должны допрашивать в одиночку, — вздрагивает от разочарования, от которого сводит желудок.       — У вас не так уж много опыта общения с омегами, верно? — парирует Джек, решив втереться в суть.       — Ладно, прекрасно, — Байерс огрызается, и ныне выглядит явно рассерженным из-за того, что не может отказать Джеку ещё какое-то время, не нарушив закон. — Он здесь. — Отходя в сторону, он указывает на то, что, очевидно, является пожарной лестницей. — Мы используем черный ход, чтобы избежать журналистов, — добавляет, когда видит удивлённый взгляд. — Нам дважды приходилось переводить его после того, как их стая ворвалась в здание и пыталась его найти.       — Как, чёрт возьми, они узнали об этом так быстро?       На лице Байерса появляется едва заметный намёк на ухмылку, что немедленно подтверждает подозрения Джека, что он сам слил информацию, желая прославиться как героическая душа, заманившая в ловушку Чесапикского Потрошителя. На самом деле это невероятно лёгко представить: без сомнения, он уже мысленно репетирует интервью, что собирается дать; фотографии, на которых он будет прихорашиваться, когда начальник полиции пожмёт ему руку и приколет медаль к его увесистой груди. Джек бросает презрительный взгляд, и Байерс ухмыляется, затем молча следует вперёд по узким извилистым коридорам, пока они не достигают двери с надписью — «Комната для допросов B». Несмотря на то, что в прошлом он побывал в бесчисленном количестве подобных мест, есть нечто, что поражает Джека как невыносимо навязчивое и мрачное; скорее, как декорации к антиутопическому фильму ужасов, в чем за каждой стальной дверью совершаются невыразимые деяния.       — Он там, — объявив.       Теперь безошибочно угадывается злорадный тон: охотник, кто готовится показать свою комнату с трофеями кому-то гораздо менее опытному и преуспевающему. Затем он взмахивает одной из своих похожих на лапу рук в сторону другой двери слева, и, заглянув в неё, сердце Джека тут же болезненно сжимается при виде Уилла по другую сторону двустороннего зеркала: он сидит за грязного вида столом и выглядит довольно утонувшим в тюремном комбинезоне, который ему слишком велик, при этом вызывающе смотрит прямо перед собой.       На самом деле, он такой дерзкий, что Джек не может удержаться от желания, чтобы он стал более сдержанным и похожим на омегу, видя, как нынешнее стальное лицо заставляет его выглядеть мрачно решительным — и, следовательно, потенциально, более хладнокровным и виноватым. Джек вздыхает про себя, после присматривается внимательнее, не в силах сказать, скрывает ли необычайное самообладание Уилла тайный внутренний страх или он действительно так невозмутим, как кажется.       — Сейчас он ведёт себя жёстко, — словно читая мысли Джека. — Но очень скоро он сорвётся. Они всегда так делают. — Достав из кармана связку ключей, он отпирает дверь и отступает в сторону, пропуская детектива. — Тогда входите, агент Кроуфорд.       Джек игнорирует его и грубо проталкивается мимо, слегка моргая, пока его глаза привыкают к резкому флуоресцентному освещению после полумрака коридора. Уилл сразу поднимает взгляд, и тот молча смотрит в ответ, вглядываясь в его лицо и позу, прежде чем его наполняет мощная волна облегчения от того, что эта отчуждённость — притворство, и в глубине души Грэм сильно напуган, но очень хорошо это скрывает. Облегчение заключается в том, что это помогает подтвердить то, во что Джек отчаянно хочет верить, — Уилл по своей сути неспособен совершить что-либо настолько ужасное, как то, что он видел в отчёте Беверли несколько часов назад. В этом отношении старший убеждён, что когда он посмотрит в глаза настоящему Чесапикскому Потрошителю (а он наверняка когда-нибудь это сделает?), тогда там вообще не будет и следа страха. Там просто будет… Ничего. Только два омута черноты.       Два детектива — постарше и помоложе — поднимают глаза одновременно с Уиллом, после кивают уважительно (в отличие от Уилла) в честь того, что среди них находится высокопоставленный агент ФБР. Джек не обращает внимания на кивки и сердито ворчит:       — Снимите с него наручники.       Младший детектив издаёт недоверчивый звук (что явно можно истолковать как «вы издеваетесь надо мной — ёбанный потрошитель прямо тут»), и Джек делает угрожающий шаг вперёд.       — Сняли, и побыстрее, — рявкает он.       Старший детектив кивает младшему, кто несколько секунд колеблется, затем наклоняется через стол, дабы расстегнуть наручники: всё это время настороженный и сверхосторожный, будто Уилл — неразорвавшаяся бомба, и одно неверное движение может привести его в действие. Джек снова хмыкает, выдвигает пластиковый стул, слегка морщась от противного скрежещущего звука, который он издаёт, когда его ножки скользят по полу.       — Хорошо, м-р Грэм, — добавляет старший детектив, когда Джек садится. — Уилл… Могу я называть тебя Уиллом? — Не дожидаясь ответа, он сам наклоняется вперёд через стол. — Теперь, когда агент Кроуфорд здесь, как насчёт того, чтобы мы всё повторили?       По его тону ясно, что они будут не повторять, а вдалбливать придуманный сюжет раз за разом до бесконечности, пока не получат то, что хотят услышать — их историю, но со рта Грэма. Последний вздыхает внутри, изящно пожав плечами, то есть, лишь одним.       — Я уже рассказал, что произошло.       — Полагаю, тебя не затруднит повторить снова.       — Он воткнул шприц мне в шею и увёл меня силой, — в этот момент Джек быстро вздыхает. — Когда я проснулся, то был в гостиничном номере.       — Очнулся? Хочешь сказать, что был без сознания?       — Настолько, насколько возможно, — огрызается. — Я то просыпался, то засыпал. Эндрю… — Выплёвывает имя с явным презрением. — Эндрю и его шофёр говорили в соседней комнате.       — По поводу чего?       — Планировали вывезти меня за границу; Эндрю думал, что ФБР попытается усложнить ему задачу. Потом тот водила вышел на улицу покурить, но так и не вернулся. Эндрю был в ярости — он подумал, что тот, так сказать, «вышел за хлебом».       — И ты воспользовался шансом?       — Шансом сбежать, — режет, — то да, конечно, воспользовался. Что бы вы сделали? Факт, что шофёр свалил, значил что теперь двойной охраны нет.       — А потом ты… Что? Давай снова повторим.       — Поколотил его, — Уилл говорит со спокойным удовлетворением. — Он не мог поверить, когда увидел, что я иду к нему; был так удивлён, что даже не сопротивлялся. Я ударил его головой о стену, чтобы вырубить, а затем бросился наутёк.       — Так как же ты получил остальные травмы? — старший спрашивает скептически. — Всё лицо в синяках.       — Это я ранее получил — не мог нормально ходить, когда мы приехали, и им пришлось нести меня. Меня ударили пару раз по пути… Зная Эндрю, он, вероятно, нарочно бил.       — А с рукой?       — Я же говорил вам: он надел на меня наручники. — делает паузу и пожимает плечами. — У меня не было ничего, чтобы вскрыть замок — единственный способ выскользнуть из них — вывихнуть большой палец.       Джек тяжело вздыхает и похлопывает Уилла по плечу.       — Пожалуйста, не прикасайтесь к подозреваемому, сэр, — говорит младший детектив, затем видит, как Джек смотрит на него, и тут же снова замолкает.       — Всё дело в Уилле, — добавляет детектив постарше. — Мы только что сказали тебе, что твой альфа был убит при ужасных обстоятельствах, и ты, кажется, даже отдалённо не расстроен. Это не кажется странным?       — Он не был моим альфой, — ровным, бесстрастным голосом. — Я не прокусан. И вы правы, я не расстроен. Я рад, что он мёртв. Он был… — Грэм делает небольшую паузу, принципиально не желая называть кого-либо «психопатом» исключительно для эффекта, когда он знает, что технически это неправда. — Садистом. Если бы я не сбежал, он бы убил меня. Может, не сразу, но я бы ни за что его не пережил.       Младший обменивается многозначительным взглядом с коллегой, затем прочищает горло.       — Вы совсем не помогаете делу, м-р Грэм.       — Почему? — огрызнувшись. — Потому что я не сижу здесь и не лгу тебе о том, какие из нас любовники? Конечно, я мог бы притвориться, что сошёл с ума от горя, но не потребовалось бы много копать, чтобы выяснить, что это неправда. Я дал достаточно интервью, чтобы знать, что подобная ложь в конце всегда разоблачается, и в данном случае это было бы невероятно просто. Любой, кто знает Эндрю, может сказать вам, что я его ненавидел.       Младший детектив неловко переминается с ноги на ногу, очевидно осознавая, что Уилл поставил его на место, не до конца понимая, как.       — Я говорил правду, когда сказал, что ненавижу его, — Уилл добавляет более твёрдо, — и я говорил правду, когда сказал, что не убивал его. — Бросает вызывающий взгляд на парня. — Я бы купил выпивку тому, кто это сделал, но убийца — не я.              — На тебе была его кровь.              — Конечно, да. Я сильно ударил его. И да, возможно, я бы ударил его ещё пару раз, если бы у меня был шанс, но моим приоритетом был побег. Я никак не мог знать, что шофёр не вернётся.       — Взгляните на это с нашей точки зрения, Уилл, — говорит старший. — Ты описал всё это очень спокойно, будто всегда сохранял самоконтроль, но, когда тебя забрали, ты был совершенно не в себе. Коп подумал, что ты пьян, как тебе такое?       — Вы слышали вывод полицейского медика, — выглядя слегка униженным. — Синдром омега-стресса.       — Не потрудишься объяснить?       — Не совсем. — Джек прочищает горло и сурово смотрит на Уилла.       — Что? Я не отказываюсь от сотрудничества, но мне не в чем сознаваться.       — Ты долгое время принимал подавители, — говорит Джек, кто теперь выглядит почти таким же смущённым, как Уилл. — Этот синдром — то, что может произойти, когда омега расстроен или дезориентирован, а альфы нет рядом. Эти ребята хотят знать, почему у тебя была такая реакция, если то, что ты утверждаешь, правда, и у тебя нет никакой эмоциональной связи с Эндрю.       — Потому что он не мой альфа! Это… Некто иной. Из-за другого, в смысле. Я имею в виду, ради Бога, кретин воткнул в меня шприц, полный седанта. Эффект прошёл ещё не полностью.       — Извини, если мне немного трудно в это поверить, Уилл, — детектив злобно говорит. — Если ты был так накачан снотворным, как тебе удалось одолеть его? Этот парень был альфой. Он был большим.       — Это называется преобладанием разума над материей, — режет. — И, если бы у тебя не было такого очевидного предубеждения против омег как хрупких и жалких, тебе было бы легче осознать. Проведи у меня анализ крови, если хочешь доказательств.       — О, мы сделаем это, Уилл, не волнуйся.       — Чего я добьюсь, солгав? — огрызается. — Я не этого хотел; и блядски уверен, что не бродил бы по улицам, будь у меня выбор. Какое отношение это вообще имеет к делу? — Бросает на мужчину презрительный взгляд. — Как думаешь, у Чесапикского Потрошителя часто бывает стресс, когда он кого-то убивает?       — Явное смягчающее обстоятельство, — отвечает детектив, словно Уилл ничего не сказал.       — Ты бы получил более мягкий приговор.       — Каков же итог? Либо я страдающий омега, либо Чесапикский Потрошитель — ты не сможешь меня в обоих превратить.       — Действительно хочешь знать, что, по-моему, произойдёт? — старший детектив наклоняется через стол. — Думаю, ты притворялся всё это время. Я думаю, ты очень умный и хороший актёр, и ты знал, что бегство с места навлечёт на тебя больше подозрений.       Уилл с торжествующим видом оглядывает комнату.       — Тогда я не очень преуспел, не так ли?       — Всё выглядело бы ещё хуже, если бы ты не сбежал; ты же знаешь, что тебя бы схватили. Таким образом, ты смог разыграть карту омеги.       — Чего я на самом деле не делаю — в отличие от тебя. Если бы я собирался убить его, то вряд ли сделал бы это на пороге собственного дома. Я говорил, что он планировал вывезти меня за границу; если бы я хотел убить его, то выждал бы время и сделал это там.       — Я не могу не восхищаться твоей выдержкой, Уилл, — чересчур заискивающим тоном, будто пытается соблазнить согласиться с ним. — Ты убил этого парня таким образом, дабы привлечь к себе максимальное внимание, а затем использовать как защиту: «Конечно, это был не я — я бы никогда не поступил столь тупо». — Делает паузу, тихо присвистывает, словно мысленно пересматривает все другие преступления, в которых, по его мнению, виноват Грэм. — В прошлом ты уже убил множество людей, так что точно знал, как выполнить свою работу. Думаю, Эндрю Олдертон унизил тебя, и в результате ты потерял самообладание.       Несмотря на серьёзность ситуации, Уилл и Джек не могут удержаться от взглядов друг на друга, как бы спрашивая «что этот мудила только что сказал?»       — Основано на теории серийных и насильственных преступлений, что устарела по меньшей мере на десятилетие, — Уилл лаконично парирует. — Если бы я был потрошителем, то убивал бы жертву, которая была мне известна по совершенно определенной причине, и мой… — — — Младший детектив сразу же выглядит сбитым с толку, и он раздражённо вздыхает. — Мой Modusoperandi был бы совершенно иным.       Младший так и тырит в ступоре, и Уилл начинает размахивать рукой, чтобы подчеркнуть свою точку зрения; всё выглядит нелепо, как проведение семинара для особо тупых стажёров.       — Мои эмоциональные причины для его убийства сильно отличаются от тех, по которым я убиваю своих обычных жертв, это меняет мой замысел. И это ясно показало бы, каким образом было совершено преступление.       — Уилл прав, — говорит Джек. — Вы, ребята, говорите о Чесапикском Потрошителе, как будто он какой-то мелкий преступник, кого вы заказываете на выходные после неудачной домашней драки. Этот парень… — Выглядит мрачным. — Этот парень не похож ни на кого из нас, кого мы когда-либо видели после десятилетия работы в области поведенческих наук. Все, что вы знаете о нём, — то, что прочитали в газетах. — На несколько секунд он снова замолкает, явно думая: — А теперь он вернулся — и я тот, кто должен его поймать. — У вас нет ничего конкретного, что могло бы связать Уилла с убийством, — твёрдо. — Ничего, кроме неприятного совпадения и того, что он оказался не в том месте в не в то время.       — Несколько свидетелей видели его неподалёку от места происшествия.       — Конечно, видели! — Джек рявкает. — Олдертон был убит недалеко от отеля; откуда Уилл и сбежал.       — Мы нашли множество волокон рядом с тем местом, где ФБР забрало тело. — детектив делает паузу и бросает на Джека злобный взгляд, словно подразумевая, что команда намеренно проглядела их. — На них были частицы ДНК м-ра Грэма.       — Почему ты ожидал чего-то другого? Они с Олдертоном были вместе несколько часов. Когда мы проведём наши собственные анализы, полагаю, мы идентифицируем половину образцов на теле как принадлежащие Уиллу. Я сам провёл с ним довольно много времени — они, вероятно, найдут следы и моего ДНК.       — Не только на теле, агент Кроуфорд; поближе к телу. Это больше соответствует тому, что кто-то сбежал с места убийства. И как вы объясните смерть шофёра Олдертона? — Детектив делает паузу, и саркастически улыбается. — Ещё одно из ваших — неприятных совпадений?       — Убийца — не Потрошитель. Причиной смерти стал перелом шеи.       — Тело было изуродовано.       — Если Потрошитель калечит тело, это узнаваемо, — Джек огрызается. — Травмы были недостаточно серьёзными. Скорее всего, какой-нибудь наркоман свихнулся от метамфетамина.       — Отчасти соответствует тому, что вы сказали, м? — добавляет младший с явным триумфом. — Шофёр не был главной целью, так что, чёрт… Мотив был другим.       — На самом деле всё как раз наоборот. Уилл говорит о том, если бы он был потрошителем; тогда у шофёра, как у его анонимной жертвы, были бы более типичные травмы Потрошителя, а Эндрю, как его личная вендетта, был бы аномалией. Как вы знаете, всё наоборот. — снова выглядит мрачным. — Что касается настоящего Потрошителя, то одному Богу известно; но с точки зрения поведения рисунок ран на телах совсем не соответствует тому, что это был Уилл. Кроме того, временные рамки не сходятся. Шофёр был найден позже, но был убит почти на полчаса раньше — что Уилл должен был делать всё это время?       Названный, кто до сих пор хранил молчание, резко наклоняется вперёд через стол и смотрит старшему детективу прямо в глаза. Его движение настолько быстрое и внезапное, что вызывает смутное беспокойство и заставляет остальных немедленно замолчать и бросить на него нервные взгляды.       — Знаешь, у тебя совершенно неправильная стратегия, — тихо говорит Уилл. — Тебе было бы лучше просто предъявить мне обвинение за Эндрю. По крайней мере, в какой-то степени это правдоподобно. Но ты пожадничал: захотел славы и возможности заявить, что поймал потрошителя. Таким образом, ты намерен подогнать факты друг к другу — и вот тут ваше дело развалится на части.       Когда оба детектива беспокойно ёрзают на своих стульях, Уилл наконец снова откидывается, и Джек презрительно фыркает.       — У них нет дела, — язвительно. — Ничто не указывает на то, что ты был на месте преступления, кроме косвенных улик. — Поворачиваясь обратно к детективам, он понижает голос до намеренно угрожающего тона. — Каждую секунду, которую мы теряем в этой комнате, Чесапикский Потрошитель ещё на свободе. Вы хоть понимаете, что это значит? Уилл — лучший шанс, который у нас есть, поймать его, и вместо того, чтобы позволить ему выполнять свою работу, вы обвиняете его в преступлении, к которому он не имеет никакого отношения. Сколько случаев вы слышали о том, как омеги убивали альф, не говоря уже о такой жестокости? Этого никогда не происходит. Если бы была хоть капля здравого смысла, ты и твой идиот-босс позволили бы уйти ему со мной прямо сейчас.       — Ни в коем случае, — твёрдо заявляет младший. — Шеф полиции Байерс никогда бы этого не допустил.       — Честно говоря, агент Кроуфорд, — добавляет старший, — мне было бы очень интересно узнать, верите ли, даже вы, в то, что говорите. Действительно думаете, что он не имеет к этому никакого отношения? Или вы просто не хотите признать, что ваше профессиональное суждение было настолько неуместным? — Глаза Джека на мгновение вспыхивают, и детектив неприятно улыбается, чувствуя, что попал в цель, прежде чем протянуть руку, чтобы выключить магнитофон? — Ну, я думаю, на сегодня этого достаточно, — закидывая руки за голову с усталым хрустом сухожилий. — Уилл, положи руки на стол. Нам нужно снова надеть на тебя наручники, чтобы сопроводить в транспортный фургон.       — Что вы имеете в виду под транспортировкой? — Джек рычит. — Куда, чёрт, вы его везёте?       — Шеф полиции Байерс хочет, чтобы его перевели в психиатрическое учреждение. У нас нет возможности держать его здесь. В камерах полно альф — это могло бы спровоцировать бунт.       — Ради Бога! — взрывается.       Оба детектива игнорируют его и вместо этого с неким мрачным удовольствием начинают снова надевать наручники, прежде чем схватить Уилла и поднять его на ноги. Хотя они делают это гораздо грубее, чем необходимо, агент всё равно терпит это без каких-либо явных признаков страха или недовольства и в результате умудряется выглядеть одновременно с глубоким достоинством и странно отсутствующим — почти так, будто разум и тело наконец начинают отделяться друг от друга. Спутанные волосы и затенённые синяки делают его таким же бледно-призрачным и элегичным, как святой Эль Греко, готовящийся принять мученическую смерть; и Джеку достаточно одного взгляда на него, как захлёстывает та же волна несчастья, что и тогда, когда его украли в первый раз, и он точно так же был бессилен остановить что-либо.       — Мне жаль, Уилл, — говорит он сейчас: и потому, что ему жаль, и потому, что он не знает, что ещё сказать.       Когда Уилл ловит взгляд Джека, маска наконец спадает, и на несколько секунд он выглядит молодым и уязвимым.       — Можешь сказать Ганнибалу, где я? — тихо спрашивает. — Я пытался дозвониться до него, но телефон был выключен.       — Так и сделаю, — Джек обещает. — Первым делом.       — Спасибо, — тем же тихим голосом.       — Мы вытащим тебя отсюда, — несмотря на то, что у него нет чёткого плана о том, как это сделать. — Не успеешь оглянуться, как окажешься на свободе… — Но уже слишком поздно, и его слова повисают в пустоте, когда Уилла тащат прочь, и его поглотит бесконечная темнота коридора. \\\       Четверг, 03:00       Недостаток естественного освещения и затхлый привкус воздуха заставляют Уилла заподозрить, что его камера находится в самых недрах здания: где-то в приглушенном и пахнущем мускусом подземелье, где потолок покрыт росой, пол — пятнами плесени, а стены насквозь пропитаны влагой, словно сами кирпичи плачут при виде стольких страданий. Кровать тоже кажется влажной — всё кажется влажным, — и какое-то время он не может заставить себя прикоснуться к ней и вместо этого прислоняется к прутьям, пока ноги не заболят. Затем он ходит туда-сюда, как животное в клетке, пока не сдастся и лежат на матрас, после чего просто смотрит в потолок, пока его позвоночник не затекает, а веки тяжелеют, и время перестаёт течь обычным образом с часами и минутами, слышится звяканье ключей, хлопанье закрывающихся дверей и тени, скользящие по каменной стене, указывающие на медленное скольжение луны где-то во внешнем мире, когда она постепенно уползает и её место занимает солнце.       Соседние камеры тоже помогают отмечать время, периодически оживая звуками рыданий и криков. На самом деле они делают это так часто, как будто заключённые находят в этом определенное утешение, хотя Уиллу до сих пор не приходит в голову сделать то же самому; он предпочитает оставаться погруженным в своё вдумчивое стоическое молчание. Иногда приходит санитар и ставит поднос с едой рядом с его кроватью, и в конце концов складывается рутина, когда они разочарованно вздыхают, убирают нетронутое содержимое первого подноса и заменяют его новым только для того, чтобы произвести аналогичный обмен несколькими часами позже.       Частота, с которой они прибывают — и разнообразие новых лиц — наводит Уилла на мысль, что они приходят специально, чтобы мельком увидеть печально известного Чесапикского Потрошителя, и трудно не задаться вопросом об их реакции, когда они совещаются в учительской после этого: разочарованы ли они, что он не выглядит более свирепым, или заинтригованы по той же причине, или он оправдывает их ожидания в том, что он якобы нормальный, а не явно чудовищный — и это, без сомнения, в равной степени верно и для настоящего Потрошителя, где бы он ни оказался сейчас. Время от времени в его сознании всплывает образ потрясённой, разъярённой рожи Эндрю, и всякий раз, когда это происходит, Уилл испытывает тот же прилив тихого удовлетворения, заново переживая момент, когда Эндрю понял, что наконец проиграл. Образы обычно в конечном итоге превращаются в лицо Ганнибала, а иногда и в собственное Мрачное Отражение Уилла; но на самом деле всё похоже на размышления, а не на переживание, когда сам Уилл всего лишь безмолвный зритель этого театра, разыгрывающегося в его голове. Большую часть времени, решает он, он, кажется, думает о том, чтобы не думать.       Хотя Грэм не совсем уверен в Джеке, он чувствует, что на Ганнибала ещё можно положиться, потому через некоторое время кажется, что бессмысленное течение времени просто служит ожиданию момента, когда он наконец появится. К счастью, это происходит даже раньше, чем ожидалось или на что надеялись, и постепенно Уилл настолько сосредотачивается на этом, что ощущает его присутствие ещё до того, как видит его. Всё начинается с того, что открывается дверь тюремного блока, возникает сильное впечатление, что Ганнибал рядом, за которым следует лёгкая поступь — и после, прежде чем он оказывается достаточно близко, чтобы Уилл почувствовал запах дорогого одеколона или услышал, как терапевт произносит его имя, он спрыгивает с кровати и пролетает через камеру. Вряд ли это большое расстояние, но из-за нетерпения разлуки оно кажется километрами, чему не способствует то, насколько затекли и болят его ноги от столь долгого пребывания в неподвижности. Возникает краткое ощущение движения как у лунатика, когда его тело не хочет подчиняться, только его разум настолько сосредоточен и решителен, что никакая боль или спазм не могут помешать ему добраться туда, где ему нужно быть.       Глаза мужчины блестят в своей обычной напряженной манере, и когда он достигает камеры, то просунув обе руки сквозь прутья, притягивает Уилла к себе, прежде чем найти его рот, дабы жадно целовать его снова, и снова, и снова; и в этот момент Уиллу кажется, что это меньше похоже на обычное объятие, а больше на сдирание последних слоёв маскировки перед тем, как один человек сольётся с другим. Его потребность прикоснуться к Ганнибалу всепоглощающая, и он проводит ладонью по позвоночнику, грубо прижимает его к холодному металлу, пока они не прижимаются друг к другу, и он воображает, что может чувствовать биение сердца Ганнибала, совпадающее с его собственным: такое яростное, пламенное и полностью живое.       Последний вздыхает, а затем снова прижимается губами к губам Уилла, проникая языком, как будто Уилл необходим для того, чтобы дышать, в то время как Уилл запускает пальцы в его волосы, и после тянет. Теперь Уилл осознаёт, что дрожит изнутри, и когда он чувствует, что любовник тоже дрожит, этого почти слишком много, и он низко стонет, теряясь в ощущении языка Ганнибала, прижимающегося к его, смешанного дыхания, тёплой кожи и сердец, что бьются в том же хаотичном ритме.       — Уилл, — бормочет старший, элегантно растягивая каждую букву, будто наслаждается их звучанием; как будто это священное слово — слово молитвы. Немного отодвинувшись, он очень пристально смотрит агенту в глаза, не двигаясь и не моргая, и Уилл смотрит в ответ с ещё большей пристальностью, прежде чем, наконец, открывает рот в срочной попытке объяснить необъяснимое. — Тише, — мягко и гипнотически. — Пока нет. Просто дай мне ещё несколько мгновений — возлюбленный, всего несколько. — Снова наклоняясь, он проводит губами по подбородку. — Запрокинь голову.       Уилл вздыхает, но подчиняется, и Ганнибал целует нежную впадинку у основания его шеи, дышит вдоль его кожи, время от времени останавливаясь, дабы провести зубами, бормоча обрывки чего-то восторженного на иностранном языке. Он снова вздыхает, закрывает глаза, и Ганнибал проводит обеими руками по его плечам, по талии и бёдрам, прежде чем, наконец, взять себя в руки и отстраниться.       — Я скучал по тебе, — Уилл шепчет, его глаза закрыты. — Я так сильно скучал по тебе.       — Я знаю, знаю. Я тоже скучал по тебе.       — Ты не знаешь, — с отчаянием. — Ты не знаешь.       Ганнибал отвечает не сразу, а вместо этого гладит мальчика по щеке и потирает большим нижнюю губу, после нежно берёт его за подбородок, чтобы тот мог осмотреть синяки, покрывающие его лицо.       — Он это сделал? — проводя по ним пальцем.       — Да, — бесцветно отвечает.       — Опрометчиво, — Лектер бормочет. — Что ты дал ему взамен, mylimasis? — При вопросе Уилл слегка вздрагивает, хотя, когда он открывает рот, чтобы ответить, Ганнибал быстро прижимает к нему пальцы. — В этих местах повсюду записывающие устройства, — тем же низким тоном. — Я советую быть очень осторожными в своих словах.       Уилл слегка наклоняет голову, покусывая пальцы, будто собирается их откусить, а затем быстро проводит по ним языком.       — Почему? Полиция уже знает, что произошло.       — Не-ет, — тихо. — Они ничего не знают.       На этот раз Грэм делает паузу и переводит взгляд на старшего, прежде чем снова отвернуться.       — Я вырубил его, в отеле… Я ударил его, потом сбежал.       Ганнибал несколько секунд смотрит с очень слабой улыбкой.       — Хороший мальчик, — всё, что он говорит. — Я знал, что ты так и сделаешь. Он недооценил тебя, да? Как и все остальные. Думал, что поймал что-то ручное, и всё это время держал тигра за хвост… Маленькое дикое животное с клыками и когтями.       Уилл во второй раз ловит этот взгляд, просунув руки сквозь решётку, дабы запустить пальцы в волосы. Он снова вздыхает и прищуривает глаза; на мгновение кажется, что он не замечает окружающего и выглядит поразительно гибким и подвижным в том, как изящно и чувственно изгибается, прижимаясь телом к металлическому краю.       — Прекрасное отсутствие беспокойства, любовь моя, — одобрительно добавляет Ганнибал. Не сводя глаз с лица Уилла, он возобновляет восторженные поглаживающие движения вдоль бёдер, и когда он снова заговаривает, в голосе отчётливо слышится энергия, чего раньше не было. — Я поздравляю тебя. Большинство людей на твоём месте были бы безутешны, но ты пожимаешь плечами, отбрасываешь всё в сторону и двигаешься дальше. Хороший Уилл: никогда не поддавайся эмоциям. Смакуй их, эксплуатируй или вербуй, но не позволяй им контролировать тебя.       — Ты имеешь в виду себя? — чуть сильнее дёргая за волосы.       — Точь-в-точь как я, — с иной медленной улыбкой. — Итак, теперь он мёртв, и твоя битва была последним разом, когда ты видел его живым. Скажи мне, мне любопытно знать — он преследует тебя?       — Нет.       Ганнибал снова улыбается, поворачивает голову набок странным змеевидным жестом, чтобы коснуться губами уха Уилла.       — Нет, я не думаю, что это так. Настоящие призраки — живые, а не мёртвые. Мы преследуем самих себя — никогда не забывай об этом. Дрейфуя по остаткам наших жизней, поглощённые всеми тяготами и сожалениями, от которых мы так и не нашли в себе сил избавиться.       Уилл вздыхает чуть громче от ощущения тёплой щеки, прижатой к его собственной; от покалывания острой скулы. Он начинает нежно прижиматься носом к горлу Ганнибала с нежными поцелуями, слабыми, как шёпот, затем обвивает обеими руками его шею и удерживает. Доктор гладит Уилла по спине одной рукой, а другой баюкает его за голову, и наступает несколько мгновений тишины, прежде чем Уилл добавляет тихим, но мужественным голосом:       — Я не знаю, что со мной будет. Я не знаю, как из этого выпутаться.       — Ты знаешь, — также тихо. Вместо дальнейших объяснений он запускает пальцы в локоны. — Почему ты не связался со мной раньше?       — Я пытался, я хотел. Я…       Затем он обнаруживает, что замолкает, неспособный должным образом выразить сложную комбинацию стыда, гордости и независимости… Не говоря уже об иронии того, что единственный человек, за которого он хотел поручиться, также был единственным человеком, который знает, что он вполне способен кого-то убить. Ганнибал на мгновение сильнее сжимает кудри в безмолвной солидарности, и Уилл прижимает голову к его плечу, испытывая облегчение от того, что ему не нужно прилагать усилий для объяснений.       — И всё же здесь мы обсуждаем Эндрю, — словно читая мысли Уилла. — Мы даже не упомянули о Потрошителе.       Уилл снова вздыхает, громче предыдущего, кладёт голову на другое плечо Ганнибала.       — Джек мне верит. По крайней мере… Я так думаю. Ему так казалось.       — Что насчёт людей помимо Джека?       — Кто ещё? Ты можешь представить таких безумцев?       — Да, — Ганнибал спокойно отвечает. — Я знаю, что ты не Чесапикский потрошитель.       — Я не знаю наверняка, что это был Потрошитель, кто убил Эндрю. Я не видел фотографий.       — Нет. Хотя это определенно был кто-то с похожим стилем. — Он улыбается сам себе несколько секунд, прежде чем крепче обхватить Уилла за спину. — Возможно, подражатель? Так же, как в случае со Скульптором.       Уилл ненадолго отстраняется, будто хочет что-то сказать, прежде чем просто пожать плечами, а затем снова утыкается лицом в плечо Ганнибала, не предпринимая дальнейших попыток объясниться. Его голова наклонена вниз, и когда он смотрит на пол, то замечает красную линию, нарисованную примерно в футе от решётки. Указывая на это сейчас, он не может удержаться от печального смешка, прежде чем добавить:       — Разве ты не должен оставаться за линией?       — Вероятно, — не делая попытки пошевелиться.       — Хотел бы я быть там, — насмешливым тоном. — Или даже там, где ты.       — Ты очень скоро выйдешь отсюда, — доктор мягко говорит. — Я обещаю тебе, и ты должен доверять. — Снова подняв руку, он кладёт её на подбородок Уилла, лаская его щеку одним большим, пока они смотрят друг другу в глаза и вдыхают дыхание друг друга. — Тогда, когда ты придёшь в себя, я собираюсь уложить тебя в каком-нибудь красивом месте и заняться с тобой любовью, после чего мы обсудим эти недавние события в мельчайших деталях и с совершенной ясностью. Прямо как в старые добрые времена, Уилл, — добавляет с улыбкой Сфинкса. — Мы с тобой сидели в комнате, обсуждали детали преступления и обменивались секретами. Это будет очень поучительно — я гарантирую это. — Уилл отвечает не сразу, и Ганнибал притягивает его немного ближе, а затем добавляет, казалось бы, из ниоткуда: — Знаешь, что делает меня таким хорошим психотерапевтом, Уилл? — Названный слегка отстраняется, явно удивлённый резкой сменой тона, и на лице старшего начинает мелькать слабая улыбка. — Это потому, что я знаю, как распознать желание человека, — медленно и чётко растягивая каждое слово. — А потом, после этого, как помочь им действовать в соответствии. Человек может быть по-настоящему реализован только тогда, когда он подчиняется Воле своих естественных инстинктов, потому как постоянное отрицание себя и подавление своей истинной природы — величайший акт самонасилия, что только можно совершить. Мы обязаны друг другу не чем иным, как самореализацией: принять нашу самую чистую природу и отвергнуть искажённую версию, к которой стремится общество. — Сделав небольшую паузу, он проводит взглядом по лицу Уилла, любящим и томным, словно запечатлевая каждую чёрточку в памяти. — Делать это терапевтически, возлюбленный, даже если поначалу процесс болезненный и пугающий. Даже если это мучает тебя, даже если кажется, что это подтолкнёт тебя к переломному моменту.       Уилл смотрит хладнокровно и непоколебимо, не выдавая ни малейшего намёка на то, о чем думает, а Ганнибал отвечает с такой же интенсивностью и загадочной улыбкой.       — Хочешь знать почему? — проводя пальцем по лбу Уилла. — Тогда тебя больше не будут преследовать призраки. Ты вынудишь себя выйти за пределы того, что, по твоему мнению, возможно вынести, и выйдешь на другой стороне полностью живым; и тот живой призрак, что я описал ранее, больше не будет к тебе относиться. Однажды ты объяснил мне, что это твоё Тёмное Отражение. Помнишь, как ты разбил все зеркала в доме? Однажды ты найдёшь способ найти утешение, а для этого нужно научиться смотреть ему в глаза. Это особенность всех лучших рассказов — путешествие настоящего Героя. Окунись в Подземный мир, дабы встретить свой самый тёмный, величайший вызов… А потом восстань, окровавленный и торжествующий. — Уилл по-прежнему не отвечает, и в наступившей тишине мужчина чувствует, как участилось его дыхание, отдающееся лёгким стуком в грудной клетке. — Так что, пока, — прижимаясь щекой к щеке Уилла и начиная поглаживать его по затылку. — Ты должен использовать это испытание как предоставленную возможность. Фактически, ты уже делаешь это; даже быстрее, чем я ожидал. Видишь, какой ты сильный и решительный? Всё так, как я всегда говорил тебе, Уилл: ты должен был перестать думать как жертва и начать думать как хищник. Именно это поможет тебе поймать Скульптора. — Слегка улыбаясь, он наклоняет голову, пока его рот не оказывается у уха Уилла. — И кто знает, кого ещё кроме?       Когда он заканчивает говорить, тишину нарушает мрачный скрежет-скрежет-скрежет в конце коридора, сигнализирующий охраннику отпереть дверь, и при звуке шатен немедленно напрягается, прежде чем крепче сжать Ганнибала.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, — тихо говорит он.       — Возлюбленный — шепчет. — Я не хочу уходить. Но ты знаешь, что я всё равно буду с тобой. — Немного помедлив, он сжимает череп мальчика. — Прямо у тебя в голове.       — Сэр! — кричит охранник, переходя на бег. — Сэр! Отойдите! Не следует подходить так близко к решётке.       — Я вернусь, как только смогу, — добавляет тихим голосом. — И помни, что я тебе сказал.       — Сэр! — кричит охранник, теперь в голосе звучат одновременно страх и гнев. — Вам нужно немедленно уйти, сэр.       Наконец добравшись до камеры, он резко останавливается, и обрушивает свою ладонь на руку Ганнибала. Тот остаётся предельно неподвижным, не дрогнув, затем медленно поворачивается и смотрит на него с такой нескрываемой угрозой, что охраннику становится не по себе, и он неловко убирает кисть.       — Ещё минуту, пожалуйста, — ледяным голосом. — Если бы вы проверили список посетителей, вы бы поняли, что у меня есть допуск. — Поворачиваясь обратно к Уиллу, его жёсткое выражение лица немного смягчается. — Скоро, как только смогу.       — Жди меня, — Уилл слышит свой голос.       — Конечно, сколько раз я говорил тебе, что готов ждать; что всё, что стоит иметь, стоит того, чтобы ждать? — Наклонившись вперёд, он прижимается губами ко лбу Уилла, и протягивает руку, дабы пригладить его волосы и поправить воротник. — Ну вот, — тихо, чтобы охранник не услышал. — Ты выглядишь вполне презентабельно: готов снова слиться с толпой. Продолжайте, агент Грэм, приготовьтесь выступить в защиту закона и порядка и убедить их, насколько вы праведны. Ты добьёшься полного успеха, потому что никто никогда не догадается о правде о тебе… Никто, кроме меня. — Уилл смотрит в ответ, широко раскрыв глаза и слегка приоткрыв губы, и Ганнибал издаёт низкий горловой звук, почти рычание. — Любовь моя. Как ты прекрасен — всё это тёмное желание. — Он проводит пальцами по запястьям Уилла, по бёдрам и талии, а затем внезапно притягивает его к себе и зарывается лицом в шею Уилла. — Я чувствую твой запах.       А после, он поворачивается и уходит. \\\       Четверг, 08:00       Как только Уилл снова остаётся один, возобновляет своё молчаливое созерцание коридора, прежде чем, наконец, вернуться к кровати и лежать очень тихо, не двигаясь, прокручивая в голове сложившуюся ситуацию. И всё же, независимо от того, насколько терпеливо или изобретательно он расставляет фрагменты, результаты неизменно оказываются такими же отчаянными, и впервые с момента прибытия его ненадолго охватывает желание испустить тот же безнадёжный вопль, что и обитатели соседних камер. Ощущение западни становится более невыносимым теперь, когда Ганнибал ушёл, и в попытке преодолеть его он закрывает глаза и делает серию медленных, успокаивающих вдохов, пытаясь сосредоточиться на любом доступном отвлечении: отрывках стихов, текстах песен, даже случайных телефонных номерах или номерных знаках — на чем угодно нейтральном и банальном, что может помочь подавить растущее чувство паники.       «Это так не закончится», Уилл обещает себе. «Ты не позволишь. Должен же быть какой-то выход?»       Так что, как и раньше, когда он лежал в машине Эндрю — всего несколько часов назад, но уже больше похоже на несколько лет, — Уилл снова отказывается поддаваться страху или отчаянию и начинает мобилизовывать свои разнообразные внутренние ресурсы, как генерал, командующий войсками в битве. Название этой конкретной битвы — Свобода, но это такая огромная и сложная кампания, что он решает начать с более мелкой. Сохранилось смутное воспоминание об интервью, которое он однажды прочитал со спортсменкой, где она описывала, как она превзошла болевой порог своего тела. Она постоянно повторяла важность микроцелей: сосредоточьтесь на долгосрочной задаче, и задача станет непосильной, но сосредоточьтесь на меньшей, более достижимой цели, и сумма частей станет больше целого. Искусственный крайний срок запускает лимбическую систему — а лимбическая система означает первичную, интуитивную силу, — поэтому Уилл заставляет себя игнорировать пугающую масштабность борьбы за побег из камеры и вместо этого сосредотачивается на первом шаге: снова связаться с Ганнибалом, а затем, после этого, организовать доступ к действительно хорошему адвокату.       Время снова потеряло какое-либо реальное значение, хотя то, как резко гаснет свет в сочетании с тишиной в соседних камерах, наводит на мысль, что, должно быть, наконец-то наступила ночь. Тишина настолько полная, что она немного зловещая — скорее, как если бы его соседям дали успокоительное — и через некоторое время действительно становится своего рода отвлекающим фактором, потому что это так невероятно жутко. Повернувшись на подушке, Уилл почти видит краешек окна в крыше, и морозный луч луны подтверждает, что сейчас даже позже, чем он думал. «Глухая ночь», уныло думает Уилл. Но даже тогда он не становится особенно встревоженным: и только после того, как он выгибает спину на матрасе и испускает вздох, слышит тихий шелестящий звук в ответ из глубины коридора, что сразу же кажется ему странным. Шум чрезвычайно приглушенный, как опавшие листья или еле слышные шаги, и поначалу вообще трудно заметить, пока он по-настоящему не сконцентрируется на нем. Но потом это происходит снова, и снова, один шорох за другим; и именно в этот момент Уилл наконец понимает, что за ним наблюдают.       Поначалу всё очень незаметно. Настолько неуловимо, что нет никаких явных свидетельств этого, кроме покалывающего первобытного инстинкта, который заставляет его кожу покрываться мурашками от уверенности, что на него кто-то смотрит. Затем становится немного яснее по мере того, как он постепенно начинает осознавать медленный выдох откуда-то из-за решётки. Повернув голову на матрасе, Уилл вглядывается в темноту, поначалу не в силах разглядеть что-либо за пределами сгустившихся теней, пока его острое зрение не замечает что-то блестящее в нескольких футах от себя; и поначалу он принимает это за стекло, отражающееся в лунном свете, прежде чем с болезненным чувством неловкости осознает, что на самом деле это пара глаз.       Пока Уилл наблюдает, глаза начинают подниматься, предполагая, что их владелец встаёт, затем медленно — очень медленно — скользят к нему, пока не достигают полосы лунного света и не превращаются в лицо и тело человека в форме санитара. Он довольно молод; моложе Уилла, хотя с измученным видом безжалостности и хитрости, которые каким-то образом заставляют его казаться намного старше. У него худое лицо правильной формы с характерным наклоном ко лбу и скулам, и когда Уилл смотрит на него, в его памяти вспыхивает осознание того, что это действительно лицо, которое он видел раньше, и у него было множество причин сомневаться.       «Этого не может быть, этого не может быть». Только беглый взгляд на именной значок на униформе мужчины подтверждает, что это возможно и так оно и есть и что его первоначальное подозрение полностью и до ужаса верно. И именно тогда Уилл, наконец, вынужден признать шокирующую правду о своей ситуации: если подозрения Джека верны, то есть вероятность, что прямо здесь, в недрах земли, без союзников поблизости, он вот-вот встретится лицом к лицу со Скульптором.       Мэтью Браун смотрит на Уилла с любопытным выражением на лице, его голова жутко механически поворачивается из стороны в сторону. Не отводя глаз, он медленно лезет в карман и достаёт связку ключей, прежде чем подкрасться ближе к двери камеры. В кромешной тьме невозможно разглядеть его тёмные ботинки, а белая униформа в сочетании с отсутствием ступней придаёт ему такой вид, словно он скользит — как один из оживших призраков Ганнибала.       — Итак, вы здесь, м-р Грэм, — мягко говорит он, начиная открывать замок. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал встречи с тобой.