Браслет прядей вокруг кости моя

      Четверг, 16:30       В фойе больницы Ганнибал останавливается у двери, бросив брезгливый взгляд на клокочущий дождь, что потоками серо-металлического цвета заливает мир. Кому-то, проходящему мимо, покажется, что он колеблется, неверно — как и во многом другом из того, что он делает, — всё совершенно преднамеренно и есть вполне конкретные причины на паузы.       Первая причина — яростный дождь вдохновил доктора на то, дабы заняться одной из его недавно приобретённых привычек, а именно: всякий раз, когда он сталкивается с новым или поразительным пейзажем, представлять, каково было бы увидеть Уилла в нём. Ганнибал считает, что дождь — родная стихия агента, ибо он прекрасно чувствует себя как в тепле и уюте, так и в шторме, с его диким бродячим характером, не говоря уже о пушистых волосам и бледноте лица, что станут особенно очаровательными от влаги, а если их и отжать ещё… Вторая причина паузы — Уилл ведь не дома, как и старший не внутри, в этой влаге и холоде, вынужденный пробираться через это, добираясь до парковки для посетителей и не в силах не быть слегка обиженным.       Терапевт позволяет себе небольшой раздражённый вздох в адрес погоды за то, что она такая неразумная, затем поднимает воротник пальто; и в сам момент некий молодой человек со стопкой папок, кто проходит мимо, быстро оглянулся, прежде чем подкрасться и похлопать его по плечу. Ганнибал, возмущённый прикосновением без разрешения, немедленно оборачивается, и тот застенчиво улыбается, после воркует: «Добрый день, д-р Лектер» в чрезмерно почтительной манере, после посмотрев на мужчину с хлопающими ресницами, ещё немного, и взлетит.       Ганнибал понятия не имеет, кто это — и ещё меньше заинтересован в том, чтобы выяснять, — потому окидывает его взглядом, а затем уклончиво улыбается в ответ. Фактически, быстрый взгляд говорит всё, что ему нужно знать: статус врача-стажёра очевиден по молодому лицу и слегка озабоченному виду, в то время как статус колоссального идиота столь же очевиден по его неуклюжим пальцам, доверчивому тону голоса и прискорбному отсутствию упорядоченности в его файлах. Лектер, кто полностью миновал эту неловкую фазу, когда сам был студентом, и со временем перестал симпатизировать этому, ныне склонен относиться к подобным людям почти так, как к чужеродному виду; и, решив, что этот человек больше не может представлять интереса, быстро разворачивается к двери.              — Паршивая погода, — говорит тот в спину доктора.              — Да-а-с. Чрезвычайно.              — Итак… Что привело вас сюда? — настаивает, неловко перекладывая стопку папок в другую руку. — Ещё один семинар?              Ганнибал наконец поворачивается и позволяет своей ледяной улыбке опуститься на несколько градусов ниже при осознании того, что этот человек не только идиот, любящий констатировать очевидное, но и, возможно, что ещё большее преступление — один из многочисленных заискивающих слушателей, которые обычно слоняются вокруг после его лекций и всегда настаивают на том, чтобы принести их идиотизм с собой в виде глупейших вопросов.              — Нет, — отрезав. — Я наношу визит.              Розовое лицо младшего начинает подёргиваться от возбуждения.              — О, теперь я понимаю, вы занимаетесь связями с ФБР, да? Вы здесь, чтобы увидеть… — Он колеблется, затем излишне театрально понижает голос. — Его. — В ответ Ганнибал смотрит безмятежно, не подтверждая и не отрицая, кем «он» может быть, и студент добавляет почти задумчиво: — самому мне не разрешили его повидать. Думаю, правильно, что они послали только своих самых высокопоставленных людей.              — И которым, без сомнения, однажды вы тоже станете, — отвечает с наигранной искренностью, что просто расточительна. — Поэтому, пожалуйста, не позволяйте мне задерживать вас. — делает паузу, затем бросает короткий циничный взгляд на папки — те уже выглядят мятежными и явно готовы вырваться из стопки и разбежаться по полу. — Я уверен, что у вас есть множество дел, которыми нужно заняться.              Словно отвечая на голосовую команду, файлы быстро признают неизбежное и начинают довольно радостно переворачиваться, и Ганнибал молча поздравляет их, прежде чем снова повернуться к двери, что явно является твёрдым, но вежливым жестом отказа.              — Значит, вы не остаётесь, д-р Лектер? — с явным разочарованием, наклоняясь, дабы поднять их. — Не задержитесь ФБР?              — Я уйду, как только дождь немного утихнет.              — У меня есть зонт в кабинете, — студент теперь почти краснеет от удовольствия при мысли, что от него есть какое-то практическое применение. — Не хотите одолжить его? Я мог бы сходить и взять его для вас — я был бы счастлив одолжить, если вы не возражаете подождать?              Ганнибал, кто, как кошка, ненавидит промокать, на самом деле вполне доволен таким решением, поэтому награждает парня чуть более тёплой улыбкой; и он тут же жеманится, прежде чем броситься в свой кабинет за зонтиком. Он чуть не скользит у подножия лестницы, и доктор не может удержаться, чтобы не бросить в его сторону восхищённый взгляд, после аккуратно прислонится к стене в ожидании — тонкий и тщательно свернувшийся, как кобра в своём длинном тёмном пальто, — и медленно пробежится фокусом по разнообразным телам в фойе, чтобы увидеть, есть ли что-нибудь, хотя бы отдалённо заслуживающее его интереса. Поначалу кажется, что нет, и он снова собирается переключиться на дождь, отдавая предпочтение воде, когда его внимание наконец привлекает крупный мужчина, кто только что появился у стойки администратора, начав шумную беседу с одним из старших психиатров.              — Так что же получается? — у него развязная походка медведя, и каждый его взмах рукой выглядит как неуклюжий взмах лапы. — Почему тот маленький засранец до сих пор не разговаривает? Они обещали мне, что ещё несколько часов здесь, и он будет уже кукарекать.              — Ну он не такой уж и простой детектив, — психиатр отвечает с явным нетерпением. — Каждый из них индивидуален. А этот… Ну, он чрезвычайно самоуверен.              Теперь Лектер очень осторожно сосредотачивается на говорящих, хотя ни малейшее движение или изменение мимике не указывает на то, что он уделяет им хоть малейшее внимание.              — Чушь собачья! — рычит первый. — Я устал от вас, шарлатанов, утверждающих, что в этих отбросах есть что-то умное или сложное. Молчун, блять; он просто упрямый, вот и всё. Упрямый и высокомерный. Ты бы видел, как он там вчера сидел, читая полицейским лекцию о серийных убийцах — он думает, что лучше меня. — Психиатр вежливо кашляет, а первый свирепо хмурится и добавляет: — Придурок уверен, что выше закона.              — Да, тут я согласен: вероятно, да, наверное.              — Ну, меня от него тошнит. Если мне ещё раз придётся увидеться с этим ёбанным надменным выражением превосходства на лице, тут же поколочу его.              Ганнибал, который довольно нежно размышляет о том, что даже если бы это действительно произошло, мужчина обнаружил бы только другой, чуть меньший взгляд превосходства прямо под носом, кто медленно отрывается от стены и делает вид, что изучает ряд брошюр, разложенных на соседнем столе.              — Я хочу признания, — громче рычит. — Я выбью из него, если понадобится.              — Ты этого не, — огрызнувшись, — в этом учреждении ничего подобного не произойдёт.              — Господи, док, расслабься. Очевидно, я пошутил. — снова хмурится, делает паузу, чтобы развернуть жвачку и раздражённо кинуть её в рот, на мгновение становясь ещё более похожим на медведя, чем когда-либо, по тому, как его челюсти двигаются вверх-вниз. — Давай посмотрим правде в глаза, сейчас же не 80-е: избиение подозреваемого никак не сойдёт с рук без того, чтобы эти помешанные на гражданских правах не набросились на мою задницу. Ещё тот факт, что он омега, только делает всё хуже.              — Ну, не думаю, что его принадлежность важна, — говорит психиатр, начиная раздражённо притопывать ногами.              — Конечно, важна, не будь таким тупым. Ты хоть видел его? Всего лишь бледное тощее маленькое создание — выглядит так, будто и мухи не обидит. Присяжные точно пожалеют его.              — Нет, если ты сможешь выдвинуть веские обвинения.              — Бьюсь об заклад, что его очки из пластика, — размышляет первый, наполовину про себя. — Он специально носит это дерьмо, чтобы выглядеть менее угрожающе. Держу пари на что угодно, он выглядит и ведёт себя совершенно по-другому, когда он один.              — Возможно.              — Нет — определенно. Не ведись на эти «Я всего лишь грустный мерзкий омега».              — Он не не делал этого. Он выглядит как слово «наизнанку».              — Он притворяется, ведь помнит, что я слежу за ним, — упрямо говорит первый мужчина. — Просто подожди. Как только я уйду, он набросится на всех присутствующих здесь врачей. Он будет использовать тебя, чтобы потренироваться в том, как красиво вести себя в зале суда.              Психиатр хмурится, затем машет рукой в явном жесте раздражения.              — Ну, как я уже говорил, детектив: если ты сможешь выдвинуть против него веские аргументы, то его внешность вряд ли будет иметь значение.              — И как я должен это сделать, если вы все ни хуя не можете с ним совладать? Отвечаю, все тоже купились на его бред — без сомнения, когда я опять вернусь, он будет сидеть в кабинете директора, положив ноги на стол, а вы будете в его камере в комбинезоне.              — Я вряд ли думаю, что это случай…              — Он хитёр, — утверждая, — я разговаривал с одним из его коллег в ФБР. Альфа, агент Скиннер — славный парень. У него были всевозможные неприятности с его боссом, потому что тот мелкий ублюдок подставил его, так что я сейчас предупреждаю: не теряй бдительность.              — В предупреждении действительно нет необходимости, — говорит психиатр, кто явно оскорблён. — У меня больший опыт работы с пациентами, склонными к насилию.              — О да? Тогда почему я не вижу никаких результатов? — не дожидаясь ответа, он перекладывает жвачку за другую щеку и добавляет с рычанием: — Я скажу тебе, почему — это потому, что он не какой-то большой, уродливый альфа, кто тащит руки-базуки по полу. Если они омеги, и они хорошенькие, то они думают, что им сойдёт с рук чёртово убийство: в его случае это буквально. Неудивительно, что он обвёл вас всех вокруг пальца.              — Как я уже говорил, детектив, — собеседник явно устал от этого разговора. — Как я уже говорил несколько раз: делай свою работу, а я буду делать свою.              Он нарочно поворачивается спиной к мужчине и начинает разговаривать с администратором, и первый шумно фыркает от отвращения, затем разворачивается на каблуках и направляется к выходу — в этот момент Ганнибал выскальзывает из-за стола и аккуратно преступает ему дорогу как раз в тот момент, когда он мимо ковыляет. Мужчина немедленно отшатывается назад, изображая возмущение, и несколько секунд кажется, что он подавился жвачкой.              — Эй! Эй! Смотри, куда идёшь, приятель. Что, ёпта, с тобой происходит? — доктор медленно поворачивает голову, дабы одарить его одним из своих самых безучастных взглядов, и тот на несколько секунд замирает при виде, отступив на шаг. — Да… Ну, — неловко добавляет после очередной паузы. — Думаю, я сам мог бы быть поосторожнее.              — Всё в порядке, — любезно принимая подразумеваемые извинения, несмотря на то что изначально организовал всю эту инсинуацию.              Пока старший рассматривает в удовольствии, мужчина неуклюже переминается с ноги на ногу, что является классическим проявлением бессознательного подчинения одного альфы другому.              — Послушай, — приглядываясь к Ганнибалу чуть внимательнее. — Я тебя не узнаю?              — Возможно, — со скромным поклоном.              Краем глаза он видит, как психиатр-стажёр направляется к ним (нетерпеливо размахивая зонтом в обеих руках, будто кубком), и не может удержаться, чтобы не потратить несколько секунд, чтобы про себя поздравить себя с безупречным выбором времени. Он достаточно насмотрелся на этого идиота-альфу, дабы знать, что он чванливый, эгоистичный тип, который любит втираться в доверие к людям, кто, по его мнению, имеет высокий статус; и, конечно же, медвежье выражение лица сразу же расслабляется, когда он видит почтительный жест, с коим Лектеру протягивает зонт. В своей голове он явно решает, что Ганнибал — тот, с кем стоит познакомиться поближе, что, в свою очередь, сделает следующую задачу последнего почти смехотворно лёгкой для выполнения — и позволяет себе последнюю тихую ухмылку, прежде чем добавить:              — Точно так же, как и вы для меня. Разве я не видел вас в газетах?              — Конечно, — детектив самодовольно заявляет. — Ты глядишь на парня, который поймал Чесапикского Потрошителя.              Ганнибал очень широко раскрывает свои тёмные глаза, затем убедительно демонстрирует, что впечатлён.              — Как интересно.              — Да, я думаю, ты слышал о нём.              — Разве не все? — беззаботно. — По общему признанию, не до вашего уровня, хотя полагаю, что стимул у вас гораздо больший. — пауза, на его лице появляется тень улыбки. — Держать друзей поближе, а врагов ещё ближе.              — Да, ты не ошибся, — бодро. — Я не знаю о нём ничего. В правоохранительных органах всегда так: битва умов, смекаешь? Как Аль Капоне и… Как звали того парня?              — Элиот Несс.              — Да, точно.              — Настоящая битва титанов, — Ганнибал говорит со своим самым невозмутимым видом. — Так получилось, что я выполняю кое-какую работу по связям с ФБР, поэтому я в курсе дела, хотя и не могу претендовать на ваш уровень знаний.              — ФБР, да? Так ты, должно быть, всё знаешь об их ручном сумасшедшем омеге.              Терапевт медленно обводит взглядом лицо мужчины в течение нескольких секунд, и добавляет тем же скрупулёзно вежливым тоном:              — А вас как зовут?              — Байерс. Старший лейтенант Лен Байерс.              — Рад познакомиться с вами, лейтенант Байерс, — с иной улыбкой Сфинкса. — Знаете, если бы вы могли уделить мне время, я счёл бы чрезвычайно полезным подробнее рассказать о некоторых открытиях. — Байерс издаёт второе самодовольное ворчание, что громче первого, и слабая улыбка Ганнибала становится шире, прежде чем он наклоняется немного ближе и добавляет: — Я полагаю, у вас случайно нет с собой визитной карточки?              \\\              Четверг, 09:00       Поскольку Уилл видел его только как зернистую фигуру, мелькающую на краю мест преступлений, первая мысль о Мэтью Брауне заключается в том, что он намного выше, чем Грэм себе представлял. К тому же шире, и даже обвисшая и плохо сидящая форма санитара не в состоянии скрыть, насколько жилисты его конечности или как перекатываются мышцы на груди. Его кожа чрезвычайно бледная, липкая, нездоровая, как у человека, изголодавшегося по солнцу и вынужденного жить в сырости и темноте, в целом, черты его лица на удивление хороши — сильные и правильной формы, и единственное, что мешает откровенной привлекательности, — атмосфера коварной бессердечности и общая холодность в выражении, что под определенными углами больше похоже на восковой манекен, чем на ожившее человеческое лицо.       Ничто из этого вообще не имеет значения — и вряд ли важно, высокий он или стройный, привлекательный или уродливый, в отличие от того факта, что он тут. Факт кажется настолько невероятным, даже невзирая на причины, ибо вокруг него сформировалось столь неуловимое качество благодаря многочисленным обсуждениям с Джеком и бесконечному просмотру отчётов и фотографий, что едва ли кажется возможным, что за всем этим мог скрываться реальный человек в форме санитара и со связкой ключей, кто всё это время был под носом и прятался у всех на виду.       Именно по сей причине после того, как первоначальная волна шока схлынула, Уилл обнаруживает, что его главной реакцией на Мэтью Брауна является сильное любопытство, которое пробуждает его исследовательские инстинкты и ненадолго пересиливает страх в попытке понять, что вообще происходит. Нет ничего конкретного, что связывало бы Мэтью с делом Скульптора, кроме его неоднократного появления на местах преступлений и смутного сходства его имени с Ричардом Блэком, что Уилл до сих пор всегда был склонен считать совпадением. И всё же, глядя на эту подёргивающуюся морду, пристально смотрящую в ответ, Грэм испытывает непреодолимое желание просто выпалить «Ты Скульптор?» — за исключением того, что замечание Ганнибала о записывающих устройствах находится на переднем плане его сознания, и он знает, что Браун вряд ли просто сознаётся сейчас. Он также хочет спросить о Ричарде Блэке и убийствах Немезиды, несмотря на то, что знает, что это бессмысленно по той же причине, так что в конце концов он ничего не говорит и не делает, кроме как обводит взглядом камеру в поисках чего-нибудь, что могло бы пригодиться в качестве оружия — и понимает, конечно, что ничего тут нет, — когда Мэтью Браун делает медленный шаг вперёд, проводит языком по губам, и наклоняет голову набок в жутковатой манере рептилии, от которой Уиллу хочется содрогнуться.              — Я так долго ждал встречи с вами, м-р Грэм, — повторяет он. — Так долго. Такой позор. Ведь теперь ты, наконец, здесь, и я могу остаться совсем ненадолго.              За этим заявлением следует лёгкое надутое движение губ и лба, будто они с Уиллом находятся на долгожданном свидании, которое было преждевременно прервано, и странное предположение о близости означает, что Уилл не может удержаться от вопроса:              — Почему тебя волнует встреча со мной? — несмотря на то, что не уверен, действительно ли хочет знать ответ.              Мэтью Браун снова поднимает брови, словно удивлён, что агенту захотелось спросить что-то настолько глупое, прежде чем медленно скривить губы в очередном надутом жесте. Общий эффект явно тревожный — будто какой-то робот или металлический манекен, которым дистанционно и неумело управляют невидимые руки.              — Потому что читал о тебе, — в голосе слышится явная нотка нетерпения. — Очевидно.              «Очевидно», криво усмехается Уилл. Столь же очевиден выбор материала для чтения, и они оба говорят одно и то же в одно и то же время:              — «TattleCrime».              Этот синхронный ответ заставляет Мэтью Брауна расплыться в улыбке, явно довольного тем, что он воспринял как знак взаимопонимания.              — Вот именно, я с самого начала знал, что в тебе есть что-то особенное.              То, как он произносит «особенный», заставляет Уилла покрыться мурашками и, вне всякого сомнения, подтверждает, что он принял постоянные намёки Фредди на нестабильность Уилла за чистую монету — почти так, как если бы он увидел Тёмное Отражение, скрывающееся под бесконечными строчками газетной бумаги, и почувствовал, как оно отзывается эхом в нём самом.              — Особенный, — повторяет Мэтью, похоже, наслаждаясь ощущением слова во рту. — Даже Скульптор понял. Ведь он выбрал именно тебя для отправки своих визиток.              Голова Уилла резко вскидывается при этих словах, сразу же поражённого тем, что он говорит о Скульпторе как об отдельном человеке, единственной связью которого с ним является то, что у них двоих схожий взгляд на Грэма. Различие звучит настолько ясно в том, как он это говорит, что первоначальный инстинкт Уилла кричит, что он вовсе не Скульптор, после вспомнит о записывающих устройствах и лучше бы помалкивать. Нет никаких доказательств, кроме факта, что если Мэтью и ответственен за убийства Скульптора, то он явно не намерен признаваться. Тем не менее это кажется странным и не может не вызывать чувства, что настоящий Скульптор не хотел бы делиться с другим своей славой от работ.              — Так вот почему ты стал появляться на местах преступлений? — стараясь, чтобы голос звучал небрежно.              Вместо ответа Мэтью снова улыбается, делает медленный покачивающийся шаг влево, в то время как Уилл делает то же самое, двигаясь параллельно, будто они заняты каким-то страстным танцем смерти. Движение заставляет их силуэты расплёскиваться по земле, как пролитые чернила, которые впитываются и смешиваются по краям, и, заметив это, Уилл автоматически удаляется, не желая признавать какую-либо общность.              — И теперь вы здесь, — Мэтью тихо добавляет, — значит, я был прав на твой счёт: всегда. Вы и я… Мы ястребы, м-р Грэм. Но ястребы одиноки, и в этом их слабость. Ты когда-нибудь видел, как мелкие птицы окружают ястреба, севшего на леску? Достаточное количество мелких птиц собирается вместе, и они прогоняют нас. Представь, если бы ястребы «начали работать вместе».              «Ебать ту Люсю», раздражённо думает Уилл. «О чём ты на хуй говоришь?» Он молча смотрит, как Мэтью ступает вперёд, и снова, его крадущиеся шаги кажутся слишком громкими в тишине камеры. Он сейчас достаточно близко, дабы дотронуться до шатена — всё, что нужно сделать, — поднять одну из своих бледных паучьих рук. Его глаза блестят в лучах лунного света, и когда он проводит языком по губам, его зубы тоже влажно блестят пока на несколько секунд это — всё, что Уилл правда осознаёт: глаза-руки-зубы, постоянно приближающиеся.              — Сила в количестве, — бормочет тем же устрашающе-певучим голосом. — Единство через цель: ты и я стояли на своём, как ястребы. Вы видите, м-р Грэм? Вы осознаёте? Люди многого не понимают ни во мне, ни в тебе. Но, по крайней мере, мы понимаем друг друга.              Теперь он опять начал улыбаться так, что его мелкие зубы блестят, как клыки; хотя Уилл видит и ненавидит, он всё равно не может избавиться от ощущения, что даже сюрреалистически кошмарной ситуации недостаточно, чтобы заглушить его глубокое разочарование из-за того, что Мэтью не сказал ничего более значимого об убийствах Скульптора. Кажется, что он вообще не интересуется ими, кроме Скульптора как человека, разделяющего его собственную нездоровую озабоченность Уиллом; и, учитывая, что единственный интерес последнего к нему связан с этим делом, отсутствие упоминания ощущается как огромный антиклимакс.       «Как много ты на самом деле знаешь?» думает Уилл. «Что-то Ричарде Блэке?» Затем он замечает выражение Мэтью и тут же чувствует, как на него накатывает новая волна беспокойства, поскольку, хотя прошло всего несколько секунд с тех пор, как он в последний раз смотрел на него, в камеру уже как будто вошёл иной человек. Если раньше его манеры были мягкими и вкрадчивыми — почти кокетливыми в стремлении произвести хорошее впечатление, — то теперь появилось холодное, сверкающее мерцание вокруг глаз, что заставляет его выглядеть так, словно он готов воспламениться. И Грэм сразу понимает, без лишних слов, что точно так же, как он разочарован отсутствием упоминания о деле Скульптора, Мэтью сам крайне разочарован тем, что только что произнёс речь, которую, вероятно, мысленно репетировал месяцами (возможно, годами), а Уилл не проявил ни малейшего интереса ни к ней, ни к нему. Словно в подтверждение этого псих делает последний шаг вперёд и шипит тоном, явно менее дружелюбным, чем раньше:              — Всё, что вы можете мне сказать, м-р Грэм?              Учитывая, что агент ничего не сказал, ведь на мгновение растерялся, не зная, как ответить, так что тупо хмурится. Мэтью тоже хмурится, после опускает свои поблёкшие глаза на горло Уилла, прежде чем снова поднять их к его лицу.              — Так ты собираешься сказать, кто был этим альфой? — немедленно доказывая Уиллу, что заметил все синяки. — Тот, который навестил тебя? — Старший холодно смотрит на него тем же совершенно непроницаемым взглядом, и Мэтью разжимает губы и рычит: — Он был весь в тебе, весь в тебе всё это время. И ты позволил ему.              На несколько секунд он звучит как Эндрю, и Уилл испытывает новый прилив отвращения, отчего его кулаки заметно сжимаются от желания наброситься на это болезненно ухмыляющееся лицо и размозжить его вдребезги о каменные плиты. По общему признанию, не похоже, что он способен представлять реальную угрозу для Ганнибала, но тот факт, что он шпионил за ними — прячась в тени и молча возмущаясь тем, что кто-то вторгается на то, что он, очевидно, считает своей территорией, — заставляет видение Уилла затуманиваться чувством возмущённой защиты, раскалённой добела, хладнокровной и совершенно безжалостной. «Если ты когда-нибудь приблизишься к нему», — думает он, — «тогда я убью тебя, ублюдок. Я блять убью тебя». Мэтью, очевидно, ошибочно приняв молчание за покорность, криво улыбается на прощание, а затем снова начинает скользить к двери так же беззвучно, как и появился.              — Подумай о том, что я сказал, теперь все знают правду о вас, м-р Грэм, так что вы пробудете здесь долгое, долгое время. Но я мог бы помочь тебе, если ты сделаешь так, чтобы это стоило моего времени. Знаешь, что мы на одной стороне, — речь звучит как заклинание или мантра: символ веры. Мэтью Браун и Уилл Грэм, связанные вместе, пока смерть не разлучит нас, и невысказанный подтекст заставляет Уилла невольно вздрогнуть от отвращения. — Мы — команда, — добавляет со спокойным чувством уверенности, что вызывает гораздо большее беспокойство, чем гнев. — Мы принадлежим друг другу.              Он тщательно запирает за собой камеру, делая вид, что намерен уйти, но снова резко поворачивается и прижимается лицом к решётке, дабы посмотреть прямо на Уилла странно поблёскивающими глазами. Внезапность нервирует, и Уилл против воли автоматически отступает.              — И окажите мне услугу, м-р Грэм, — тихо. — Скажите этому альфе, чтобы держался подальше. Не позволяйте ему навещать вас снова; не связывайтесь с ним. Он отвлекает, и если он знает, что для него лучше, то оставит тебя в покое.              Он пробегает глазами по Уиллу ещё несколько секунд, а затем, наконец, ускользает, почти растворяясь в темноте своими скользящими движениями. Грэм смотрит ему вслед, испытывая отвращение и тревогу, ждёт, пока пройдёт несколько минут, прежде чем броситься вперёд, чтобы снова и снова проверять тени за решёткой. На этот раз, конечно, нет никаких признаков хриплого дыхания или блестящих глаз, хотя даже тогда он не может полностью смириться с тем, что Мэтью ушёл, и продолжает ожидать, что тот снова выскочит из темноты, как какой-нибудь персонаж из фильмов ужасов: в маске и с мачете, кто, сколько бы раз ты их ни убивал, отказывается когда-либо полностью умереть. И, возможно, аналогия не так уж и неуместна, потому как, хотя Уилл знает, что ничто в их разговоре не доказывает, что Мэтью Браун — Скульптор, это, несомненно, означает, что его имя только что поднялось выше на несколько строчек в списке подозреваемых. Уиллу требуется много времени, чтобы успокоиться — гораздо больше, чем ему хотелось бы, проходит почти час, прежде чем он сможет прекратить патрулирование камеры и снова ляжет на матрас. Но сон упрямо отказывается приходить, и вместо этого он оцепенело смотрит в кружащуюся полосу черноты, возвращаясь к своему предыдущему планированию с новым чувством срочности, что каким–то образом — Боже, каким-то образом — он должен найти выход из этого положения. Он лёг на бок и уставился в стену, изо всех сил стараясь не замечать нового чувства страха, которое витает над головой и всегда готово наброситься и задушить его.       Ведь заключение достаточно плохо, и камера достаточно плоха, и разлука с Ганнибалом невыносима… Но прямо сейчас его по-настоящему сокрушает то, что кто-то вроде Мэтью Брауна мог не только невероятно легко принять ложь Чесапикского Потрошителя, но и не нуждался ни в чем, кроме нескольких статей на веб-сайте, дабы понять ноты и нюансы Тёмного Отражения и, следовательно, получить представление о том, на что Уилл действительно способен. Это как быть раздетым и с содранной кожей: осознание, что самые тёмные, скрытые части его личности полностью видны во всем их сочащемся, гротескном уродстве тем, кто, подобно Мэтью Брауну, хочет их увидеть.       И вот тогда, наконец, ему действительно хочется закричать. \\\       Пятница, 05:30       В тишине и уединении своего дома Ганнибал глубоко вдыхает Мерло из бокала и делает неторопливый глоток. Вино хорошее: характерное, ароматное, на свету оно становится темно-красным, как кровь, и всё вместе, несомненно, вызывает восхищение. Но несмотря на это, признательность остаётся сдержанной, ибо он не может игнорировать, как его аромат портится от осознания того, насколько приятнее было бы, если бы Уилл был рядом и разделил его с ним.       На самом деле, последнего совершенно не волнует вино, и его бесподобный вкус и происхождение были бы полностью потрачены впустую; только Ганнибала это тоже не волнует, и, во всяком случае, ему активно нравится мысль побаловать Уилла вином, которое стоит больше, чем месячная арендная плата некоторых людей, а он даже не подозревает об этом. Здесь расточительство скорее подкупает, чем раздражает, потому как терапевт виртуозно превращает самые скромные предметы первой необходимости в жизни — еду, напитки, одежду — в сверкающие средства передвижения, демонстрирующие его власть, положение и талант, и использование таких вещей для подсознательного соблазнения и ослепления Уилла вряд ли когда-нибудь потеряет свою привлекательность.       Теперь Лектер улыбается про себя, молча обдумывая это. Предполагается, что омеги восприимчивы к проявлениям богатства и статуса в своих альфах как знак безопасности как для них самих, так и для любого будущего потомства; в то время как Уилл (конечно) всегда кажется упрямо сопротивляющимся. Но тогда это, кажется, тоже не имеет значения и просто делает задачу покорить его с их помощью ещё более приятной.       Ганнибал делает иной глоток вина, цепенея на несколько секунд, представляя, что бы делал Уилл, если бы был здесь прямо сейчас. Скорее всего, он расхаживал бы по комнате: задумчивый и совершенный, и, вероятно, время от времени останавливался бы, дабы провести рукой по кудрям или рассеянно погрызть ноготь большого пальца, оставаясь безразличным ко всем признакам денег и влияния, что его окружают. Он мог бы стоять неподвижным крайне долго, чтобы поймать взгляд старшего и слегка улыбнуться — Ганнибал, который всегда собирает подобные выражения лица Уилла и откладывает их подальше, чтобы насладиться ими, теперь сам слегка улыбается при мысли — хотя вскоре после этого шатен снова был бы в движении. Он такой подвижный и расслабленный, что ему всегда кажется более комфортным бродить по комнате и прислоняться к мебели, чем сидеть на стуле с прямой спинкой; и, хотя у кого-то другого эта привычка вызывала бы невыносимое раздражение, в случае Уилла такая норовистость очаровательна.       Закрыв глаза, Ганнибал теперь следит за продвижением своего воображаемого Уилла, пока тот бродит по комнате, останавливаясь лишь для того, дабы взъерошить волосы, чтобы они выглядели более развевающимися на ветру, а после придать решительный изгиб его рту и бровям. «Ты не создан для заключения, верно», с нежностью думает мужчина, наконец-то удовлетворённый тем, насколько дикой теперь выглядит воображаемая версия. «Ты должен быть свободен».       Словно по сигналу, рядом с ним резко звонит телефон, пронзительный крик звучит почти шокирующе громко в тишине дома. «Наконец-то», — думает Ганнибал, немедленно бросаясь к телефону, чтобы поднять трубку быстрым движением руки. Он полностью ожидает, что это Джек, и, конечно же, на другом конце раздаётся знакомый нетерпеливый выдох, прежде чем рокочущий голос Джека начинает звучать, как особенно низкие обороты двигателя.       — Рад, что застал тебя, — говорит он, явно не в настроении для подобающего приветствия. — Ты не поверишь в то, что произошло. — Ганнибал, кто уже знает, принимает позу тщательно культивируемого удивления и соглашается, что да; он почти наверняка удивится. — Хорошо, — (Пауза. Вздох. Выдох). — Итак, первое. Приготовься к этому: Потрошитель снова нанёс удар. Снова! Уже дважды за одну неделю. Я бы никогда в это не поверил.       — Действительно, — безмятежно. — Это, конечно, неожиданно. Полагаю, это могло бы быть… — Сделав паузу, он улыбается в темноту. —…в дурном вкусе выражать удовлетворение, но, по крайней мере, новое преступление должно оправдать Уилла?       — Да, слава Богу. Всё немного извращённо, но я понимаю, о чём ты — я никогда не ждал, что буду благодарен ублюдку, но он правда выбрал лучшее время.       — Ты, должно быть, очень обрадовался, Джек, — своим самым вкрадчивым голосом. — Ты никогда не был полностью уверен, да? Тот тихий голосок в твоём затылке шепчет, что, вполне возможно, Уилл мог быть людоедом. — Он делает паузу во второй раз, ровно настолько, чтобы Джеку стало не по себе. — Так вот почему ты не сделал больше, чтобы помочь ему?       — Я сделал, что мог, — натянуто. — Будь рассудителен. Я глава отдела поведенческих наук, а не генеральный прокурор — я не мог просто выйти с ним из полицейского участка, как бы сильно мне этого ни хотелось. Но да, конечно, я не хотел верить, что он — Потрошитель. Ирония в том, что Уилл сам сказал это: сказал им, что было бы лучше просто предъявить ему обвинение в убийстве Олдертона. Попытка выставить его Потрошителем была тем местом, где они ошиблись.       «Умный мальчик», одобрительно думает Ганнибал. Он говорит вслух:       — Значит, они собираются его освободить?       — Да, они должны, нет сомнений. Однако там сейчас полный хаос; ты не поверишь в это, но… — понижает голос, на мгновение звучит благоговейный страх. — Потрошитель убрал парня, отвечавшего за все расследование.       — Тот, о ком писали все газеты? — спрашивает, лениво разглядывая свои ногти.       — Тот самый, — с плохо скрываемым ядом. — Байерс. Сукин сын, я его терпеть не мог. Не то чтобы он это заслуживал, — поспешно добавляет детектив. — Но давай оба признаем, что любой другой был бы выбором похуже. Полагаю, что полиция штата должна работать с федеральными следователями, а не пытаться опередить нас. Я собирался подать официальную жалобу.       — Ну что ж, — терапевт начинает улыбаться. — Теперь тебе не придётся утруждаться, м?       — Он довёл процедуру до предела только для того, чтобы попытаться сделать себе имя, — раздражённо. — Уилл думает, что настоящий Потрошитель зол на него из-за того, что всё это освещалось в прессе. Я думаю…       — А где Уилл сейчас? — Ганнибал перебивает, даже отдалённо не заинтересован, что там думает Джек.       — В том-то и дело, он снова исчез. Полиция была чертовски мелочной по этому поводу: просто отпустила его без извинений или чего-то ещё. Когда я добрался до больницы, он уже уехал, — Джек тяжело вздыхает, очевидно, вспоминая старые обиды. — Этот его альфа разбил его телефон в ФБР, так что мы не можем позвонить друг друга. После того фиаско со Скульптором он сказал мне, что остановился в отеле, но я понятия не имею, в каком именно. Я хочу, чтобы ты немедленно дал мне знать, если что-нибудь услышишь.       — Конечно, — собеседник и не собирается делать ничего подобного.       — Бедный Уилл, — добавляет Джек с явным чувством. — Бог знает, как всё это повлияет на него. Ему понадобится вся поддержка, которую он сможет получить.       — Конечно, — искренне парирует Лектер, хотя уже потерял интерес к разговору, потому как его острый слух только что уловил то, чего он ждал весь вечер: слабый стук, доносящийся из коридора. — Боюсь, тебе придётся извинить меня, Джек, ранее мне позвонил пациент в критическом состоянии, и мне действительно нужно идти. Но дай мне знать, если что-нибудь услышишь от Уилла.       Затем он бросает трубку и обрывает Джека на полуслове, дабы спуститься вниз без дальнейших проволочек: всё время задерживая дыхание и едва осмеливаясь надеяться, что желанный результат произойдёт так быстро.       Замок слегка разбух под дождём, и Ганнибал нетерпеливо шипит, прежде чем открыть его и поискать в темноте то, что он больше всего на свете хочет увидеть. Тени настолько густые, что сначала кажется, будто там никого нет, а стук был всего лишь иллюзией, порождённой настойчивостью и тоской; но после на крыльце загорается свет, когда вперёд выходит фигура, и мужчина наконец может разглядеть бледное измученное лицо, большие глаза и стройное дрожащее тело, насквозь промокшее от дождя. Он невольно делает резкий вдох, ведь… «Я так сильно скучал по тебе», думает Ганнибал, «я скучал по тебе больше, чем можно выразить словами».       Поэтому, не говоря ни слова, он раскрывает объятия, и Уилл, не говоря ни слова, идёт прямо в них. \\\       Пятница, 18:30       Поначалу парень слишком устал и напряжен, чтобы много говорить, потому Ганнибал не пытается вынудить его и вместо этого проявляет молчаливую солидарность, нежно поглаживая его лицо и затылок. Затем он наполняет Уиллу ванну и садится на бортик, дабы вымыть ему голову и смыть тюремную грязь с тела флорентийским мылом; время от времени бормоча слова похвалы и ободрения, поглаживая плечи с той же деликатной аккуратностью, с какой кошка чистит лапы.       К тому времени, как он заканчивает, агент, кажется, наполовину спит, и у него нет сил принести чистую одежду из спальни, тогда Ганнибал просто заворачивает его в одну из своих рубашек: отчасти потому, что он знает, что запах, оставшийся на ней, подействует на Уилла успокаивающе, но также потому, что она слишком велика для него и придаёт ему очаровательный игривый и гибкий вид, когда его стройные ноги выступают из-под ткани и, кажется, тянутся на многие мили. Уилл явно раздражён тем, что вокруг него до такой степени суетятся, но, похоже, слишком подавлен травмой последних двух дней, чтобы сильно возражать — хотя восстаёт, когда кажется, что Ганнибал собирается покормить его с рук, вызывающе стоя в дальнем конце кухни и бросая на него свирепый взгляд поверх очков.       — Хватит, — сердито. — Прекрати обращаться со мной, как с хрупким.       Старший откидывается на спинку стула, смотря на Уилла с очень слабой улыбкой.       — Почему? Когда это так хорошо провоцирует тебя стать самим собой? Это первый раз, когда ты проявил хоть какую-то энергию с тех пор, как попал сюда.       Шатен замолкает на несколько секунд, явно пытаясь справиться с остатками раздражения, прежде чем снова поймать взгляд Ганнибала и в конце концов сдаться.       — Так ты нарочно? — тоже пытаясь не улыбаться. Доктор принимает притворно-добродетельное выражение лица, и Уилл улыбается ещё шире, проведя рукой по волосам. — Ты такой манипулятор. Ты просто ничего не можешь с собой поделать, верно?       — Наверное, нет. Хотя вряд ли это единственная причина — у тебя были чрезвычайно трудные несколько дней.       — Да, — бесцветным тоном.       В его голосе внезапно появляется нотка раздражения, которой раньше не было, и, хотя это слишком незаметно для большинства людей, Ганнибал немедленно поднимает взгляд.       — Уилл, — добавляет он, когда кажется, что другого ответа не последует. — В чём дело?       Тот отвечает не сразу, печально смотрит в пол, рисуя ногой узор на плитках.       — Я не уверен, я просто… Не очень хорошо себя чувствую.       — Это неудивительно, учитывая то, что произошло.       — Нет, не только… Это что-то иное. Я… Я волнуюсь.       — Расскажи мне.       — Это началось сегодня утром, — всё ещё смотрит в пол. — Меня продолжает тошнить. Поднялась температура. — Пауза на несколько секунд, затем глубокий вдох, прежде чем, наконец, он поднимает голову и выглядит искренне страдающим. — Видишь? Я боюсь, что во время течки у тебя может быть… Боюсь, я мог бы…       Ганнибал вздыхает, протягивает руку, и Уилл довольно печально наклоняется и позволяет притянуть себя к твёрдой груди.       — Ты не в течке, — испытывая при этих словах сложное чувство разочарования, к чему сам не полностью готов. — Твой запах изменился бы; я бы сразу заметил. Кроме того, мы были очень осторожны. — Слегка отодвинувшись, он обхватывает лицо Уилла одной рукой. — Посмотри на себя: ты побледнел. Эта мысль действительно приводит тебя в ужас, не так ли?       — В ужасе — немного сильно сказано, но… Да. Это не совсем то, чего я хочу.       — Знаю, что ты не хочешь течки, но я обещаю, я её не чую. То, что ты описываешь, скорее всего, вызвано стрессом — или, возможно, побочным эффектом лекарств, что тебе дали.       Уилл кивает с явным облегчением, отстраняется и проводит рукой по лицу.       — Спасибо, я ценю это.       — Почему? Я ничего не сделал.       — За то, что не обиделся. Большинство альф обиделись бы.       — Да, но я не «большинство альф», — с лёгкой улыбкой. — Кроме того, я понимаю, откуда исходит твой страх.       — На самом деле нет, — отвечает Уилл с ноткой раздражения. — У альф всё по-другому.       — Я согласен: ладно. Но я знаю, что тебе принципиально не нравится сама идея, потому что ты не хочешь брать на себя ответственность — это несложная концепция для воображения, и, несомненно, позиция, которую разделили бы многие омеги.       — Наверное, — в голосе снова слышится волнение.       — Только с тобой это нечто другое, да? — словно читая мысли Уилла. — Что-то более… уникальное? — Младший слегка вздрагивает, и Ганнибал немедленно усиливает хватку, чтобы не позволить ему отстраниться. — Я знаю, что это не только ответственность, — прижимаясь щекой к кудрям, — думаю, чего ты действительно боишься, так это тех черт, которые, по твоему мнению, твоё потомство может унаследовать от тебя.       Уилл открывает рот, будто хочет что-то сказать, но на полпути закрывает его. Затем он совершенно затихает и просто кивает в ответ, после грубо высвобождается и направляется в гостиную таким беспокойным, бесцельным шагом, что предполагает, что он не особо заинтересован в том, чтобы идти туда, скорее, хочет избежать разговора. Ганнибал следует за ним, совершенно не смущённый очевидным отказом, устраивается на диване и протягивает Уиллу руку в молчаливом приглашении присоединиться к нему. У того сразу же появляется внезапное увлечение картиной над камином, и он притворяется, что ничего не замечает, но через минуту или две, наконец, смягчается и подходит довольно осторожно; вначале колеблясь, словно борясь с желанием снова убежать, прежде чем, в конце концов, сесть, и вытянуться так, дабы его ноги оказались на одном конце дивана, голова — на другом, а середина его тела перекинута через колено Ганнибала.       — Так-то лучше, — говорит Ганнибал, переплетая их пальцы. — По крайней мере, удобнее.       — Хм-м-м.       — Хотя ты выглядишь измученным. Почему бы тебе не поспать?       — Через минуту, — Грэм парирует, сжав его кисть.       — Знаешь, я всегда испытываю чувство достижения, когда ты такой, — с нежностью добавляет. — Ты столь отчуждённый большую часть времени, и это делает моменты нежности ещё более ценными. Как завоевать доверие чего-то, что невозможно приручить… Чего-то дикого и настороженного, живущего своим умом.       — Значит, теперь я животное? — раздражённо.       — Нет, вовсе нет: я упоминаю об этом лишь потому, что это согласуется с тем, что мы обсуждали раньше.       Уилл раздражённо шаркает и резко высвобождает руку.       — Послушай, забудь это, рискни? — рявкает. — Я действительно не хочу…       — Ты не обязан, — слегка прижимая указательный к губам Уилла. — Я не жду, что ты будешь что-то обсуждать; просто хочу выразить это сам — твою озабоченность по поводу того, какое наследие ты мог бы оставить ребёнку. — Агент вздыхает, и Лектер наклоняется, чтобы убрать волосы с глаз, где они путаются. — Всё твоё чистое сочувствие, — мягко. — Оно разрушает тебя во многих отношениях, не так ли? Заставляет тебя дистанцироваться от людей и заставляет их видеть тебя далёким и неприступным, в то время как ты всё время просто пытаешься защититься. Я помню, как видел однажды, как ты уходил с места преступления: со слезами на глазах, ты был так возмущён и опустошён тем, через что тебе пришлось пройти. Конечно, имеет смысл, что ты боишься обречь сына или дочь на то же самое.       Уилл слегка кивает, на мгновение снова выглядя страдающим, и Ганнибал снова берет его за руку и проводит большим пальцем по костяшкам пальцев.       — Но есть и другой аспект, да? — тем же тихим голосом. — Тот, что пугает тебя ещё больше. Это то, что, я верю, заставило бы тебя выбрать другого омегу в качестве партнёра, если бы ты мог: человека, у которого уже был ребёнок от кого-то другого, чтобы ты мог испытать родительские права опосредованно, не рискуя выпустить в мир ещё одно Тёмное Отражение. Потому что это то, что на самом деле беспокоит тебя в рождении собственного ребёнка, не так ли? То, что ты видишь, когда смотришься в зеркало. — Слегка вздохнув, он наклоняется и прижимается губами ко лбу Уилла. — Твой прекрасный ум: меня огорчает, что ты никогда не видишь в этом ничего, кроме чудовищности. Помни, что я сказал тебе в больнице, Уилл: единственный способ перестать быть преследуемым этим — посмотреть ему в глаза.       Названный дрожит от прикосновения, на несколько секунд кажется, что он вот-вот расплачется, и Ганнибал снова вздыхает при виде, затем кладёт палец ему под подбородок и осторожно приподнимает его лицо.       — Тебе сейчас так противно от самого себя? — в его голосе слышится явная нотка сострадания, которой обычно нет. — Даже больше, чем обычно. Полагаю, в тюрьме ты мог не обращать на это внимания, ведь был в режиме выживания, но теперь цена твоей свободы — самобичевание. Я хочу обсудить это, Уилл; и через минуту мы это сделаем. Однако, боюсь, сначала тебе придётся мне потакать.       — Почему?       — Потому что я скучал по твоему лицу, и теперь, когда ты здесь, я обнаружил, что не хочу делать ничего другого, кроме как смотреть на тебя. — Уилл смущённо ёрзает, затем морщит нос. — Возможно, я и не знаю, — улыбаясь ему сверху-вниз. — Какой же ты горгулья.       — Ты смотрел на меня весь вечер.       — Не так близко. Кроме того, моё увлечение носит эстетический характер, поэтому оставалось бы таким же, даже если бы ты меня не привлекал. Я бы восхищался твоим портретом также восторженно, если бы он был выставлен на стене в Лувре или Уффици. Ты объективно красив.       — Нет, — с явной ноткой грусти. — На самом деле нет.       — Для меня — да.       Закрыв глаза, он начинает водить пальцами по лицу Уилла, легко и ловко, как слепой, читающий шрифт Брайля, и пойманный вздыхает, наклоняется навстречу прикосновению, не двигаясь и не говоря ни слова, пока внезапный резкий щелчок не заставляет его подпрыгнуть — как раз перед тем, как гаснет свет и вся комната погружается в темноту.       — Отключение электроэнергии, — сухо говорит Ганнибал. — И, говоря о тьме, какой мы были; Вселенная безупречно рассчитана по времени.       — Наверное, — необычно тихим голосом. — Неважно.       — Почему нет?       — Потому что… Потому что это ты. Даже если я не смогу тебя видеть, всё равно буду знать, что это ты; я всегда буду знать.       Ганнибал негромко соглашается, и Уилл выпрямляется, так что они оказываются лицом друг к другу, затем поднимает руку, чтобы начать осторожно обводить черты его лица: вдоль лба и вниз по переносице, проводит нежной щёточкой по векам и медленно поглаживает подбородок.       — Скулы, — снова проводя пальцами вверх. — Я бы узнал их где угодно. — Старший издаёт забавный звук, и Уилл гладит их во второй раз. — Почти альпийские, будто кто-то их вырезал. И твой рот. — Опускает руку ниже и поглаживает большим пальцем нижнюю губу доктора. — Мне нравится, как она изгибается. Необычно, но как-то… Даже серьёзно. Даже когда ты улыбаешься, всё равно выглядишь грустным.       — Не всегда, — целуя кончики пальцев Уилла.       Тот немедленно наклоняется вперёд, дабы поцеловать Ганнибала как следует, нащупывая в темноте его рот, продолжая одной рукой гладить его лицо, а другой — исследовать шею и грудь.       — Тонкокостный и свирепый, — слегка отстраняясь, чтобы прижаться губами к горлу мужчины. — Ты весь из углов и острых граней.       — А ты — шёлк вокруг стальной сердцевины, нечто мягкое и гибкое, скрывающее нерушимую сердцевину. Интересно, как потеря зрения обостряет другие чувства, не так ли? То, как я чувствую твой запах сейчас… То, как я могу чувствовать тебя.       Он проводит кончиками пальцев по ключицам Уилла, затем вниз по рёбрам, и он в ответ гладит его по лицу, бормоча его имя.       — Уилл, — очень тихо. — Возлюбленный. — Наклонившись, он начинает целовать Уилла в шею, время от времени отстраняясь, дабы прошептать что-то нежное на иностранном языке.       — Я не знаю, что это значит, — начав медленно тереться о бёдра Ганнибала, прежде чем откинуть его голову, чтобы обеспечить лучший доступ для поцелуев.       — Я знаю, говорю так намеренно, — Ганнибал делает паузу на несколько секунд, после нежно прижимает их лбы друг к другу. — Я хочу передать определенные послания, которые, я не уверен, что ты готов услышать. Поэтому передаю их тайком.       — Скажи мне сейчас.       — Нет, не сейчас. Но я обещаю, однажды, расскажу тебе всё как следует, и тогда ты поймёшь полностью.       — Загадочный ты, м? — делая вид, что прикусывает ухо Ганнибала зубами.       — Возможно, ты прав, — медленно просовывая руку под рубашку. Его прикосновения исследующие, но в то же время боготворящие, и Уилл дрожит и издаёт тихий стон от ощущения тёплой, упругой кожи, ласкающей его собственную. — В конце концов, к ясности нужно стремиться, — возобновив нежную линию поцелуев вдоль шеи младшего. — И я действительно обещал это, когда мы разговаривали в последний раз. На самом деле, в связи с этим я хочу кое о чем попросить тебя. Думаешь, ты выдержишь?       — Как я могу знать, пока ты не спросишь?       — Тогда я сделаю это сейчас. Это только одна вещь, что я хочу знать, возлюбленный, только одна… — когда Уилл снова стонет, Ганнибал нежно обхватывает его голову другой рукой, чтобы удержать его неподвижно, прижимается губами к его уху и добавляет таким низким и гипнотизирующим голосом: — Что я хочу знать, Уилл, так это… Почему ты выбрал Чесапикского Потрошителя? Почему его? Почему не Скульптора?       Под его руками агент немедленно застывает, каждый мускул напрягается и дрожит, словно готовый сорваться с места, и Ганнибал издаёт успокаивающий звук и целует его лицо и шею в попытке успокоить, одновременно сжимая его спину, чтобы не дать ему отстраниться.       — Ты всё это время знал, не так ли? — наконец отвечает Уилл, и его голос звучит глухо и оцепенело от шока. — Ты всё время знал.       — Да, мой myli-masis. Я знал.       — Как? Как ты узнал?       — Потому что я знаю тебя, — отвечает тем же мягким тоном. — Я знаю, что ты убил его, Уилл. Думаю, ты был милосерден и сделал это быстро; скорее всего, это была самооборона — возможно, ты изначально вообще не собирался убивать. Но думаю, что в том гостиничном номере ты набросился сильнее, чем намеревался, и в результате остался не только с трупом на руках, но и с полным осознанием того, что общество сделает с омегой, которая причинила альфе вред.       Дыхание Уилла резко прерывается, и Ганнибал издаёт ещё один успокаивающий звук, затем проводит ладонями вверх и вниз по позвоночнику.       — Ах, Уилл… Какой же ты хитрый мальчик. Это было невероятно смело и изобретательно с твоей стороны: чтобы отвлечь внимание, ты переместил тело, а после обустроил место преступления так, дабы оно напоминало работу другого убийцы, — и, как мы видим, тебе это полностью удалось. Конечно, это была огромная авантюра, и тебе не повезло, что лейтенант Байерс проявил такое чрезмерное рвение, но ты знал, что даже если они предъявят обвинение как Потрошителю, дело против тебя в конце концов развалится. Либо Потрошитель убьёт снова, либо они не смогут связать тебя с первоначальными преступлениями. И это подтвердилось — без сомнения, намного, намного быстрее, чем ты смел надеяться.       Когда Уилл снова начинает дрожать, старший глубоко вдыхает, касаясь его кожи, затем проводит ещё одним медленным поцелуем по краю его уха.       — Я понимаю это, возлюбленный, — добавляет мягким и тлеющим голосом. — Я всё понимаю. Остаётся только одно, и я хочу, чтобы ты сказал — мне любопытно знать. Что заставило тебя выбрать именно этот источник вдохновения? Опиши мне, Уилл: имея в своём распоряжении так много убийц, почему выбор пал на Чесапикского Потрошителя?