Браслет прядей вокруг кости моя

      Электричества всё нет, потому Ганнибал наполнил камин, устраиваясь рядом, чтобы Уилл мог пристально смотреть на то, как мерцает и колышется пламя. К настоящему моменту он, кажется, не способен к зрительному контакту, и когда мальчик опускает голову, каждый раз его лицо заливается пламенем, как у одного из проклятых с картины Ла Бонна, кто вынужден терпеть многочисленные пытки, оставаясь с сухим и тихим отчаянием. Фактически, вся его поза напоминает о бесчисленных различных местах преступлений — ощущение, что он болезненно погружен во мрак, одновременно пытаясь отделиться от него — и всё же с точки зрения Ганнибала Уилл остаётся бесконечно более захватывающим, чем кто-либо иной, учитывая, что преступление, о котором идёт речь, от его рук. Но Грэм по-прежнему не говорит или двигается, и долгое время единственным шумом является слабое потрескивание пламени и синхронное дыхание, пока доктор пристально наблюдает и молча подталкивает его продолжать с той же интенсивностью, с какой Уилл смотрит на пламя в камине.       — Я знал, что убью его, — голос шатена звучит тупо, механически, будто пытается абстрагироваться от смысла и является всего лишь каналом для потока слов, которые на самом деле принадлежат кому-то другому. — Его жизнь в обмен на мою: я знал, что однажды дойдёт до этого. — Делает паузу и хмурится, его бледное лицо освещается огнём так, что становится явно напуганным. — Он или я.       Ганнибал кивает в безмолвном одобрении, откидывается, чтобы лучше разглядеть мелкие оттенки выражения, которые мелькают в глазах и губах рассказчика.       — То, что ты поведал полиции, — с интересом. — Сколько правды?       — Всё, включая драку. — Уилл снова хмурится, горько усмехнувшись. — Чем меньше лжи ты скажешь в подобной ситуации, тем лучше.       — Иногда нужно солгать, чтобы создать правду.       — Да, ну, это был единственный вариант, который у меня имелся. Очевидно, всё было задумано так, чтобы звучать как можно убедительнее.       — И тебе удалось, не так ли? — с едва заметным подобием улыбки. — В том числе и перед Джеком Кроуфордом; кто бы мог подумать, что ты можешь так умело лгать?       Уилл пожимает плечами, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. Поза почти детская, и старший не может не чувствовать себя слегка загипнотизированным контрастом между уязвимостью языка его тела и стальной безжалостностью того, что он сейчас говорит. «Такой сдержанный, но свирепый», одобрительно думает Ганнибал. Скорее похож на тигрёнка, которого вырастили люди; нечто дикое, красивое и одинокое, что научилось быть ручным и даже ласковым, но при этом остаётся готовым в любой момент стать свирепым и нанести рану, ибо не может подавить свою истинную природу.       — Я соврал лишь в длительности действия седанта, — добавляет тем же тихим голосом, — Эндрю рассчитал дозу на омегу, кто принимает супрессанты, что и дало мне громадное преимущество: все-то думали, я слабее, чем есть. Остальные мои речи — чистой воды правда, от ухода шофёра до снятия наручников, кстати, то, что он свинтил было тоже очень важно. Без него меня бы не отпустили. Я знал, он не вернётся, это было видно по реакции Эндрю. Без ухода водителя убить бы его не удалось. Не знаю, был ли это лучший или худший шанс моей жизни.       — Конечно, наилучший, — Лектер безмятежно парирует. — Фортуна всегда улыбается своим любимцам, а ты — настоящее дитя фортуны.       Уилл наконец поворачивает голову и бросает быстрый взгляд, хотя, кажется, теряет интерес на полпути и ещё раз слегка пожимает плечами, прежде чем снова отвернуться к огню.       — Всё было так странно, что просто ушёл, будто сама судьба. Джек сказал, что его нашли мёртвым на улице. Подумали, что это как-то связано с наркотиками: ограбление пошло не так.       — Знаю, он и мне говорил нечто подобное. И вот, удачное вмешательство произошло, и ты извлёк из него максимум пользы. — Ганнибал делает паузу, затем снова слабо улыбается. — Именно так, как было предначертано судьбой.       — Может быть, — бесцветным тоном. — Вряд ли у меня был выбор.       Мужчина выжидает несколько секунд, пока тишина не затянется настолько, что Уиллу станет заметно тревожно и неуютно, после подаётся вперёд и осторожно пересаживается чуть дальше по коврику у камина, пока они не окажутся достаточно близко для касания.       — Иногда судьба должна быть жестокой, чтобы быть доброй, — мягко. — В конце концов, простое бегство от Эндрю никогда не смогло бы вызвать такой же катарсис, как его уничтожение. Для этого нужна была близость — были нужны твои голые руки.       Именно так, как и было задумано, Уилл, кажется, слегка съёживается при звуке этих слов, и Ганнибал продолжает наблюдать, не пытаясь прикоснуться к нему, пока тот не проявляет каких-либо признаков того, что способен терпеть контакт. С точки зрения старшего, весь обмен репликами рассчитан на то, дабы вызвать очень специфический эффект, и по мере того, как он тщательно изучает внутреннюю борьбу агента, невозможно не вспомнить их предыдущий тюремный разговор о том, что можно было бы считать терапевтическим. «Терапия работает только тогда, когда у нас есть искреннее желание познать себя такими, какие мы есть, а не такими, какими хотели бы быть», — с интересом думает Ганнибал. «Это для твоего же блага, возлюбленный. Окунись в Подземный мир, чтобы встретить свой самый тёмный, величайший вызов… А потом восстань, окровавленный и торжествующий.»       — Всё изменилось, Уилл, — теперь говорит он вслух. — Ты больше не задыхаешься в забвении; теперь ты обязан подвергать сомнению свои мотивы — культивировать побуждения как источник вдохновения, коими они являются. Потому как тебя преследовало не только твоё Тёмное Отражение, верно? А неизбежность существования человека, настолько плохого, что убить его было приятно.       Уилл снова вздрагивает, закрывает глаза, прежде чем склонить голову набок, пока она не оказывается на чужом плече.       — Я знаю, — тихо отрезает.       Ганнибал удовлетворённо вздыхает и легонько целует его в лоб в награду за его отвагу.       — Конечно, — из-за близости его губ кажется, что слова шепчутся прямо в кожу Уилла. — Я столько раз говорил тебе: постоянно отрекаться от своего истинного «я» — один из величайших актов самонасилия, который только можно совершить.       — Хотя я едва ли уменьшил насилие, да? — Уилл бормочет с горечью. — Я увеличил его.       — Разумеется, да. «Уильям» — имя, созданное для тебя, божество войны и воинов. Полагаю, как мы и раскрыли раньше, теперь у тебя есть шрамы, чтобы доказать это… Поведай мне, как ты организовал… — деликатная пауза и короткий поцелуй в лоб, — твою добычу?       Уилл слегка вздрагивает, явно выбитый из колеи выбором термина, хотя, когда он снова заговаривает, его голос звучит также решительно спокойно.       — Эндрю был в ярости, когда увидел, как я выхожу из спальни, — Лектеру приятно отметить тихое удовлетворение в его голосе. — Несколько секунд он был словно в шоке; искренне не мог поверить в то, что видел. Иная ложь, где я сказал полиции, что получил синяки, когда меня несли в отель, но их появление оттого, что он попытался напасть на меня. Хотя отбиться было так просто — легче, чем я представлял. Будто кто-то другой взял надо мной верх.       — Я знаю, — Ганнибал тихо отвечает. — Возможно, кто-то и взял. — Уилл снова морщится, опустив взгляд туда, где его руки сложены на колене, и когда старший прослеживает за его фокусом, его слабая улыбка становится шире. — Помнишь, что я тебе сказал? Всё, чего можно достичь голыми руками. Скажи… Ты оценил интимность?       — Да, — отвечает тем же низким голосом.       — Да. Это было не так страшно, как ты себе представлял?       — Это не было… Нет.       — Интимность всего этого, — добавляет с чем-то вроде удовольствия. — Близость. Это то, что всегда занимало для тебя центральное место: то, как стремление к близости угрожает твоему самоконтролю, и то, как ты жаждешь отдаться восторгу от её потери. Экстаз этого — потакать всем своим самым темным желаниям. Они сливаются извращёнными способами, не так ли? И всё же остаются такими прекрасными и искусно выставленными напоказ.       — Красота и ужас, — бесцветно произносит Уилл.       — Конечно, как я всегда и говорил.       Агент отвечает не сразу, пристально смотря в огонь, прикусывая нижнюю губу.       — Я сразу понял, что сломал ему шею. И сразу понял, что у меня серьёзные проблемы. Даже самооборона не помогла бы; убей альфу, когда ты омега, и ты на пожизненно окажешься в исправительном учреждении.       — Действительно, — голос психотерапевта ныне такой же низкий и тлеющий, как дымящиеся остатки костра. — И поэтому ты… Импровизировал.       — Да, — бесцветным тоном, — я импровизировал. — Чуть ближе прижимается лицом к чужому. — Я знал, что мне не нужно беспокоиться о том, что на теле обнаружат моё ДНК, потому что у меня же было объяснение её наличия. Мне не нужны были перчатки или защитное снаряжение, ничего подобного. Я просто закинул его руку себе на плечо и спустился на служебном лифте на первый этаж. Иронично, ведь именно так он меня и завёл — если бы кто-нибудь увидел нас, я бы воспользовался тем же предлогом, что и он, и сказал, что мой альфа пьян. Но мы никого не встретили. Я вышел через чёрный ход, где обычно стоят фургоны доставки. К тому времени уже стемнело, совершенно безлюдно. Всё было идеально.       — Идеально, — Ганнибал повторяет. Он улыбается сам себе, поднимает руку, чтобы запустить пальцы в кудри. — Но ты не оставил его на территории отеля. Такой странный выбор места происшествия; почему же?       — Потому что музей был последним, что я увидел, когда он вытаскивал меня из своей машины, — с внезапным оттенком грусти. На несколько секунд Уилл снова замолкает, ненадолго прищуривая глаза, вспоминая, как черепа на плакате, казалось, выступали в роли безмолвных свидетелей с их пустыми глазницами и оскаленными зубами. — В этом была какая-то странная симметрия. К тому же, замок было невероятно легко взломать.       — Естественно, — говорит с явным восхищением. — И снова удача благоволит смелым.       — Я взломал только один замок на боковой двери, — вздохнув и снова закрыв глаза. — Внутри было тихо — так тихо, будто в тот момент в мире не было никого живого, кроме меня. Почти как под водой… Просто тишина и дождь, бьющийся в окна. Ты когда-нибудь видел окна в главном холле? Они такие большие, что практически занимают всю стену. Сквозь них струился лунный свет, так что не было ничего, кроме безмолвного пространства и этого жуткого серебряного дождя. Я уже знал, чего хочу, благодаря плакату, что увидел, когда Эндрю вытаскивал меня из машины, — большая выставка доисторических животных. Я подвёл его к одному из скелетов и… Да. Полагаю, ты видел фотографии. Ты знаешь, что я с ним сделал.       Ганнибал слегка выгибает шею, гибкую и львиную, как у большого лесного кота, после притягивает Уилла чуть ближе и прижимается лицом к его волосам.       — Так скажи мне, — просит он мягко. — Твоё сердце колотилось, когда ты убивал?       Спешного ответа нет, и Ганнибал медлит, наблюдая, ожидая и выжидая подходящего момента во взаимном молчании, пока собеседник скажет приглушенным, но всё ещё решительным голосом:       — Да.       — И что ты почувствовал?       Голова Уилла быстро опускается при вопросе, изящно измученная, как увядший цветок, но когда Лектер переплетает их пальцы, тот немедленно сжимает их и отвечает на пожатие с безошибочной твёрдостью.       — Я никогда не чувствовал себя таким живым, как тогда, когда убивал его.       — Тогда ты у него в долгу. Как собираешься ему отплатить?       — Уже это сделал.       — В-е-р-н-о, — в его голосе слышится низкий гул энергии, которой раньше не было.       Уилл открывает рот, после снова закрывает его, явно не зная, что сказать дальше, прежде чем выпрямиться и возобновить свой неподвижный взгляд в глубину камина. Вся его поза излучает напряжение и дискомфорт, но, несмотря на то, что он выглядит так, словно хочет сбежать, он все ещё не делает попытки отпустить руку Ганнибала.       — Ты знаешь, что я собираюсь сказать, да? — не поворачивая головы.       — Думаю, могу догадаться. Это связано с моим первоначальным вопросом — почему ты выбрал Чесапикского Потрошителя.       — Верно, — Уилл говорит с ноткой разочарования. — Тогда зачем вообще спрашивать, если ты и так знаешь?       — Поскольку хочу услышать, как ты это объяснишь, — тихо. — Я хочу услышать твои слова.       И Уилл снова молчит несколько секунд, после поднимается на ноги, устраивается поудобнее на полу позади Ганнибала, чтобы перекинуться через его спину и положить голову на плечо. Его дискомфорт настолько очевиден, что становится ясно, что сам жест направлен на то, дабы избежать зрительного контакта, и когда старший касается его предплечья, мягкость кожи резко контрастирует с жёсткими мышцами под ним — такими напряженными и туго натянутыми, что, кажется, они вот-вот лопнут.       — Ибо Потрошитель уникален, — наконец говорит Уилл, и голос звучит очень слабо и отстранённо; словно он декламирует что-то секретное, что бесконечно репетировалось внутри и только сейчас произносится вслух. — Насилие как выразительное искусство; такое необычайно контролируемое. Те места преступлений были живыми картинами. Способ подачи чего-либо имеет для него такое же значение, как и то, что он демонстрирует. — Ганнибал переводит дыхание, и протягивает руку, чтобы обхватить пальцами шею парня сзади. — Его жестокость столь утончённая, — тихо, — такая физически элегантная. Как если бы жертвы были для него средством превратить объект отвращения в объект красоты.       — И как ты это учуял, Уилл? — Ганнибал спрашивает таким же низким и напряженным голосом. — Предполагая такое оправдание? Ты не видишь мир также, как он, — и всё же так быстро принял его точку зрения.       — Трудно объяснить, — названный снова замолкает с явным волнением, пряча лицо на плече. — Это действительно тяжело. По отношению к Эндрю, это… В этом нет особого смысла.       — Попробуй, — вкрадчиво предложив, мужчина очень нежно сжимает шею Уилла сильнее, опускает большой палец под воротник рубашки, дабы погладить нежную кожу там. — Каким-то образом нужные слова найдутся сами собой.       — Я не могу… Я…       — Можешь, — мурлычет, начиная гладить шею Уилла ещё нежнее.       Пойманный делает глубокий вдох, и выпускает весь воздух долгим выдохом.       — Ладно, ладно, это может показаться странным — я знаю, что так оно и есть, — но когда я был в музее, то видел экспонат, который, как мне показалось, каким-то образом всё запечатлел.       — Отлично. Тогда начни оттуда и продолжай.       — Итак… — его голос звучит так, словно Грэм с особой тщательностью подбирает каждое слово. — Ты когда-нибудь слышал о ганлине?       — Да. Инструмент, сделанный из человеческой бедренной кости.       — Правильно.       — Средство почтить память умерших.       — Именно, — снова голос звучит невероятно напряженно. — Я ненавидел Эндрю; ты знаешь, как сильно я его ненавидел. Но вот так просто убить его… Я никогда не представлял — я никогда не хотел представлять, что могу кого-то убить, если только обстоятельства не будут экстремальными. Я говорю о ситуации выживания: если бы напрямую угрожали моей жизни или чьей-то ещё. Он не делал этого, даже близко… И всё же его было так легко убить. Меня напугало, насколько было легко.       Ганнибал вздыхает в ответ, затем сам замолкает, охваченный благоговейным страхом перед этим позитивным шедевром важности и принципов, кто в данный момент висит у него за спиной, с его большими глазами, смертоносными руками, хрупкими костями и сияющей, смертоносной красотой — тонкой тёмной душой, которая прямо сейчас, кажется, создана исключительно для того, чтобы завораживать и вдохновлять.       — Я понимаю, — добавляет он, с трудом скрывая, насколько впечатлён. — Ты переносишь крики, как скульптор выносит пыль с обтёсанного камня. Ты чувствовал вину за ужас отнятия чьей-то жизни, но в то же время знал, что, чтобы избежать тюрьмы, у тебя не было другого выбора, кроме как замаскировать место преступления. Потому вместо того, чтобы осквернить его на манер Скульптора, ты возвысил его на манер Потрошителя. Не имело значения, что он этого не заслуживал — сей жест был сделан не столько ради него, сколько ради тебя самого.       Уилл вздыхает, после толкает старшего лбом в плечо, явно испытывая облегчение от того, что его так легко поняли без необходимости объяснять.       — У Потрошителя нет прослеживаемого мотива, — опять звучит так, будто каждое слово стоит ему значительных усилий, поскольку он изо всех сил пытается сопротивляться любому предположительному сходству с самим собой. — Вот почему его так трудно понять. Он воспринимает смерть как искусство, как произвол. Его грандиозный план: все в равной степени заслуживают. — Придвигаясь ближе к Лектеру, он слегка вздрагивает. — Они не соответствуют его стандартам достоинства, поэтому он преобразует их и создаёт нечто, заслуживающее показа.       — Или чахотки, — Ганнибал лениво замечает. — Можно даже считать это поминовением. Своего рода мемориал; ты согласен? Трагедия не в том, чтобы умереть — единственная трагедия в том, чтобы пропасть даром. — когда он снова заговаривает, в голосе слышится что-то вроде разочарования, но Уилл слишком напряжен и озабочен, дабы заметить. — Тебе все ещё стыдно, да? Вот почему прячешься за моей спиной; ты даже не можешь заставить себя посмотреть мне в глаза.       Единственным ответом будет бесцельный, измученный вздох, и Ганнибал подождёт ещё несколько секунд, прежде чем взять его за запястье, чтобы повернуть, пока они снова не сядут бок о бок.       — Такова воля твоей природы, прими это; какая ещё альтернатива у тебя есть? Ты наслаждаешься злом, а потом ругаешь себя за наслаждение.       — Не наслаждаюсь, — отрезав. — Терплю.       — О да, естественно, — тем же спокойным голосом. — Терпишь. Для тебя это парадокс, м? Ты ещё не полностью открыл для себя… Аппетит. — Доктор смотрит в лицо Уиллу довольно гипнотически, и тот смотрит в ответ со вспышкой вызова, прежде чем, казалось, теряет самообладание и первым отводит взгляд. — То, что ты сказал ранее. О «симметрии» в том, чтобы оставить его в музее. Думаю, ты недооценил: и дело не только в этом.       — Да? — бесцветным голосом, что и раньше.       — Ты расположил его на костях доисторического животного, — задумчиво. — Зверя. Что-то первобытное; близкое к природе. Поступая так, ты преобразил его — и также себя. Нет, не отстраняйся, — чувствуя, что Уилл вздрогнул. — Эндрю вернулся в своё истинное состояние — звериное и дикое. Ты, с другой стороны… — Делает паузу, затем медленно, оценивающе проводит пальцем по предплечью Уилла. — Ты учишься приспосабливаться и развиваться: становиться. Ты превращаешься в более чистую и аутентичную версию самого себя. Ты также становишься более бесстрашными, ибо то, чего ты достиг за последние несколько дней, потребовало экстраординарного уровня смелости, чтобы добиться успеха. Итак, это ещё одна трансформация: застенчивый, замкнутый следователь становится окровавленным нарушителем закона. Разве я не говорил тебе, что ты алхимик? И вот, это доказано, как я и предсказывал — видишь, как ты превратил базовые элементы в более чистые?       — Говоришь так, словно восхищаешься этим, — Уилл натянуто говорит.       — Да, я восхищён этим. Я восхищён всеми способностями человека. — Ганнибал снова проводит пальцем по его руке, после слабо улыбается. — Также в выборе и последствиях нашего выбора. Точно так же, как ты и исчезновение шофёра — столкнувшись с определенным набором обстоятельств и посоветовавшись со своими самыми сокровенными инстинктами, чтобы отреагировать соответствующим образом. Мне нравится пытаться понять твою реакцию, Уилл, и мне нравится исследовать, как она отражает мою собственную. Возможно, тебе будет трудно в это поверить, но иногда мне кажется, что я могу лучше понять себя, понимая тебя. — Уилл бросает на него быстрый взгляд, но в конце концов не отвечает и вместо этого возвращается к созерцанию огня. — Нечего сказать? — в голосе звучит скорее любопытство, чем раздражение. — Полагаю, я не могу винить тебя. Это беспокоит тебя, да? Эта близость. Беспокойство о том, что может произойти, когда начнёшь видеть в другом человеке так много от себя, что больше не способен отрицать свою связь с ним. Это мучительно, не так ли, Уилл — не только из-за уязвимости, которую это вызывает, но и из-за соблазнов. Потому что что мешает тебе использовать близость как подсказку, позволяющую твоему Тёмному Отражению проявиться? Как ты и Потрошитель, даже если это было всего лишь на очень короткое время. Ваша связь с ним освободила тебя; не в последнюю очередь потому, что это дало возможность прибегнуть к тому виду правосудия, который был невозможен никакими другими средствами.       Уилл пожимает плечами, на мгновение снова выглядя загнанным и поражённым, и Лектер теперь очень тихо вздыхает, затем кладёт руку ему на плечо.       — Посмотри на себя, — более мягким голосом. — Ты так глубоко чувствуешь себя неуютно в собственной коже — всё время борешься за ту версию себя, которую ты так отчаянно хочешь видеть настоящей. Как будто тебя заставляют маскироваться, верно? Эта твоя кожа… — Он лениво проводит рукой вверх по плечу Уилла, по воротнику и по краю челюсти. — Временами это так стесняет тебя — как плохо сшитый костюм. Я тебе сочувствую, Уилл; но также знаю, как притворяться тем, кем ты не являешься. Но ты должен понимать, что всё дело в связи. Можно быть одному, не чувствуя себя одиноким, но думаю, что ты борешься и с этим, потому как не можешь найти связь с самим собой. Ты не можешь примирить близость и одиночество, ведь ты так сильно не любишь себя.       Уилл наконец поднимает глаза и ловит взгляд Ганнибала.       — А что насчёт тебя? — тем же тихим голосом.       — Моё одиночество проистекает из разных причин; главная из них заключается в том, что однажды я потерял что-то очень ценное для меня и знаю, что никогда не смогу это вернуть.       — Тогда ты такой же одинокий, как и я, и мы оба одиноки друг без друга.       — И сочетающий в себе наши артистические натуры, — беспечно замечает. — Знаешь, это напоминает мне о разговоре, что был у нас много месяцев назад после твоей стычки с тем наркоторговцем. Я процитировал наблюдение Ницше о том, что «Тот, кто сражается с чудовищами, должен следить за тем, чтобы самому не стать чудовищем; и когда ты слишком долго смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя.» Помнишь? Мы договорились, что ты можешь оставить представление о своих монстрах при себе и оценить их замысел, не становясь ими. Мы также согласились, что нет такого морального безобразия, которое в умелых руках не могло бы приобрести эстетические свойства красоты.       — Да, помню, сохраняй свой артистизм и сопротивляйся бездне.       — Вот именно. Следовательно, монстру не хватает артистизма; точно так же, как и Скульптору. И конкретные монстры, которых ты преследуешь, всегда в конечном итоге уничтожаются тем, что они есть. Я полон решимости — всегда был полон решимости — что ты не будешь уничтожен таким же образом. Добрый или Злой Уилл… Это не независимые силы. Например, создание самоощущения; это рассматривалось бы как абсолютное место борьбы между добром и злом, однако идентичность — не просто процесс воспитания различных моральных устоев: это репрезентация искусства.       Уилл молча кивает, внезапно выглядя измученным, после, наконец, отходит в сторону, пока не оказывается достаточно близко, чтобы положить голову Ганнибалу на плечо.       — Я понял, когда на самом деле захотел его убить, — говорит с явной грустью, — когда мы уезжали и я увидел тебя в ФБР; в тот момент наши глаза встретились. Я не мог вынести, когда ты думал, что я по своей воле вернулся к нему.       Ганнибал вздыхает, после наклоняется и целует любовника в лоб.       — Никогда бы не подумал.       — Но то, что тот д-р Холл рассказал о гормонах после течки…       — Я бы никогда так не подумал, — твёрдо повторив. — Ты окружён людьми, кто сводят тебя к твоей биологии — так получилось, что я не принадлежу к их числу. Хотя в этом отношении я должен сказать, что выдумка синдрома омега-стресса, когда тебя арестовали, была вдохновляющим шагом. С таким же успехом ты мог бы обратить предубеждение в свою пользу.       — Это была авантюра, но да, я был в отчаянии. — делает глубокий выдох, и когда снова заговаривает, так тихо, что Лектеру приходится наклониться, дабы расслышать его. — Хотя я не совсем притворялся. Я хотел тебя прямо тогда. Я хотел тебя так сильно.       — Я понимаю. Это взаимно.       — Нет, — раздражённо. — Ты же знаешь, что нет. Для альф нет реального эквивалента, когда они расстаются со своими омегами.       Ганнибал улыбается этому, и ловко заправляет прядь волос Уилла за ухо.       — Значит, ты о себе? Моя омега.       — Нет.       Сказано таким упрямым тоном, что старший рассмеялся, после притянул Уилла ближе к себе, чтобы он мог снова поцеловать его в лоб.       — Возможно, у альф нет такой определенной физической реакции, но эмоциональное воздействие разлуки не менее сильно. Могу заверить тебя, я был так же озабочен твоим отсутствием, как и ты моим.       Шатен тоже слегка улыбается, показывая, что ему приятно, затем расслабляется ещё немного, пока полностью не опирается на Ганнибала и не позволяет ему нести весь свой вес.       — Я даже представить не могу, что вернусь к работе после всего, как это будет… М-да. Будет довольно плохо. Клеймо позора провисит на мне долгое время. Возможно, навсегда.       — Да. Боюсь, что, возможно, ты прав.       — Полагаю, Джек был не так уж плох. По крайней мере, он делал, что мог. И Сименс, из всех людей, в конечном итоге помог— абсолютно последний человек, от которого я ожидал.       — О да, помню: тот странный юрист.       — Джек отправил его в участок, дабы ускорить моё освобождение, как только будет раскрыто новое убийство Потрошителя. Честно говоря, он был довольно хорош; конфетку что ли съел. Некоторое время назад он повёл себя глупо из-за меня, и я думаю, что он до сих пор смущён. Или его способ показать, что он более компетентен, чем казался на первый взгляд.       — Что значит — он свалял дурака из-за тебя? — Ганнибал резко спрашивает.       — Забудь, — также резко отвечает Уилл. — Я сам разобрался.       — Он домогался до тебя?       — Я сказал, что уже разобрался.       — Он все ещё работает с тобой, не так ли? — добавляет Ганнибал после зловещей паузы. — В том же офисе?       — Боже, да забудь уже, не можешь? И не смей ничего ему говорить.       — В этом конкретном пункте есть лазейка, — с мрачной улыбкой. — Если я пообещаю ничего ему не говорить, у меня все равно останется возможность делать с ним всё, что захочу.       — Не посмеешь. Он не беспокоил меня уже несколько месяцев. Кроме того, он совершенно безобиден.       — Никто никогда не бывает полностью безобидным, он явно навязывался тебе — и даже если перестал, тот факт, что он вообще рискнул, подразумевает прискорбное отсутствие границ. — Ждёт несколько секунд, очевидно, размышляя над последствиями, затем медленно переводит взгляд в сторону Уилла, прежде чем снова начать улыбаться. — Знаешь, меня заинтриговывает мысль о том, что многие твои коллеги также могли бы охарактеризовать тебя как безобидного: ты окружён людьми, кои заинтересованы только в том, чтобы увидеть в тебе лёгкость, и настолько ослеплены этим, что совершенно не замечают темноты. — Уилл издаёт нетерпеливый звук, и доктор протягивает руку, затем мягко берет его за подбородок, всё время пробегая глазами по его лицу, будто пытаясь рассмотреть его под как можно более точным углом. — Свет и тьма… — задумчиво повторяет он. — Я всегда описываю тебе твои внутренние противоречия, а ты никогда не хочешь слушать. Не то чтобы это действительно имело значение, полагаю. Двойственность процветает вполне комфортно, независимо от того, признается она или нет; точно так же, как мотылёк охотится при лунном свете, а бабочки — днём.       На этот раз Грэм вообще не утруждает себя ответом. Он просто отворачивает лицо, дабы закатить глаза в сторону Ганнибала, который откидывает правую руку назад, и это заставляет Уилла слегка скорбно улыбнуться, после слегка смягчиться и придвинуться поближе, чтобы снова положить голову на плечо. Ганнибал прислоняется, больше ничего не говоря, и Уилл некоторое время наслаждается комфортом дружеской тишины, прежде чем закрыть глаза и позволить себе медленно уплыть. В центре его мыслей то же самое, что и обычно — последние несколько секунд с Эндрю и чувство неизбежности того, что тёмная сторона взяла верх — и хотя это то, что он пересматривал бесчисленное количество раз за последние несколько дней, грубая мощь всё ещё не угасла. При воспоминании он чувствует, как его пульс начинает учащаться из сочувствия к своему прежнему «я»: то, как он думал, что «я собираюсь убить тебя», спокойная отстранённость этого, прилив крови, сердцебиение и холодная окончательность осознания того, что другого выхода нет; что ничего другого не осталось. Как это должно было быть быстро и эффективно — кожа к коже, странно интимно — стирая ограничения физической дистанции и ментальной отстранённости, и сохраняя контроль даже в экстазе от его потери. Праведный, непокорный, благоухающий алхимией преображения… И всё это сделано его собственными голыми руками.       При виде такого Уилла, кто теперь слегка шевелится на плече Ганнибала, память даёт новый укол и побуждает его начать мысленно просматривать полицейские отчёты и фотографии Чесапикского Потрошителя. В его сознании они обёрнуты в рваную ленту с места преступления, которая развевалась в пустом воздухе, и если он сосредоточится, то обнаружит, что на удивление легко пережить их снова: все те первоначальные впечатления и инстинкты, повествование, возникшее из каждого «шедевра», яркий и жизнерадостный, вырванный из-под сухих машинописных и ксерокопированных страниц, словно готическая трагедия «Гран Гиньоль», разыгранная только для Уилла — единственного, кто способен видеть. За исключением того, что Ганнибал, конечно, кажется, тоже способен: сидит так близко, прислонив голову к локонам, и готов в любой момент заглянуть ему в лицо своим нервирующее восхищённым взглядом, чтобы он мог начать выстраивать всю философию и цель Уилла из ничего, кроме проблесков выражения или определенного тона голоса, подобно археологу, кропотливо собирающему доисторическое существо из нескольких фрагментов кости. «Эти твои руки. В них столько свирепости, не правда ли? Всего этого можно достичь голыми руками… Тебя окружают люди, кои заинтересованы только в том, чтобы увидеть в тебе лёгкость, и становятся настолько ослеплёнными ею, что совершенно упускают темноту».       «Свет и тьма», туманно думает Уилл. Хотя, конечно, всё не так просто, не так ли? Этого никогда не было. Здесь гораздо больше, чем просто свет и тьма в гостиничном номере с Эндрю, или безмолвное пространство Музея естественной истории, или дом Ганнибала у камина глубокой ночью. Есть провокации и подстрекательства, есть инстинкт, есть сопереживание и воображение, а есть собственные голые руки и то, что нужно с ними сделать, потому как больше некому сделать это за вас. Вот Эндрю — человек настолько плохой, что убивать его было приятно, — и вот то, как колотится сердце, как приливает кровь, и как всё кажется черным в лунном свете. Есть версия Уилла, кто сидит в офисе Джека Кроуфорда или читает серьёзные лекции стажёрам, застенчиво кивает и неохотно улыбается, после поправляет очки указательным пальцем. А ещё есть искажённая версия, Тёмное Отражение; та, которую, кажется, способен полностью понять только Ганнибал. Уилл представляет, как сейчас поднимает глаза и видит, что он стоит в тени у двери, худой и настороженный, с окровавленным лицом и изодранными, запёкшимися от крови руками. Преследуемое «я» Уилла: горящий родным огнём и подпитываемый естественной страстью, чей дух полностью реализован, чьи добродетели и пороки полностью принадлежат ему, и который не стыдится и бесстрашен и не уступает никому.       «Как будто я слишком наелся», думает Уилл с внезапным приливом паники. И это, по крайней мере, правда: ведь он такой. Всё равно что бороться за то, дабы удержать двух разных людей: одного слишком правильного и другого слишком неправильного, одну прожитую жизнь и одну, о которой только думают, — целый концерт противоречий. Словно Отражение находится здесь прямо сейчас, тоже глядя в огонь; полная противоположность, и в то же время в точности похожая, выжидающее своего часа и затаившееся в засаде. Он одновременно симметрия и противник — тёмное зеркальное отражение — и идея его существования, доведённая до логического завершения, несомненно, означает, что Грэму суждено сломаться… Резко, прямо посередине.       При мысли Уилл крепко зажмуривает глаза, пытаясь подавить прилив страха и утешить себя тем, что на самом деле это ничего не значит; он просто устал и чрезмерно эмоционален и поэтому воспринимает всё слишком буквально. Кроме того, не похоже, что в дихотомии есть что-то неправильное. Конечно, важнее то, как этим управляют, а не сам факт его существования; просто пример установления гармонии и совпадения между отдельными импульсами и сопротивления иерархии, точно так же как аналогия Ганнибала с мотыльками. И разве это в любом случае не неизбежно — даже необходимо? Мир нуждается в разделениях и оппозициях, как и Уилл. В конце концов, радость не могла бы существовать без печали, точно так же как истина не может существовать без лжи. Нет страсти без апатии, нет знания без невежества, нет удовольствия без боли. Как свет является частью тьмы, а творение нуждается в разрушении. И как смерть является условием жизни.       Уилл уже не уверен, как долго он был погружен в собственные мысли, но, должно быть, прошло какое-то время, потому что камин почти догорел, а в комнате холодно и сумрачно.       — Уилл? — голос очень бархатный и мягкий в темноте. — Куда ты ушёл? Вернись ко мне.       Он водит ладонью вверх-вниз по спине Уилла, будто кто-то разглаживает кусок материи, и тот несколько раз моргает и заставляет себя сосредоточиться на прикосновении как средстве заземления и стабилизации. Затем он обращает пристальное внимание на дыхание: один вдох и один выдох (естественное противодействие) и напоминает себе, что теперь в безопасности и не из-за чего так мучиться. В любом случае, у него даже нет физической или умственной энергии, необходимой для такого самоанализа. Не сейчас. Никогда. «Я не могу», думает Уилл, «я не могу, я не могу». И вот — он не делает этого, говорит себе, что всё в его воображении. Просто призрачный импульс, ложно созданный в напряжении момента, и не более реальный или продолжительный, чем мерцающие образы, которые кружатся в огне.       Откуда-то из темноты Уилл постепенно осознает, что старший повторяет его имя. Тон настолько нежный и ободряющий, что кажется, это приглашение ему ответить, хотя даже когда он молчит, Ганнибал не выглядит раздражённым и просто отодвигается, пока не садится прямо позади Уилла, затем мягко притягивает его к своей груди, обнимая одной рукой за талию, а другой — за грудь, удерживает. Посреди такого большого внутреннего хаоса это ощущение чрезвычайно успокаивает, и Уилл слегка вздыхает, затем кладёт лицо на плечо.       — Останься со мной. — отрезав, — пожалуйста. Останься со мной сегодня.       — Ты знаешь, что я останусь. Как ты вообще можешь просить?       — Потому что… Потому что после всего, что случилось… После того, что я сделал…       Ганнибал слегка прижимает пальцы ко рту Уилла, показывая, что в дальнейших самобичеваниях нет необходимости, и легонько целует его в скулу, добавляя притворно серьёзно:       — Я останусь, но при одном условии: я хочу, чтобы ты отнёсся ко мне с пониманием и разрешил отнести тебя наверх.       Этого достаточно, чтобы рассмешить Уилла, прежде чем он ткнётся лбом в руку доктора.       — Нет, ни за что. Ты можешь отвести меня наверх за руку, — максимум, что я разрешу.       — Я так и подозревал, полагаю, я должен винить только себя за то, что спросил. Не то чтобы это была полностью моя вина; похоже, то, что ты так долго был вдали, пробудило все мои худшие инстинкты альфы.       — О, дорогой д-р Лектер, вы так смущены.       — Да, верно, — говорит Ганнибал, кто, похоже, тоже вот-вот рассмеётся. — Я больше заслуживаю жалости, чем презрения. И всё же, как мне не хватало тебя, Уилл Грэм, — у тебя талант давать почувствовать своё отсутствие.       — Неужели?       — Мхм.       Уилл ещё раз слегка улыбается, затем осторожно кладёт свою кисть на руку Ганнибала.       — Но я вернулся.       — Да, — возвращая давление. — И, если бы ты этого не сделал, я бы пришёл и забрал тебя. Не забывай об этом, Уилл. Я никогда не сомневался, что ты сможешь справиться с ситуацией самостоятельно… Но, если бы что-то пошло не так, я бы приехал и забрал тебя.       — Как? Ты не знал, где я.       Ганнибал делает небольшую паузу, затем гладит агента по щеке.       — Я бы как-нибудь нашёл тебя, — тихо, — неважно, сколько времени это заняло и насколько трудным оказалось. Я бы искал тебя всю жизнь, если бы это было необходимо; и, если бы поиски оказались фатальными, я бы позаботился о том, чтобы поискать тебя в следующей жизни и найти там. Неважно, сколько жизней или отрезков времени, или разных версий нас самих… Я всё равно всегда найду тебя.       Уилл замирает в объятиях Ганнибала, и когда он, наконец, снова заговаривает, в его голосе слышны нотки эмоций.              — Как ты можешь так говорить после всего, что я сделал?       — Очень легко.       — Но, когда ты узнаешь об этой части меня? Эта тёмная, уродливая часть…       — Её тоже, — Ганнибал отвечает просто. — Хочу узнать её получше — я хочу, чтобы ты показал её.       — Нет, — с заметной дрожью.       Ганнибал замолкает на несколько мгновений, медленно проводит губами по подбородку Уилла, вверх по скуле, затем вдоль края уха.       — Да.       — Я не… Ты о чём сейчас вообще?       Лектер ненадолго утыкается лицом в шею, полностью отпускает его и поднимается на ноги. В тлеющих остатках костра его лицо кажется смутно инфернальным — сплошь впадины и острые углы, — и пока Уилл наблюдает, он протягивает руку и говорит:       — Ты мне доверяешь?       — Доверять тебе касательно…?       На этот раз собеседник вообще не отвечает, только слабо улыбается, прежде чем опустить руку, чтобы погладить Уилла по щеке. Тот молча смотрит на него, несколько секунд выглядя крайне настороженным и уязвимым, и Ганнибал ждёт, наблюдая за всеми проблесками выражения лица, которые показывают, что агент явно пытается найти лучший способ ответить.       — Ты догадываешься? — снова спрашивает он тем же низким голосом. — Возможно, и нет. Но, по крайней мере, хотел бы выяснить?       Он проводит большим пальцем по нижней губе Уилла, после отпускает его лицо и ещё раз протягивает руку, приглашая следовать за ним. И Уилл, после короткого колебания, наконец протягивает руку — и сжимает чужую.