Браслет прядей вокруг кости моя

      Ганнибал, откровенно говоря, вцепился в руку любовника, пока они поднимаются; Он столь уверен и непоколебим в ночной темноте, что граничит с болью и собственничеством, что это вызвало бы бурную реакцию агента в обычной ситуации, но сейчас всё ощущается странно успокаивающим. Прошло около часа, но электричества так и нет, потому густая темнота наполнила собой и немыми силуэтами каждый угол, и только лунный свет иногда озаряет комнаты. Кажется, что дом заполнен незнакомцами, человеческим фигурами, призраками, которые исчезают, как только появляется свет, и воображение Уилла с готовностью придаёт им жутковатой и удушающий вид, напоминая, насколько на самом деле непривычна полная темнота.       «Вот как, должно быть, чувствуешь себя слепым», думает он: мрак там, где раньше был свет, и ничего, кроме полосы тусклых теней, когда мир исчезает, и глаза больше не могут воспринимать реальность. Единственное, что неизменно — ощущение чужой руки, тёплой и мягкой кожи рядом с выступами костей и кольцом мышц, плоть и кровь среди всех призраков.       Как только они оказываются на лестничной площадке, Ганнибал останавливается на несколько секунд, и Уилл слышит слабый шелест дыхания, прежде чем чья-то рука протягивается, чтобы обхватить его грудь, и мужчина пользуется кратковременной слепотой Уилла, чтобы выполнить свою предыдущую угрозу поднять его. Хотя внезапность нервирует и заставляет Грэма вздрагивать, самой нелепости удаётся разрядить напряжение, и после кратковременного оцепенения он обнаруживает, что разражается взрывом смеха, за которым следуют разнообразные вздохи типа «Боже, это так глупо — прекрати, маньяк». Доктор слегка ухмыляется, но отказывается подчиняться, вместо этого зарываясь лицом в локоны и полностью игнорируя его сопротивление, открывая пинком дверь спальни, чтобы перенести его внутрь и уложить на кровать.       — Идиот, — говорит Уилл, приземляясь.       — Мелюзга. Нет, не двигайся, — добавляет, когда Уилл пытается встать. Наклонившись, он кладёт руку ему на лоб и мягко, но уверенно толкает обратно. — Я хочу тебя здесь. — Уилл делает вид, что собирается подыграть, затем ждёт, пока Ганнибал повернётся, и снова быстро садится. — Ты уже не подчиняешься мне, верно? — раздаётся голос старшего, нежный и насмешливый откуда-то из глубин темноты. — Какой же ты бунтарь. Не знаю, почему я утруждаю себя расспросами о чем-либо.       Уилл тоже слегка ухмыляется, вглядываясь в тень, бесполезно напрягая зрение, пытаясь понять, что происходит.       — Где ты? — спрашивает он, когда понимает, что борьба безуспешна. — Что ты делаешь?       — Свечи, — лаконично. — Не знаю, как долго продлится отключение, моя шалость требует небольшого освещения.       Его голос звучит бестелесно, будто темнота поглотила его, и Уилл пережидает тишину с растущим нетерпением, прежде чем раздаётся чирканье спичек и Ганнибал, наконец, снова появляется из мрака: каким-то образом ему удаётся казаться ещё выше, чем обычно, и он несёт кованый железный канделябр, многочисленные руки которого извиваются и мерцают в полумраке, как множество черных змей.       — Боже, ты серьёзно? — пытаясь не рассмеяться. — Как готично с твоей стороны. Ты похож на дворецкого в одном из фильмов ужасов 50-х.       — Правда? — намеренно держит свечи под лицом, дабы тени падали вверх и придавали ему преувеличенно жуткий вид. — Но тогда какую роль это дало бы тебе?       Уилл, кто не имеет ни малейшего представления, закатывает глаза в молчаливом упрёке за то, что тот был таким мелодраматичным, и Ганнибал слабо улыбается в ответ, после поставив свечи на прикроватный столик. С этого ракурса пламя делает его лицо не от мира сего — сплошь неровные впадины и неестественные перекосы — и он смотрит на агента сверху-вниз с непроницаемым выражением, кажется, несколько минут, внезапно снова оживает и бросается к нему. Уилл наполовину видит саму атаку и пытается откатиться в сторону, но каким-то образом Лектер оказывается быстрее: наносит удар неестественно резко, как змея или богомол, так что он может аккуратно забраться на парня сверху, а затем зафиксировать его запястья над головой.       — Эй! — резко окликает Уилл, нервничая. — Что, черт, ты делаешь?       — Как ты думаешь, что?       — Ну, не, — огрызается, неохотно признавая, что точно не знает ответа на вопрос. — Мне не нравится; мне не нравится, когда меня удерживают.       — Почему? — пленитель слегка ослабляет хватку, но не отпускает, и Уилл сердито смотрит на него, но не предпринимает серьёзных попыток сопротивляться. — Это заставляет тебя чувствовать, что ты не контролируешь ситуацию?       — Да.       — Беспомощным?       — Очевидно, а сам как думаешь? А теперь слезай.       Ганнибал медленно улыбается, затем, наконец, отпускает запястья и обхватывает ладонями его лицо. Его пальцы, скользящие по подбородку и скулам Уилла, кажутся странно нежными, несмотря на твёрдость прикосновения.       — Ты сейчас выбит из колеи, не так ли? — мягко. — Скажи мне почему.       — Потому что не знаю, что здесь происходит, — признается с ноткой раздражения в голосе. — Твои слова… Я не знаю, что ты собираешься делать.       Ганнибал просто кивает, словно ожидал подобного ответа, перемещает свой вес, чтобы дать Уиллу больше места, прежде чем наклониться и поцеловать его в шею.       — Я чувствую твой пульс, — его голос такой мягкий и томный, что кажется почти таким же ласкающим, как его губы. — Как он скачет. Трепещет, как птица в клетке.       — Враки.       — Но это так, любимый, — начав тереться зубами о челюсть Уилла. Хотя это не больно, тот всё равно неловко ёрзает от этого ощущения, и Ганнибал нежно облизывает кожу в знак извинения, а затем немедленно делает это снова, жёстче, чем раньше. — То, что ты сказал мне раньше; когда ты сказал, что доверяешь. Это ли ты имел в виду?       Грэм громко вздыхает, надеясь, что это звучит скорее нетерпеливо, чем нервно, затем грубо вырывает руки. Ганнибал позволяет ему сделать это, выглядя довольно очарованным демонстрацией сопротивления, и Уилл хватает его за плечи, затем тянет вниз, дабы получить нужный рычаг, чтобы прижать их бедра друг к другу. Он прекрасно понимает, что вопрос задуман как многозначительный, и в какой-то момент даже возникает смутное ощущение, что он качает головой, но, несмотря на это, раздаётся ответ, безошибочно громкий и твёрдый:       — Да.       Ганнибал низко вздыхает, когда слышит его, затем прижимается губами ко лбу Уилла, одновременно поднимая ноги, пока одно из бёдер не упрётся в чужой пах. У Уилла тут же перехватывает дыхание, и старший снова улыбается, обхватывая его таз обеими руками и начиная раскачивать их.       — Вот и всё, — говорит он, когда Уилл начинает подбирать свой собственный ритм. — Хороший мальчик, прекрасно.       — М, да, — тихо.       Он прикусывает нижнюю губу, бесстыдно прижимаясь к твёрдому, как железо, бедру Ганнибала, слегка всхлипывает, когда чувствует, как чья-то рука гладит его по лицу, после снова вернётся к горлу.       — Почему у тебя так учащается пульс, Уилл? — тем же мягким голосом, что и раньше. — Потому, что ты боишься… Ты думаешь, я причиню тебе боль?       — Нет, — Лектер быстро выдвигает ногу дальше, и любовник издаёт сдавленный стон, его глаза закрываются. — В любом случае, я… Ах. Я бы тебе не позволил.       — Нет? — бормочет, проведя пальцем по нижней губе Уилла. — Ты действительно думаешь, что сможешь остановить меня?       — Конечно, — яростно.       — Но как ты это сделаешь, любовь моя? Я намного сильнее тебя.       — Мне всё равно.       — Хм-м-м, действительно ли?       — Нет. Боже, Ганнибал, это так приятно.       — Предполагается, что это должно быть приятно, — отвечает необычайно нежным тоном. Несколько секунд он молча смотрит на Уилла, как зачарованный, затем снова берётся за его бёдра, чтобы раскачать их сильнее. — Так получилось, что я согласен с тобой, — добавляет с таким уровнем искренности, что Уилл зашёл слишком далеко, чтобы обращать на это должное внимание. — Есть очень мало людей, о которых я бы сказал то же самое, но ты, несомненно, один из них. Не то чтобы это имело значение, конечно, ведь у меня нет намерения причинять тебе вред.       К этому времени Уилл довольно отчаянно трётся о бедро мужчины и, кажется, почти не слушает — только снова сосредотачивается, чтобы издать громкий стон разочарования, когда Ганнибал отстраняется, и он обнаруживает, что вонзается в пустой воздух.       — Я знаю, мне жаль, но на этот раз я хочу, чтобы ты был терпелив.       Он снова ненадолго замолкает, все с тем же неразборчивым выражением лица, что по большей части скрытого в тени, после без всякого предупреждения хватает Уилла за руки и рывком поднимает его на ноги.       — Боже, что теперь? — раздражённо открывая глаза. — Ты что, ничего не знаешь о достижении оргазма? Я думал, ты доктор.       Он грубо высвобождает свои руки, и Ганнибал про себя улыбается знакомому проявлению бунта, в то же время про себя поражаясь тому, насколько безмерно очаровательными всегда бывают вспышки гнева Уилла несмотря на то, что в ком-либо другом это было бы невыносимо уродливо. Он решает позволить любовнику несколько мгновений дуться, просто чтобы насладиться зрелищем, затем, наконец, наклоняется вперёд и ловким щелчком расстёгивает несколько верхних пуговиц его рубашки. У Уилла в ответ резко перехватывает дыхание, и Лектер целует его в подбородок и шепчет его имя, после медленно проводит рукой по обнажённой коже.       — Ты же знаешь, мне нравится видеть тебя в моей одежде. Я хочу, чтобы ты носил её чаще.       — Неужели? — с явным скептицизмом.       — Да.       Уилл неловко переминается с ноги на ногу, явно смущённый.       — Я имею в виду, я думаю… Я мог бы… Если хочешь.       — Мне действительно хочется. Я хочу, чтобы все видели, кому ты принадлежишь. — Уилл открывает рот, будто хочет с этим поспорить, но, похоже, на полпути передумывает и снова закрывает его. — Вообще-то, не принимай завтра душ, — проводя руками по бёдрам с безошибочно собственническим видом. — Я хочу, чтобы ты был пропитан моими феромонами: пах так, как пахну я. — Уилл вздыхает, забыв о прежнем раздражении, и выгибает спину, явно готовясь наброситься на собеседника и повалить его, после злостно шипит, когда чувствует, что его во второй раз хватают за запястья. — Нет, не двигайся, — сжимая и ослабляя хватку, чтобы подчеркнуть каждое слово. — Пока нет, mylimasis. Сначала я хочу, чтобы ты кое-что сделал.       — Что? — сердито. — Лучше, чтобы это не заняло много времени, я предупреждаю тебя сейчас. И, ради Бога, раздевайся.       — Такой нетерпеливый, — Ганнибал парирует с иной медленной улыбкой. Он поднимает запястья Уилла к лицу и целует их тыльную сторону, после начинает неторопливо расстёгивать свою рубашку одной рукой, продолжая крепко сжимать Уилла другой. — Подозреваю, что тебе это не понравится, но я хочу, чтобы ты, по крайней мере, обдумал то, что я собираюсь предложить. Имей в виду также, что я не собираюсь заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. Меня не интересует принуждение. Я просто хочу… Убедить.       — Ну и что? — огрызается Уилл, чье хрупкое терпение явно подходит к концу. — Чего ты хочешь?       Любовник снова улыбается и продолжает расстёгивать рубашку — точно и методично, как человек, у которого в запасе всё время мира, — а затем, когда кажется, что он вообще не собирается отвечать, резко вскидывает голову и смотрит таким пристальным взглядом, что сильно нервирует.       — Скажи мне, Уилл, — чётко выговаривая каждый слог. — Ты помнишь, что я говорил тебе раньше о контроле?       Уилл, кто даже отдалённо не ожидал ничего подобного, слегка отшатывается и проводит языком по губам, нервно подёргивая глазами, когда он использует свою точную эйдетическую память, чтобы вспомнить разговор: «То, как твоё стремление к близости угрожает твоему самоконтролю, и как ты жаждешь отдаться восторгу от его потери. Экстаз от этого — потакание всем своим самым тёмным желаниям». Эти ассоциации чрезвычайно тревожат, и он громко сглатывает, а затем даёт легчайший намёк на кивок.       — Хорошо, — теперь смотрит на Уилла пристальнее, чем раньше. — Ибо это то, чего я хочу. Каждый раз, когда мы были вот так вместе, ты боролся за то, чтобы сохранить контроль. В течение следующих нескольких часов… — Снова делает паузу, после медленно обводит взглядом лицо Уилла. —…я хочу, чтобы ты полностью отдал весь свой контроль мне.       Уилл несколько раз моргает, словно не может до конца осознать услышанное, затем автоматически напрягается и отстраняется.       — Нет, — режет. — Ты что, серьёзно?       — Совершенно.       — Ты хочешь… Чего? Чтобы я был ведомым¹ тобой?       — Не в том смысле, в каком ты думаешь, — отвечает с типичным спокойствием. — Я не хочу проявлять власть над тобой ради собственного удовольствия. Я просто хочу посмотреть, что произойдёт, когда ты готов отказаться от него — по крайней мере, временно. — Он бросает взгляд на лицо Уилла во второй раз, быстро оценивая смесь нежелания и неуверенности, протягивает руку и нежно обхватывает чужое лицо ладонями. — Поверь мне, я не заинтересован в том, чтобы угнетать тебя в стиле кого-то вроде Эндрю. Я всего лишь хочу ощутить слияние с тобой; и я не могу этого сделать, пока ты защищаешься.       При слове «слияние» у Грэма возникает вторая волна воспоминаний, только на этот раз о его собственных словах сразу после течки и о том, как он использовал точно такой же термин в записи в дневнике: «Я помню ощущение, что мы как будто слились воедино; как будто моё тело стало твоим телом. Как будто я был тобой, а ты был мной.… На короткий промежуток времени мы были уже не двумя людьми, а одним. Мы были двумя половинками одного целого, неразрывным атомом, и я больше не знал, где заканчиваюсь я и начинаешься ты».       Ганнибал, словно прочитав мысли, очень слабо улыбается и добавляет:              — И я хочу, чтобы мы сделали это, когда ты полностью осознаешь, что происходит. Не когда у тебя течка, а когда ты полностью остаёшься самим собой.              Уилл недовольно переминается с ноги на ногу, затем косится на терапевта из-под ресниц, несмотря на искушение, но все ещё, несомненно, настороженный. С одной стороны, это первый раз, когда у них будет полноценный секс, когда у Грэма не течка, и мысль о том, что от него ожидают стереотипно пассивной роли омеги, в принципе глубоко непривлекательна. С другой стороны, кажется, что это сделало бы Ганнибала счастливым, и это само по себе доставляет определенное удовлетворение. Кроме того, в этом ведь нет никакого вреда (не так ли?).       — Всего на несколько часов? — осторожно спрашивает он. — Не всё время?       — Всего на несколько часов. Возможно, меньше.       Уилл кивает, затем замолкает, раздражённо покусывая нижнюю губу, явно обдумывая всё.       — Ну… Разок можно, думаю, просто попробовать, — добавляет голосом, который заметно твёрже: — Но ты обязан остановиться, если я попрошу тебя. Я серьёзно, Ганнибал: ты должен немедленно прекратить.       — Конечно, — его голос звучит невероятно спокойно; уравновешенный и собранный, как кусок мрамора, в то время как шатен чувствует себя таким же бурным и неукротимым, как волна, дико бьющаяся о скалу. «Всё хорошо», мысленно говорит ему Уилл. «Оставайся таким — ты должен быть спокоен за нас обоих». Ганнибал медленно пробегает глазами по его лицу, будто классифицирует, затем добавляет: — Ты хочешь, чтобы я дал тебе стоп-слово?       Уилл снова колеблется.       — Нет.       — Нет, — одобрительно. — Я и не думал, что ты согласишься. Не то чтобы в этом была необходимость: я не собираюсь бить тебя или душить — ничего такого, что могло бы причинить какой-либо ущерб. На самом деле это не что иное, как шанс для тебя на некоторое время забыть о своих мыслях и вернуться в своё тело.       — Хорошо, — даже когда говорит, мальчик чувствует первые слабые признаки беспокойства и намеренно заставляет свой голос звучать легкомысленно, пытаясь скрыть это. — Только не слишком привыкай. Это не то, что я собираюсь позволять на регулярной основе.       Лектер опускает голову в знак согласия, и Уилл кивает в ответ, скрепляя сделку, после тасует руки на коленях нервным постукивающим жестом, как крупье, тасующий карты. Единственное, что он понимает в игре на доминирование, — это витиевато-чрезмерный стиль, который так любят в дешёвых фильмах и музыкальных клипах, — хлысты, кляпы-шары и черная кожа с шипами, — и невозможно представить, что таким кричащим предметам найдётся место в изысканном окружении Ганнибала. Хотя даже если бы они там были, в глубине души он знает, что на самом деле его беспокоит подозрение, что весь этот сценарий имеет гораздо меньше общего с физическим ограничением, чем с психологической капитуляцией.       Ганнибал всегда обладал поистине пугающей способностью проникать в чьи-то головы всего через несколько минут разговора с ними, и хотя Уилл знает, что с ним это уже делали несколько раз, мысль о том, что это произойдёт, в ещё большей степени выбивает его из колеи, чем он хочет признать. Затем он ненадолго вспоминает просьбу Ганнибала показать ему тёмную сторону Уилла и чувствует новый приступ беспокойства, прежде чем успокоить себя, что, конечно, это было всего лишь гипотетически и не имеет никакого отношения к текущей ситуации. Тем не менее, если отбросить подозрения, этого все равно недостаточно, чтобы заставить его захотеть уйти — этого далеко не достаточно.       Довольно неловко откашлявшись, он добавляет:       — Хорошо. Итак. Что ты хочешь, чтобы я сделал?       — Только то, что я тебе скажу, — и ничего не говорить, пока я не задам тебе прямой вопрос. — Когда он делает паузу, его губы растягиваются в слабой улыбке. — Я намерен наговориться за нас обоих.       — Ага, — сухо отвечает. — Держу пари, что да.       Ганнибал ловит взгляд агента, и слабая улыбка становится шире в знак признания общей шутки, прежде чем с ним происходит заметная перемена, и его лицо слегка подрагивает, затем полностью закроется. Это довольно нервирующее зрелище — вся мимика складывается в пустую маску, — пока выражение лица наконец не становится совершенно непроницаемым, и он откидывается на пятки, чтобы пристально рассмотреть Уилла под разными углами, не говоря ни слова.       На самом деле, молчаливый пристальный взгляд растягивается до такой степени, что становится неудобно, и Уилл изо всех сил старается не ёрзать под его тяжестью, пока Ганнибал не говорит очень спокойно, будто запоздалая мысль:              — Раздевайся. И не торопись.       Уилл уже хочет спросить, началось ли это мероприятие (что бы это ни было) официально, но подозревает, что это испортит атмосферу. Не то чтобы в этом есть много смысла, потому как он предполагает, что это должно сработать; хотя такое ощущение, что все началось без него, и теперь он изо всех сил пытается наверстать упущенное, как будто входишь в фильм на полпути и не уверен, как следовать сценарию. Поколебавшись несколько секунд, он снова откашливается, затем начинает смущённо расстёгивать рубашку Ганнибала, единственное, что на нем сейчас надето.       Это достаточно простая задача, но почему-то кажется намного сложнее, чем следовало бы, словно пуговицы стали слишком большими для отверстий, и, похоже, это приводит к множеству ненужных возни и неловкости, прежде чем он, наконец, может позволить ей соскользнуть с его плеч на кровать. Затем он наполовину ожидает, что Лектер прикажет ему сложить вещь — и изо всех сил пытается решить, собирается ли он подчиниться или нет (он этого не делает), — прежде чем понимает, что Ганнибалу явно наплевать на судьбу одежды и вместо этого он наблюдает за ним с таким откровенным одобрением, что чувствует, как начинает краснеть.       Терапевт одаривает его иной медленной улыбкой, которая каким-то образом получается гораздо более выразительной, чем любая другая, аккуратно сбрасывает с себя одежду, ни разу не отведя глаз от лица Уилла и без малейшего намёка на смущение или застенчивость. «Ты самодовольный старый ублюдок», — думает Уилл со смесью зависти и нежности и слегка подпрыгивает, когда голос Лектера снова прорезает темноту и говорит:              — Вытяни руки.       — Зачем? — Грэм уже забыл, что ему не положено говорить, пока к нему не обратятся. Любовник приподнимает бровь, Уилл хмурится и снова замолкает, опустив взгляд и заметив, что Ганнибал извлёк свой галстук из кучи одежды и начал вертеть его в руках, как змею. — О.       По общему признанию, не то чтобы он не должен был ожидать этого, но почему-то это до сих пор не приходило ему в голову, и Грэм автоматически складывает руки на коленях, будто пытается защитить их от любого неправильного использования. Ганнибал с интересом наблюдает за движениями рук, затем нежно проводит пальцем по краю галстука, словно тот живое существо, и Уилл невольно слегка вздрагивает, борясь с внезапным желанием объявить, что он больше не хочет играть.       На самом деле, он легко мог бы, если бы захотел, и он знает, что Лектер не будет принуждать его, но, несмотря на его назойливую оговорку, совместного притяжения интриги и возбуждения каким-то образом все ещё достаточно, чтобы помешать уйти. Ганнибал терпеливо ждёт, ничего больше не говоря, и Уилл бросает на него быстрый взгляд, делает паузу, запинается и, наконец, протягивает руки, как его просили.       — Хороший мальчик, — тихо.       Он обматывает галстук вокруг рук и запястий серией ловких взмахов, затем завязывает его сложной формы якорным узлом, так что тот не может пошевелить пальцами. Шёлк удивительно прохладный на фоне тепла его кожи и такой нежный, что кажется невозможным, чтобы он мог быть эффективной формой сдерживания. Тем не менее, когда он делает несколько осторожных рывков, становится ясно, что он не сможет освободиться сам.       — Знаешь, я всегда думал, что тебе подойдут свечи, — добавляет Ганнибал, кто снова очень внимательно наблюдает за жертвой. — И, похоже, я был совершенно прав. Это создаёт определенную атмосферу, да? Мы так далеки от современности, что можем оказаться почти в каком-нибудь архаичном и средневековом месте. Возможно, в часовне. — Снова медленно улыбается. — Или даже в подземелье.       Уилл открывает рот для ответа, но потом вспоминает, что ему нельзя говорить, и неохотно закрывает его снова. Он делает несколько глубоких вдохов в сознательном усилии насладиться интенсивностью момента и позволить беспокойству раствориться и желанию взять верх. Его тело явно на несколько этапов опережает его разум в этом отношении, и когда он сосредотачивается на своих ощущениях, то почти потрясён, осознав, насколько твёрдым и напрягающимся становится его член и что верхняя часть обоих бёдер уже скользкая, с блестящими следами от пота. Ганнибал опускает глаза вниз очень нарочито, дабы показать, что он полностью осознает оба факта, и Уилл слегка краснеет, колеблется, прежде чем сдвинуть колени так, чтобы их ноги были шире разведены в стороны.       У любовника перехватывает дыхание. Это слишком незаметно для большинства людей, но Уилл сразу же уловил это и испытывает вспышку триумфа от того, что, несмотря на бесстрастную внешность, Ганнибал явно не совсем контролирует себя, как кажется. В этом есть восхитительное ощущение силы, которое превосходит связанные руки и отсутствие дара речи, и теперь он намеренно позволяет своим ногам ещё больше раздвинуться, прежде чем поднять взгляд от того места, где его волосы спутались и падают ему на глаза, и одарить старшего довольно вызывающим взглядом. Ганнибал замечает жест и также слабо улыбается, как и раньше.       — Пленённый, — добавляет с чем-то вроде удовольствия. — Ты выглядишь так, словно тебя собираются принести в жертву. Это сработало бы в любом сценарии, м? Божественное наказание в часовне или смертная казнь в темнице. — Он наклоняется к Уиллу, будто собирается поцеловать его, но, похоже, передумывает и вместо этого поглаживает его нижнюю губу, чтобы побудить его открыть рот. Уилл немедленно подчиняется, жадно посасывая пальцы и всё это время бесцельно поглядывая на него из-под ресниц. — Это поставило бы меня в роль либо священника, либо тюремщика, — бормочет Ганнибал, убирая пальцы, чтобы он мог медленно, скользкими кругами обводить соски Уилла, одновременно поглаживая рукой его тазовую кость. — Как ты думаешь, что бы ты предпочёл, если бы тебе дали выбор?       Грэм издаёт низкий стон и откидывает голову. Теперь его член действительно болит, и когда терапевт целует его в горло, он издаёт непроизвольный скулёж, беспомощный и слегка униженный, поскольку чувствует, как его сводит спазмом от явного прилива спермы. Ганнибал одобрительно хмыкает, затем ждёт несколько секунд, прежде чем протянуть руку и слегка потянуть парня за волосы.       — Я задал тебе вопрос, Уилл.       — Ни то, ни другое, — огрызается, даже в полубреду не в силах удержаться от упрямства.       Губы палача кривятся при этих словах, словно он изо всех сил пытается не рассмеяться. Однако, когда он заговаривает снова, в его голосе звучит вся прежняя спокойная напряжённость и, кажется, сквозит нотка предвкушения, что практически тлеет.       — Ты лишаешься возможности выбирать? — задумчиво, — нужно быть либо безрассудным, либо бесстрашным, чтобы так просто отказаться от автономии. Итак, тогда скажи мне: кто же ты? — Уилл снова задыхается, закусывает губу, отчаянно пытаясь заглушить все эти скулящие звуки, от которых он начинает чувствовать себя неловко:       — И то, и другое.       — И то, и другое, — повторяет Ганнибал, кто на этот раз наконец улыбается. — Да, действительно. Какое великолепное ты создание, Уилл Грэм; смелый и отважный, но всё ещё преследуемый своим собственным представлением. Как я уже говорил раньше, ты воплотил наблюдение о том, что «За каждой изысканной вещью, которая существовала, было что-то трагическое». Но какая ещё большая трагедия, если ты так и не реализовал свой потенциал в полной мере и был обречён чахнуть и пропадать даром. Это был бы и мой выбор, не так ли — если бы любой из этих сценариев был правдой. Мне пришлось бы сделать выбор: пожертвовать тобой или спасти.       На несколько секунд он снова замолкает, излучая тщательно сдержанный контроль и с тем же непроницаемым выражением лица, затем медленно наклоняется вперёд и проводит губами по краю подбородка Уилла.       — Это пришло бы мне в голову мгновенно, не так ли? — говорит он, и это звучит скорее, как утверждение, чем вопрос. — Среди всех жертвоприношений ты бы сразу выделялся. «Эта красивая маленькая жертва отличается от других», — говорил бы я себе. «В нем есть что-то особенное». — Скользя ладонями по рёбрам Уилла, он, наконец, обхватывает его за талию и потирает большими пальцами впадины между обеими тазовыми костями. — Ты чувствуешь себя таким хрупким — будто я могу сломать тебя пополам. Но ты не стал бы умолять, верно? Не то что другие. Твои сверстники умоляли бы, а ты просто смотрел бы на меня с тем отчуждённым, холодным вызовом, который тебе так идёт.       К этому моменту дыхание Уилла участилось, и доктор снова делает паузу, чтобы полюбоваться тем, как его грудная клетка пульсирует в собственном ритме, и как его бледная кожа светится, как слоновая кость, в свете свечей с тонкой капелькой пота.       — У меня была бы задача подготовить тебя к принесению в жертву? — тихо. — Определить, куда войдёт нож. Тут, я думаю: прямо в сердце. Как оно бьётся. — С деликатной точностью он прижимает два пальца к груди Уилла, другой рукой придерживая его голову, чтобы не дать ему отстраниться. — Хотя ты все равно не стал бы умолять, не так ли; даже тогда. Ты бы просто пялился на меня так же пристально, как сегодня. Ты бы знал, что я очарован тобой и что ты можешь использовать это в своих интересах; ты бы воспользовался обаянием и использовал его против меня. Ключевой вопрос, конечно, в том, позволю я тебе или нет. Как ты думаешь, позволю? Как ты думаешь, у тебя получится?       Уилл со смешком втягивает воздух, затем кладёт голову на плечо Ганнибала.       — Да.       — Да, — томно повторяет старший, прислоняясь головой к Уиллу и легонько целуя его в висок. — Несомненно, да: я бы поймал твой взгляд, и одного твоего взгляда было бы достаточно. Я бы немедленно приказал всем остальным покинуть комнату, чтобы мы могли остаться наедине. Конечно, уходя, они бы удивились; все подозрительные, смущённые и что-то бормочущие себе под нос — все удивляются, как тебе удалось спровоцировать такое нарушение протокола. Это было бы неудобно для меня, м? Моё сострадание преодолено твоей харизмой, и ты все это время был таким хитрым и находчивым. Я знаю, что ты попытался бы соблазнить меня заняться с тобой любовью вместо того, чтобы убивать. — Снова наклоняясь, он очень легко царапает зубами горло Уилла. — Как ты думаешь, ты смог бы это сделать?       Уилл слегка дрожит под его руками, поворачивается, чтобы найти его рот для глубокого поцелуя: сплошные языки, зубы и горячее прерывистое дыхание.       — Да, — говорит, когда наконец отстраняется.              — Ты уверен в себе, не так ли?       — Конечно.       На лице собеседника появляется та же слабая улыбка, когда он полностью отпускает Уилла, а затем откидывается на пятки.       — Тогда продолжай, — Уилл колеблется, неуверенный, есть ли у него разрешение двигаться. — Покажи мне свою лучшую попытку. И у тебя пять минут, прежде чем я приму решение, потому советую вам приложить к этому некоторые усилия.       Уилл, кто не нуждается в дальнейшем поощрении, глубоко вздыхает, опускается на колени, как проситель, дабы роскошно провести языком по члену Ганнибала. То, как он твердеет у него во рту, заставляет его чувствовать себя немного диким, и он сосёт и обхватывает головку голодными поцелуями с открытым ртом, прежде чем медленно отклониться, максимально раскрыв рот, а затем бессмысленно смотрит вверх, дабы любовник мог видеть, как его член вытягивается вдоль языка Уилла. У Ганнибала тут же перехватывает дыхание, и младший несколько секунд смотрит в глаза, после снова наклоняет голову, пытаясь проглотить его на всю длину.       На этот раз Ганнибал действительно задыхается, и звук от этого становится ещё громче, сам Уилл едва осознает, как его начинает тошнить, поскольку его рот растягивается и наполняется до предела в попытке заставить жертву снова мурлыкать. Отсутствие возможности пользоваться руками делает это неловким, и он так лихорадочно возбуждён, что подозревает, что вкладывает в игру гораздо больше энтузиазма, чем техники. Но Ганнибал, кажется, не возражает и одобрительно вздыхает, запуская пальцы в кудри и мягко, но решительно наклоняя его голову для того, чтобы врезаться глубже.       — Ты прекрасно выглядишь, когда делаешь это, — восхищённо. — Ты знаешь, как пользоваться своим ртом, не так ли? На самом деле, однажды я, пожалуй, попробую наполнить его узлом; тебе бы этого хотелось? — Уилл издаёт низкий стон в ответ и начинает двигать головой быстрее. — Это «да, любимый?» — мурлычет Ганнибал, потирая большим пальцем челюсть Уилла, чтобы он мог почувствовать, как она скользит по его члену. — Это определенно звучит как «да». — Тот вздрагивает, тихо стонет и отстраняется на несколько секунд, прижимаясь лбом к животу Ганнибала, когда тот делает несколько прерывистых вдохов. — Уилл, — тихо. — mylimasis.       Он нежно заправляет несколько выбившихся прядей волос за ухо, гладит его по щеке, хотя, как только Уилл собирается начать все сначала, мужчина сам делает глубокий вдох и неохотно отталкивает его. Уилл выглядит смущённым из-за того, что его прервали (затем слегка обиженным), и Ганнибал снова улыбается и велит ему вытереть лицо.       — Нет, — когда Уилл пытается использовать руки. — Не так.       Парень бессмысленно вздыхает, и высовывает свой маленький розовый язык, чтобы деликатно слизать следы предэякулята и слюну со своего рта и подбородка. Его губы красиво припухли от всего этого трения, и у Лектера невольно перехватывает дыхание при виде.       — Ты более чем ответил на мой вопрос, — медленно проводя пальцем по скуле шатена. — Но если ты хочешь, чтобы я занялся с тобой любовью, то, боюсь, на этом нам нужно остановиться.       Уилл колеблется, довольно застенчиво кивает, прежде чем снова опуститься на колени в ожидании дальнейших инструкций. На этот раз он выглядит необычайно послушным и готовым угодить, и хотя Ганнибал знает, что его природная непокорность не позволит ему оставаться в таком состоянии гораздо дольше, зрелище настолько привлекательное, что он не может удержаться от того, чтобы притянуть Уилла к себе, грубо прижаться губами и клацнуть зубами, после поднять его, будто он вообще ничего не весит, и снова положить на постель лицом вниз.       То, как связаны его руки, заставляет его выглядеть невероятно уязвимым, и тот факт, что он все ещё позволяет это, не сопротивляясь, подразумевает уровень доверчивости, который — хотя, объективно говоря, крайне опрометчивый — поражает Ганнибала в тот момент как почти невыносимо трогательный. Человеческие тела такие хрупкие, их так легко растерзать… В этом есть некая дикая грация; как быстро, просто и красиво в них можно проникнуть и разорвать на части. И нет никаких сомнений, что Уилл понимает это — так же хорошо, как и сам Ганнибал. Он благоговейно ложится на спину младшего на несколько секунд, дабы почувствовать, как маленькое тело дрожит под ним, и насладиться теплом его влажной кожи, такой мягкой по сравнению с напряженными мышцами под ней, затем отстраняется и проводит ладонью по позвоночнику.       — У тебя так хорошо получается, — мягко. — Теперь выгни спину для меня.       Уилл издаёт красивый хриплый стон и немедленно подчиняется, так что его ноги раздвигаются. Движение очень плавное и грациозное — классическое для омеги — и его сочетание беззащитности и приглашения выявляет в Ганнибале что-то такое, что, как он знает, ради Уилла чрезвычайно важно подавлять. На самом деле, он ведёт себя настолько нехарактерно послушно, что Ганнибал подозревает, что это вовсе не естественная реакция, а искусно сконструированное действие, которое Грэм использует намеренно, дабы манипулировать определенным эффектом. Возможно, это то, что он практиковал в прошлом на другом альфе; и мысль о том, что к его омеге кто-то другой прикасается подобным образом, немедленно вызывает в Лектеру яростную волну ревности, что заставляет его собственнически обхватить рукой шею Уилла сзади, мягко, но сильно сжимая, а затем потирая большим пальцем железы, которые покрывают связующие рецепторы. Уилл наклоняет голову, чтобы дать ему лучший доступ, и Ганнибал в награду гладит его по волосам, затем скользит рукой вниз по позвоночнику, чтобы помассировать насквозь мокрую дырочку, восхищаясь тем, какой раскрасневшейся и красивой она выглядит под его пальцами, когда мышцы сжимаются в ожидании давления.       — Ты хочешь этого, не так ли? — бормочет Ганнибал, начиная увеличивать скорость. — Ты такой отзывчивый, Уилл. Так настроен на меня — идеально. Они должны войти очень легко. Как ты думаешь, не попробовать ли нам? — Уилл отчаянно кивает, и мужчина проводит серию дразнящих поглаживаний подушечками двух пальцев, деликатно исследуя, перемещает руку, чтобы использовать большой палец для медленных круговых движений. — Возможно, и нет, — добавляет слегка садистски. — Я не уверен, что ты готов. Ты все ещё столь узок, просто здесь… И здесь. Ты тоже это чувствуешь? — Взглянув вниз, он видит, как член Уилла становится твёрже и твёрже с каждым прикосновением, и он вздыхает от удовольствия при виде и раздвигает ноги Уилла ещё шире, меняя положение так, чтобы он сел между ними и у него не было возможности снова сомкнуть их. — Такой тугой. Возможно, тебе нужно немного дольше.       Агент нетерпеливо дёргает головой, явно собираясь заговорить, и Ганнибал ловко вытягивает свободную руку и зажимает чужой рот. Ответный укус маленьких острых зубов показывает, что Уилл борется с искушением укусить его, и Лектер снова улыбается милой свирепости его мальчика, прежде чем ослабить давление пальцев, пока он вообще едва не касается Уилла.       Тот быстро закрывает лицо руками и издаёт звук, будто его пытают, и, несмотря на первоначальное желание наказать его, в этой грубой уязвимости есть что-то такое, что заставляет Ганнибала признать, что отчаявшийся и нуждающийся Уилл значительно менее привлекателен, чем блаженный и чувственный Уилл. Наклонившись, он нежно целует его тазовую кость, убирает руку ото рта, дабы раздвинуть его, а затем, без всякого предупреждения, пускает два пальца в тугой бархатистый жар его тела. Уилл немедленно вскрикивает, вздрагивает и полностью замирает.       — О, Боже, — бормочет он себе под нос. — Боже, о Боже.       — Взгляни, любовь моя, — с явным одобрением. — Они просто скользят. Ты, наверное, мог бы взять меня прямо сейчас, да? Полный узел. Ты мог бы прекрасно принять его сейчас… Тебе не нужна была бы дополнительная подготовка.       Уилл в отчаянии раздвигает ноги шире, в очередной раз забывая о предыдущей инструкции не говорить, если это не прямой вопрос.       — Пожалуйста, — выдыхает. — Я больше не могу. Я хочу, чтобы ты трахнул меня.       — Скоро, — отвечает тем же мягким голосом. — Позволь мне насладиться тобой ещё немного.       — Нет… Боже, мне это нужно...       — Терпение, — старший продолжает двигать пальцами в том же медленном ритме, с наслаждением наблюдая, как Уилл нетерпеливо тянется к ним по всей длине с серией красивых хриплых стонов. — Вот и всё, — ободряюще. — Позволь себе наслаждаться этим. Просто расслабься и… Отпусти.       Говоря, он заставляет свою руку замереть на несколько секунд, прежде чем постепенно начать двигать ею снова; сначала очень медленно, но, наконец, набирая скорость, пока Уилл не начинает задыхаться от неумолимого темпа и неистово вращать бёдрами, чтобы трахнуть себя пальцами доктора.       — Хороший мальчик, — восхищённо говорит Ганнибал. — Тебе нравится, не так ли?       — Боже, да, мне нравится, мне действительно нравится.       — Я знаю, могу сказать. Хотя и не так сильно, как я, могу тебе обещать. Ты чувствуешь себя невероятно, Уилл. Ты сам не можешь этого понять, но это одна из причин, по которой омеги так ценятся. У вас изысканная анатомия. То, как вы цепляетесь за нас, когда мы внутри; как вы способны показать нам, как сильно хотите этого, даже не произнося ни слова. — Он нежно проводит ладонью свободной руки вверх и вниз по бёдрам Уилла, где они начинают дрожать и покрываются свежим следом от пота. — Посмотри, как ты возбуждён. Это тот тип вещей, который делает альф совершенно беспомощными: у нас может быть определенный уровень власти снаружи, но, когда мы видим вас такими, мы становимся полными рабами для вас. Мы бы упали к вашим ногам и боготворили вас; мы бы сделали все, что бы вы ни потребовали. И все из-за этого: этого прекрасного маленького отверстия у вас между ног.       Теперь Уилл издаёт звуки, которых Ганнибал не слышал, если не считать того, что у него течка: очень настойчивые и низкие, перемежающиеся хриплыми тихими стонами и вскриками. Очевидно, это заставляет его чувствовать себя неловко, и когда он пытается заглушить их, уткнувшись лицом в руку, Ганнибал протягивает руку и дёргает его за волосы.       — Нет, я хочу услышать тебя. Я хочу тебя всего; неужели ты до сих пор этого не понял? Я хочу слышать тебя, видеть тебя, чувствовать тебя… — Говоря это, он снова поглаживает бедра Уилла, затем медленно раздвигает их шире. — Я тоже хочу попробовать тебя на вкус. Тебе понравится, возлюбленный, я обещаю. Ты позволишь мне?       Не дожидаясь ответа, он опускает голову и начинает ласкать вход Уилла языком, чередуя лёгкие дразнящие движения и томные пощипывания, после использует кончик, чтобы начать открывать его. Все тело Уилла мгновенно напрягается, и он слышит, как тот выдыхает «О, Ганнибал, о, о бля-ть», что-то вроде скандирования, его глаза расширяются от того, насколько это лихорадочно интенсивно, и он судорожно глотает воздух. Называемый мурлыкает и осыпает грязными, скользкими от слюны поцелуями его бедра, обводя большим пальцем сфинктер, прежде чем сузить язык, чтобы снова проникнуть кончиком.       Уилл почти кричит, и на мгновение ему кажется, что он чувствует улыбку любовника на своей коже, прежде чем его широко раздвигают обеими руками, чтобы Ганнибал мог есть его; страстно и чувственно, как будто Уилл — что-то вкусное, чем он не может насытиться. Это невероятное ощущение — такое блаженное и постыдное — когда язык Ганнибала такой влажный, тёплый и толстый, скользит внутри и…       — О, мой Бог, — беспомощно говорит Уилл.       Теперь его член растекается по всему одеялу непрерывным потоком смазки, и в течение нескольких безумных секунд он чувствует, что становится всё плотнее, и думает, что на самом деле может кончить под языком Ганнибала, когда его бедра дёргаются в срочной, бесполезной попытке надавить туда, где ему это нужно. На самом деле, потребность в оргазме непреодолима, и до него доходит, что главная причина, по которой у него связаны руки, заключается в том, что он не может прикоснуться к себе. Теоретически это кажется невероятно ручным по сравнению с тем типом игры в доминирование, которого он ожидал, но на практике разочарованный дискомфорт становится почти невыносимым.       Теперь Уилл слепо протягивает руки, отчаянно пытаясь за что-нибудь ухватиться, и терапевт берет их в свои и нежно поглаживает костяшки пальцев, после, наконец, выпрямляется и отстраняется. Шатен пользуется паузой, дабы сделать несколько прерывистых вдохов, подёргиваясь и содрогаясь от интенсивности, затем быстро издаёт громкий стон, когда чувствует, как в него вонзается палец, за которым следует дразнящее поглаживание большим пальцем по краю.       — Я не могу… — он пытается сказать, всхлипывает и прикусывает губу, чувствуя, как язык скользит по натянутой коже там, где его пальцы сжимают Уилла ножницами. — Черт. О черт. Пожалуйста… Я не могу кончить вот так.       — Да, можешь, возлюбленный, — отвечает со сверхъестественным спокойствием. — Потому что я хочу, чтобы ты это сделал; а тебе нравится доставлять мне удовольствие, верно? — Опускаясь, он проводит ладонью по животу Уилла, там, где оно пропитано спермой до оргазма. — Посмотри. У тебя и так все хорошо получается.       — Боже, я не…       — Ну, если ты действительно не можешь, тогда… Ты не можешь. В таком случае, боюсь, ты останешься неудовлетворенными. — Уилл издаёт низкий сердитый звук глубоко в горле, на несколько секунд, кажется, полностью теряет контроль и начинает заламывать руки в отчаянной попытке освободиться. — Прекрати, — тем же спокойным голосом. — Если ослушаешься, мне придётся привязать тебя к кровати. — Схватив парня сзади за шею, слегка сжимает её. — Возможно, мне следует это сделать. Тебе бы этого хотелось? Похоже, мне бы и самому понравилось — чувствовать тебя распростёртым передо мной, уязвимым и беспомощным.       Уилл шипит в ответ, демонстративно высвобождает голову и откатывается за пределы досягаемости. Его негодование чрезвычайно очевидно, и Ганнибал позволяет себе ещё раз про себя улыбнуться тому, как красиво и дерзко это выглядит, прежде чем откинуться на пятки и посадить жертву к себе на колени. Сейчас он выглядит довольно маниакально — раскрасневшийся и растрёпанный, с дико блестящими глазами, — и когда Лектер хватает его за талию, чтобы остановить, покачивая их бёдрами вместе, он издаёт звук, похожий на рычание.       — Нет, — мучитель снова улыбается, поднимает руку и прижимает её ко рту Уилла. — Помни о нашем соглашении. — Тот смотрит на Ганнибала поверх кончиков пальцев, но, наконец, кивает и замирает. — Хороший мальчик, — убирая руку. — Я знаю, тебе трудно. У тебя всё так хорошо. Скажи мне, как ты себя сейчас чувствуешь?       Уилл моргает довольно неуверенно, будто пьян.       — Я не уверен, — его голос звучит хрипло из-за того, что он задыхался. — Я думаю, беззащитно. Как будто… Будто я не могу себя защитить.       — Действительно, — втайне восхищённый таким замечательным уровнем честности. — Потому как ты не можешь контролировать себя; если бы ты мог, ты бы не оказался в такой ситуации. Ты хочешь защитить себя от самого себя, но не можешь.       — Нет, — собеседник не может сдержать лёгкой дрожи в голосе.       На несколько секунд жёсткое выражение лица Ганнибала немного смягчается.       — Тогда я предлагаю тебе не пытаться. Ты так поражаешь своим несовершенством: прими силу, что даёт тебе твоя уязвимость. Я знаю, это тяжело, — добавляет он, видя, что Уилл качает головой. — Тебе это не нравится, да? Ты так усердно пытаешься скрыть это.       — Так что насчёт тебя? — спрашивает Грэм, прежде чем успевает остановить себя. — Что ты скрываешь?       Слабая улыбка Ганнибала начинает тускнеть, когда он протягивает руку, чтобы убрать влажные кудри с глаз.       — Ничего, — беспечно. — Я полностью обнажён. Я падаю к твоим ногам.       — Я тебе не верю, — огрызается. — Каждому есть что скрывать.       — Правда? — отвечает тем же мягким голосом. — Итак, как ты думаешь, что у меня, возлюбленный? Что-то особенное? Что я прячу, как и все остальные.       Наступает пауза тишины, в которой свечи оплывают по мере распространения теней, затем Уилл с ужасом слышит свой ответ:       — Думаю, ты скрываешь, кто ты на самом деле.       Темные глаза доктора теперь, кажется, светятся в полумраке, и Уилл громко сглатывает, затем смотрит в них, медленно застывая от шока, что он осмелился произнести такую запретную вещь вслух. Он не совсем уверен, какой реакции ожидает от Ганнибала: возможно, удивления или даже обиды; и все же каким-то образом полное отсутствие реакции нервирует больше, чем что-либо другое. И вот секунды тянутся, и тишина затягивается, пока Лектер продолжает пристально смотреть на него, прежде чем, наконец, ответить голосом таким же ровным и бесстрастным, как кусок мрамора:       — Кто я, любовь моя?       — Пока не знаю, — Уилл заикается. Он чувствует, что начинает паниковать, и все же слова продолжают литься, и он не знает, как остановиться. — Нет слов для того, кем я тебя считаю.       — Думаешь, возлюбленный? — мурлычет. — Или знаешь. Потому что ты знаешь, не так ли? Ты всегда знал. Ты просто не хочешь признавать.       На несколько безумных секунд у агента возникает мимолётное воспоминание о его записи в дневнике: «Я вижу тьму в тебе. Но даже более того: я вижу, как это отражает тьму во мне» и слегка вздрагивает, когда мужчина, словно прочитав его мысли, бормочет:       — Как ты думаешь, я когда-нибудь причинял людям боль?       Теперь Уилл действительно начинает паниковать, и всё же, Боже, о, Боже, всё кажется таким прекрасным. Более того, это кажется правильным. Он издаёт звук, который является отчасти замешательством, отчасти страданием, отчаянно пытаясь утонуть в физическом ощущении как передышке от того, что угрожает начать кричать внутри его черепа. Потому как Грэм почти видит это сейчас, боковым зрением: потеки крови с оттенком костей, изодранные черные перья, похожие на пятна смолы, крадущиеся и ползущие тени… Затем откуда-то издалека он слышит голос, говорящий «Да», и это звучит как его собственный голос, хотя он и не помнит, чтобы давал ему разрешение попытаться произнести невыразимое.       — Да. Как ты думаешь, я когда-нибудь убивал людей? — Уилл отвечает не сразу, и Ганнибал осторожно тянет его за ухо зубами и шепчет: — Правда?       Младший снова стонет, потому что кажется, что зубы Ганнибала время от времени давят на его кожу, хотя на самом деле его никто не кусает.       — Да.       — Да, — тем же низким голосом. — Ты измучил свой прекрасный разум, пытаясь оправдать это перед самим собой: что ты видишь во мне такого, что так сильно тебя очаровывает. Как тебе это удалось? Возможно, ты говорил себе, что это типично для альф, ведь мы должны быть жестокими. Так ли это? Утешал ли ты себя тем, что то, что привлекает тебя во мне, не является чем-то более исключительным, чем обычный набор альфа-черт? То, что есть во мне, находит ответное эхо в тебе. — В промежутке между приступами паники Уилл чувствует внезапный прилив гнева из-за безжалостности допроса и пытается вырваться, прежде чем чувствует успокаивающую руку на затылке. — Успокойся. Помни, о чем мы договорились. Или ты действительно хочешь, чтобы я остановился?       Слушатель стискивает зубы, качает головой, и Ганнибал снова гладит его по спине, после медленно притягивает ближе.       — Я понимаю, — говорит он. — Тебе трудно, да? Вот так отпустить — позволить мне снять с тебя все слои. Обещаю, однажды я отплачу тебе тем же, Уилл; однажды я позволю тебе увидеть меня таким же, каким я пытаюсь увидеть тебя сейчас. Полная близость… Даже если это причинит боль нам обоим. Потому что близость может быть болезненной, но я никогда не хочу быть для тебя незнакомцем; не хочу, чтобы во мне оставалась неизвестная часть. Разум, тело… — Он делает паузу, медленно проводит ладонями по спине Уилла. — Если бы во мне была часть, что была тебе неизвестна, я бы хотел вырезать её и вложить в твои руки. — Парень дрожит от этого прикосновения, и Ганнибал гладит его снова, ещё медленнее, затем зарывается лицом в изгиб его шеи и глубоко вдыхает, словно пытаясь вдохнуть его. — Тебя это беспокоит?       — Нет.       — Нет? Но ты дрожишь, возлюбленный, почему?       — Боже, сам как думаешь?       — Потому что ты ошеломлён, — Ганнибал спокойно отвечает. — Именно таким я и хотел тебя видеть. Все дело в твоём разуме, Уилл, даже несмотря на то, что тот так яростно протестуют. Ты такой проницательный и изобретательный — такой бесконечно умный — и все же твой интеллект покидает тебя, да? Инстинкт берет верх. Вся твоя автономия и самоопределение… Сейчас они бесполезны. И большую часть времени являются для тебя таким бременем; с таким же успехом можешь отдать их мне. Ты знаешь, что можешь доверять мне как подходящему опекуну. Тогда тебе вообще ничего не придётся делать, да? Все-что-тебе-нужно-будет-сделать-это-отпустить-себя.       — Боже, — бормочет Уилл. Он довольно отчаянно качает головой, наполовину обиженный, наполовину испуганный; две половины одного безумного целого. — Нет. Нет, я этого не хочу.       — И — вот ты где, — Грэм внутренне стонет от осознания того, что угодил прямиком в словесную ловушку, которая была расставлена для него. — Это не просто беспокойство, не так ли? — ласково. — Нет, ты сердишься на меня. Разве нет, Уилл? Тебя возмущает тот факт, что я могу заставить тебя чувствовать себя так. Твой прекрасный, склонный к саморазрушению характер: ты одновременно желаешь и требуешь. Здравый смысл и рассудок говорят «нет», но ты всё равно игнорируешь их и следуешь своим путём. Бросаясь вперёд… Теряешься в своём собственном лабиринте. — Терапевт начинает неторопливо посасывать синяк на его шее, не торопясь, словно наслаждаясь каждым ощущением, и Уилл снова стонет, а затем, наконец, поддаётся желанию выгнуться вперёд, прижимаясь к груди Ганнибала. — Невероятно увлекательно видеть, как ты это делаешь, — нежно прикусывая. — Почему ты так упорно сопротивляешься? Всегда такой дерзкий и непокорный, даже когда это противоречит твоим собственным интересам.       — А какой у меня есть выбор? — ладонь сжимает его шею, дабы удержать голову неподвижно, и он пытается высвободиться, прежде чем резко ахнуть, когда другая рука Ганнибала скользит вниз по его спине, чтобы ввести палец глубоко внутрь, за которым быстро следует второй. — Ах, — беспомощно. — приятно…       — Насколько?       — Чёрт, пожалуйста, не останавливайся. — похоже на то, что его пронзают насквозь, и это доставляет безумное удовольствие, заставляя извиваться на пальцах любовника, будто он сидит на них верхом. — Я думаю, что собираюсь… Боже. Ганнибал. Я думаю, что собираюсь кончить.       — Ты такой мокрый, — одобрительно. — Тебе это так нужно, м-м? Скоро, я обещаю. Я просто хочу кое-что напоследок. — Трётся лицом о шею Уилла — скулы, лоб, переносицу, — убирает пальцы почти до упора, затем снова вернуть их, когда парень стонет и падает ему на грудь. — Только одно, возлюбленный.       — Что? — Уилл задыхается, голос его звучит наполовину безумно. — Чего ты хочешь?       Теперь его член болит, и он отчаянно пытается потереться о мужчину для столь необходимого трения, зажмуривая глаза, слегка всхлипывая, когда чувствует мягкое прикосновение губ ко лбу.       — Одна простая вещь, — начав гладить локоны свободной рукой. — Я только хочу, чтобы ты сказал мне, почему ты разбил все зеркала в своём доме.       У Уилла, кажется, перехватывает дыхание, когда он выгибает спину под долгим скольжением пальцев.       — Потому что был в бреду.       — И?       — Я был на подавителях…       Ганнибал нежно дёргает кудри.       — Нет, назови мне настоящую причину.       — Боже, ты знаешь почему, — Уилл выдыхает, его голос звучит на грани срыва. — Из-за отражения. Из-за того, что, как мне показалось, я смог в нем увидеть.       — Хороший мальчик, — отпустив волосы, он проводит рукой по его груди, затем берёт его член и медленно потирает большим пальцем головку. — А где ещё ты его видел?       — Чёрт, этого недостаточно. — Уилл стонет, двигает бёдрами в серии судорожных движений, отчаянно гоняясь за ощущением. — Пожалуйста… Мне нужно…       Ганнибал слегка усиливает сжатие руки.       — Где же ещё?       — Лифт, работа, моя машина. Повсюду.       — Да, он преследовал тебя, не так ли? Скажи мне почему.       — Ты знаешь почему, — отвечает с чем-то вроде рычания.       — Ты прав, возлюбленный, — мягко. — Я знаю почему. Но я хочу услышать это от тебя. — Грэм снова стонет, упрямо качает головой, и Ганнибал ждёт немного, прежде чем то ли сочувствие, то ли нетерпение — Уилл уже не может сказать — заставляет его добавить: — Это потому, что он олицетворяет разрушительность в тебе, не так ли? Весь этот тёмный потенциал. Чего ты боишься больше всего.       — Да.       — Он убил Эндрю? — возобновляя мучительно медленные поглаживающие движения по члену. — Но ему этого недостаточно; он не удовлетворён. И ты боишься его и ненавидишь, но не можешь полностью изгнать его. Вот почему ты так полон отвращения? Почему тебе невыносимо даже смотреть на себя.       Закончив говорить, он целует Уилла в шею, и толкает его вперёд, пока тот не теряет равновесие и не опускается на простыни. Приземлившись, агент издаёт громкий стон разочарования, несколько мгновений лежит неподвижно, довольно тупо моргая и уставившись в потолок, пока восстанавливает дыхание, после начав отчаянную борьбу за освобождение рук, чтобы подрочить и получить разрядку, которой он так сильно жаждет.       Он настолько поглощён своими мыслями, что даже не задаётся вопросом, почему Ганнибал встал с кровати и начал тащить что-то по комнате в темноте; едва ли даже замечает, что он вообще двигался, пока тот снова не опускается на колени позади него и не поднимает его в вертикальное положение. И только тогда Уилл, наконец, поднимает голову и сталкивается с зрелищем, которое в эти несколько безумных мгновений кажется ему самой тревожащей вещью, которую он только мог увидеть: большим отдельно стоящим зеркалом.       — Нет! — рявкает Уилл, внезапно впадая в панику. — Я не могу. Нет. В отчаянии он отворачивает лицо, пытается высвободиться из объятий Ганнибала. — Я не хочу этого делать. Нет.       Лектер не заставляет поворачиваться к зеркалу, но и не отпускает его, касаясь губами задней части шеи Уилла, что наводит на размышления, но успокаивает.       — Я хочу, чтобы ты посмотрел на него, Уилл, — тихо. — Помнишь, что я все эти разы говорил тебе? Я хочу, чтобы ты посмотрел этой тьме в глаза. — Он ждёт ещё несколько секунд, поглаживая грудь и руки, пока тот, наконец, не замирает, целует его в шею. — Посмотри, любовь моя. И если ты действительно не можешь смотреть на него, тогда посмотри вместо этого на меня.       — Я не могу, — слабым голосом. — Нет.       И кажется, что он говорит искренне, хотя его взгляд непреодолимо тянет к зеркалу ещё до того, как слова слетают с его губ. Избегая собственного отражения, он сосредотачивается на отражении Ганнибала, отчаянно ища в нем какой-то смысл и стабильность, несмотря на то что его лицо неразличимо в тени, и все, что действительно ясно, — это блеск его глаз за плечом Уилла.       — Посмотри на него, — повторяет Ганнибал, и это звучит почти как заклинание. — Посмотри, какой он сильный — он спас тебе жизнь.       — Нет. Я не хочу.       — Но ты можешь смотреть на меня, да? — медленно проводит пальцами по скользкой дорожке, стекающей по бедру Уилла, поглаживая и лаская почти задумчиво, прежде чем отвести их назад и проникнуть глубоко в дрожащее тело. — Ты можешь терпеть чужую темноту. Почему не свою собственную?       Уилл беспомощно ахает и качает головой, в панике и неуверенности, но при этом сюрреалистически осознает, что повторяет «Пожалуйста, не… пожалуйста, не… пожалуйста», даже когда он наклоняется всем телом, пытаясь выдержать давление как можно глубже, ища резких поцелуев, оставляющих синяки и укусы. Кто точно знает почему? Уилл не знает. И вот он снова повторяет это между тихими испуганными звуками, которые тоже не может удержаться:       — Пожалуйста, пожалуйста, мне это нужно. Ты нужен мне.       Ганнибал целует Уилла в затылок, начинает ускорять движения рукой.       — Ты становишься таким тугим, — мягко. — Я чувствую это — то, как ты сжимаешь мои пальцы. Ты сейчас близко?       — Да, Боже… Так близко.       — Смотри. Я хочу видеть твоё лицо, когда это произойдёт.       — О чёрт.       — Ты хочешь, чтобы я был внутри тебя? — Ганнибал бормочет. — Это то, что тебе нужно?       Дыхание Уилла сбивается при этих словах, голова кружится, грудная клетка вздымается неестественно быстро, и его охватывает внезапное желание выдохнуть «Я люблю тебя», за исключением того, что он не может смириться с уязвимостью того, что он скажет это первым. Вместо этого проще торговать символикой — эмблемами и изображениями, что бы он сделал: «Я бы ждал тебя. Я бы боролся за тебя. Мне было бы больно за тебя. Я бы убил за тебя». Затем он поворачивает лицо, изгибаясь под все более болезненными углами, чтобы найти рот любовника, в то время как Ганнибал снова проводит другой рукой по груди; каждый раз дразняще скользя все ниже, пока его руки не останавливаются чуть выше талии, и Уилл издаёт низкий стон разочарования.       — Глубоко внутри тебя, это означало бы, что ты больше не принадлежишь полностью себе; просто на эти несколько мгновений ты бы принадлежал мне. Что на самом деле значит быть внутри кого-то другого, Уилл… Что, если бы я был в твоём разуме так же, как и в твоём теле? — Уилл, к настоящему времени почти лишённый дара речи, издает беспомощный стон; дыхание вырывается серией прерывистых вздохов, когда он откидывает голову на плечо Ганнибала. — Вот и все, — нежно. — У меня есть ты, возлюбленный. Я не позволю тебе упасть. — Говоря это, он берет свой член и трётся влажной головкой об Уилла, очень медленно и настойчиво. — Это то, чего ты хочешь?       — Да… Да.       — Да, — мурлычет Ганнибал. — Ты ведь так хорошо отнесёшься ко мне, правда? Мне будет доставлять истинное удовольствие просто наблюдать за тобой: чувствовать, как ты извиваешься подо мной, слышать звуки, которые ты издаёшь. Позволь мне услышать тебя прямо сейчас, Уилл; скажи мне, что ты этого хочешь.       — Да, хочу, — Уилл выдыхает, его голос хриплый и настойчивый. — Я хочу тебя.       Ганнибал издает низкий вздох и царапает зубами шею Уилла там, где, если бы они были соединены, остался бы след от укуса. Затем он обхватывает рукой грудь, чтобы удержать его в вертикальном положении, и начинает толкать свой член в тугое кольцо мышц, продвигаясь вперёд до тех пор, пока оно не уступит, и он не сможет погрузиться в тело Уилла на всю длину одним сильным толчком. Парень вскрикивает с шумом, который, как ему кажется, он никогда раньше не издавал — чем-то глубоким и инстинктивным, почти животным по своей интенсивности, — прежде чем глубокая волна удовольствия пробегает по нему, когда он вздрагивает, напрягается, а затем полностью замирает. Ганнибал бормочет что-то на иностранном языке и грубо оттягивает голову Уилла за волосы назад, пока не обнажается его горло.       — Да, — восторженно говорит он. — Вот оно.       — О, Боже, — выдыхает Грэм, и его голос звучит потрясённо, словно он не может до конца в это поверить. — Я собираюсь кончить. Ганнибал. Боже, я близко, слишк-м…       Он снова откидывает голову на плечо доктора, нереально осознавая, что они, кажется, дышат в унисон — дышат друг для друга, — когда его сердце бьётся о рёбра в такт каждому толчку, а грудь Ганнибала накрывает его спину тяжестью и теплом, от которых его нервы искрятся. Он чувствует, как это начинается с серии глубоких сокращений вокруг члена, и хотя он ещё не трогал себя, нет никаких сомнений, что этого будет достаточно.       — Господи, не останавливайся, — с трудом выдыхает он. — Просто трахни меня.       Ганнибал издает такой глубокий горловой звук, что почти рычит, и Уилл чувствует ещё одно царапанье зубов по своей шее, прежде чем доктор отстраняется, чтобы подхватить дрожащее тело обеими руками и уложить его на кровать с раздвинутыми ногами. Уилл выгибает спину, громко и бесстыдно постанывая, когда старший прижимается головкой члена к нему, затем настойчиво выкрикивает его имя, когда Ганнибал одной рукой сжимает его плечо, а другой бедро, а затем входит в него с такой силой, что руки Уилла ослабевают, и на несколько экстатических мгновений он полностью забывает обо всем, кроме того, как приятно. Он даже не уверен, как долго это длится, потому что время потеряло всякий нормальный смысл. Могут пройти секунды, или минуты, или даже часы, пока Ганнибал не войдёт глубоко одним сильным толчком, оставляя Уилла распростёртым поперёк, чувствующим себя скользким и влажным, и трахнутым широко открытым способом, который, возможно, должен казаться унизительным, но все же… Нет.       — О, — еле слышно произносит Уилл. — Это было… о Боже мой.       Главное, что он действительно осознает, это белизна — спектральный белый шум, заполняющий его голову, раскалённый добела жар в теле, белый свет, искрящийся перед глазами — и на несколько секунд он искренне боится, что может расплакаться от этого, и вынужден прикусить губу в попытке вернуть контроль. Его тело сейчас абсурдно сверхчувствительно, как будто с него сняли слой кожи, и он снова дрожит, когда чувствует, как два пальца скользят внутри него, прежде чем прижаться влажными и блестящими к его губам, когда Ганнибал шепчет:       — Открой рот, Уилл.       Тот издаёт тихий скулящий звук в ответ, охотно подчиняясь, чтобы слизать сперму Ганнибала с его пальцев, роскошно растягивается на спине, в то время как Лектер гладит его по лицу и повторяет его имя священным, благоговейным тоном, как будто это слова молитвы. Только постепенно до него доходит, что его не связали узлом, и несколько секунд он не может толком понять почему, пока не осознает, что это потому, что Ганнибал хочет, чтобы он был мобильным и его было легко двигать: в частности, чтобы он мог развязать запястья Уилла, а затем поднять его так, чтобы он оказался прямо перед зеркалом и больше не мог отвернуться.       Острый край скулы Ганнибала прижимается к его собственной, когда он опускается на колени позади Уилла и обхватывает его грудь руками, нежно беря его за руки, так что их пальцы переплетаются. Уилл молча смотрит на них сверху вниз, и именно тогда он вспоминает слова Ганнибала, сказанные ранее вечером: «когда ты слишком долго смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя» — и испытывает самое сильное из всех своих ощущений, что в этот момент интенсивной близости они добровольно падают в одну и ту же тёмную пропасть вместе: каждый обвит вокруг другого конечностями, кожей и дыханием, которые связаны навечно и фатально.       — Посмотри, Уилл, — бормочет Ганнибал, и теперь кажется, что его голос буквально звучит в голове Уилла. — Любимый, посмотри. Ты видишь? Ты понимаешь?       И вот — Уилл наконец-то смотрит. Свечи уже почти догорели, но, несмотря на тени и полумрак, он может ясно различить контуры своего лица: очень бледное и беспризорное, но все ещё светящееся тем безошибочным оттенком Тёмного Отражения… В то время как глаза Ганнибала за его плечом смотрят прямо в его глаза с точно таким же оттенком смертельно красивой черноты.       И именно тогда он слышит свой ответ тихим голосом, в котором нет и намёка на колебание:              — Да.       \\\       Следующий день начинается мрачно и пасмурно, с резким порывистым ветром, который постоянно угрожает новым выпадением снега, и болезненным небом, испещрённым рваными облаками, такими же бледно-серыми, как синяки. Погода действительно не из тех, что внушает большой оптимизм, и после нерешительной попытки выпить кофе Уилл бросает на неё один взгляд, затем заползает обратно в постель Ганнибала, прежде чем решительно свернуться в клубок и больше не вылезать.       — В какой-то момент тебе придётся подняться, или ты собираешься оставаться тут весь день?       Эта речь обращена к макушке Уилла, которая в данный момент является единственной видимой частью его тела. Через несколько секунд рука брюнета присоединяется к нему поверх одеяла и делает раздражённый прогоняющий жест в сторону Ганнибала. Тот улыбается, берет его за руку и проводит пальцем по костяшкам.       — Полагаю, это означает, что меня увольняют? — Уилл рычит что-то неразборчивое, и улыбка Ганнибала слегка расширяется. — Какой ты невероятно грубый.       Агент наконец вылезает из-под одеяла и несколько секунд смотрит на собеседника довольно по-совиному, прежде чем провести пальцами по лицу и нахмуриться поверх них.       — Как ты на меня смотришь, — добавляет с явным весельем. — Это заставило бы усмирить кусок гранита.       — Я устал. Уходи.       — Куда?       — Куда угодно, только не здесь. Используй воображение; я уверен, ты что-нибудь придумаешь.       — Значит, меня вышвыривают из моей собственной спальни?       — Похоже на то.       — Для меня это приятно, — сухо. — Признаю, это тоже не один из моих лучших моментов. По крайней мере, мне не нужно беспокоиться о том, что какие-нибудь альфы снова похитят тебя, да? Ты такой маленький ужас, что они просто вернут тебя обратно.       — Да, — Уилл говорит с мрачным удовлетворением. — Полагаю, я немного ужасен.       — Так и есть, — с притворной серьёзностью. — Но ты — мой ужас, так что на самом деле это не имеет значения.       — Фу, — Уилл закатывает глаза. — Это было ужасно. Сильно сентиментально? Считай, что тебе повезло, что я не обернулся и меня не стошнило на тебя.       — Согласен, — безмятежно. — Это было отвратительно. Как я и говорил раньше — видеть тебя в таком состоянии пробуждает мои самые постыдные инстинкты альфы. Я заслуживаю глубочайшей жалости.       Уилл слегка улыбается, затем снова трёт лицо, прежде чем стянуть с себя постельное белье, чтобы нащупать на полу вчерашнюю рубашку. Ганнибал наблюдает за его успехами со своей собственной улыбкой, и младший улыбается в ответ, садится и несколько секунд смотрит на свои руки, охваченный внезапным желанием какого-нибудь контакта, но неуверенный в том, как лучше попросить об этом. Если он честен с самим собой, ему кажется, что забраться к Ганнибалу на колени было бы предпочтительнее всего, но он не может заставить себя сделать что-то настолько унизительное и в конце концов довольствуется тем, что опускается на колени позади него, чтобы помассировать его плечи.       Предполагается, что омеги жаждут близости с альфами, так что, возможно, сила этого чувства не должна удивлять, но каким-то образом это все ещё так. Делал ли он когда-нибудь нечто подобное с Эндрю? Возможно, у него могло бы получиться… по крайней мере, в начале, когда он был ещё молод и глуп и пытался извлечь максимум пользы из ситуации. Несмотря на это, определенно никогда не было похоже на сейчас. Ганнибал благодарно откликается на прикосновение, и Уилл ощущает новую волну нежности и устраивается поудобнее, так что его ноги обхватывают терапевта с обеих сторон, и он может прислониться к груди Уилла.       — Из тебя вышел бы ужасный альфа, — нежно. — Просто ужасный.              — Вероятно.       — Чертовски властный.       Ганнибал издаёт забавный звук и опускает плечи, чтобы Уиллу было удобнее.       — В этом я нисколько не сомневаюсь.       — По крайней мере, электричество снова включили, — оттягивая воротник Лектера, чтобы потереть шею. — Такие отключения часто случаются?       — Не очень. Очевидно, неудобно, когда это всё-таки случается.       — Тебе следует обзавестись генератором.       — Наверное.       — Да? Я мог бы устроить тебе вечеринку, если хочешь.       — О да, — Ганнибал удовлетворённо говорит. — Это было бы идеально. Ты знаешь, как?       — Конечно, это просто. Ты и сам бы справился. — Уилл делает паузу, затем прижимается лбом к затылку. — Немного бесполезный, да?       — Похоже на то, — отвечает Ганнибал, которого, похоже, это нисколько не беспокоит. — Очевидно, я не так технически подкован, как ты.       — Мне нравится, как тебе удаётся заставить «технически мыслящего» звучать как оскорбление, — сжимая лопатку мужчины. — Полагаю, ты считаешь себя выше подобных вещей.       — Что натолкнуло тебя на эту идею? — невинно отвечает, что заставляет Уилла рассмеяться и снова похлопать его по плечу, прежде чем возобновить массаж по всей длине позвоночника. — Ты знаешь, что ещё чувствуешь напряжение. Даже больше, чем в прошлый раз.       — Ты, кажется, удивлён.       — Да. Я действительно не могу представить тебя на взводе. Ты всегда выглядишь так… Я не знаю. Таким спокойным. Будто тебя никогда ничто не беспокоит.       — И всё же твоё похищение было чрезвычайно напряженным, — элегантно изгибая шею. — Видишь, как обманчива внешность?       Уилл рассеянно хмыкает, наклоняет голову и делает вид, что сосредоточен на разминании лопаток, чтобы избежать необходимости отвечать. Пока все демонстрируется довольно убедительно, и он знает, что сам должен казаться относительно спокойным, но правда в том, что безумные откровения прошлой ночи начали мелькать у него в голове, и ему становится все труднее игнорировать их. Даже зеркало, кажется, подталкивает его к тому, чтобы он что–то сказал, стоя рядом, как третий человек в комнате, готовый описать то, что оно увидело, — но как он вообще мог начать обсуждать столь безумную и запретную тему?       Мысленно он сейчас пробует несколько вариантов («Итак, то, что мы делали прошлой ночью; это было немного странно? Немного напряженно? Хотя это была всего лишь своего рода ролевая игра, не так ли… ты на самом деле не имел в виду то, что сказал?»), но в конечном итоге отвергает их одно за другим, пока не вынужден признать, что, несмотря на то, что воспоминания витают в воздухе с их весомым, невысказанным подтекстом, у него все ещё нет реальной возможности упомянуть об этом. Он знает, что Ганнибал тоже не сделает этого, если его не попросить напрямую, и сам Уилл понимает, что, учитывая обстоятельства, он странным образом доволен тем, что вчерашняя сцена просто существует как нечто… произошедшее.       Что-то экстремальное, по общему признанию: потенциально даже что-то опасное, но в то же время то, чему повышенная осведомлённость и понимание друг друга могут позволить процветать дальше, когда придёт время. Лектер, будто думая о том же, откидывается, пока его голова не оказывается на плече Уилла, и жест достаточно задумчивый — и, следовательно, нехарактерный, — что тот не может не заметить его сразу.       — Привет, — мягко говорит он. — В чём дело?       — Ничего, — отвечает Ганнибал, глаза кого теперь закрыты. — Я просто рад, что ты здесь.       Уилл, удивлённый тем, насколько его тронуло простое заявление, замолкает на несколько секунд, наклоняется и убирает волосы со лба, чтобы он мог прижаться к ним губами.       — Аналогично, — тихо говорит он. Обычно мрачное лицо Ганнибала немедленно расплывается в улыбке, и Уилл тоже улыбается, проводит обеими ладонями по своим плечам и вниз по рукам. — Посмотри на себя, — с нежностью. — Ты совсем раскис.       — Хм-м-м, — Ганнибал отвечает, не открывая глаз. — Это потому, что я чувствую себя довольным. Как кошка.       — Вообще-то, ты выглядишь так, словно тебя ударили электрошоком.       Собеседник издаёт удивлённый звук.       — По крайней мере, нам не нужно беспокоиться о моей чрезмерной сентиментальности. На тебя всегда можно положиться в том, что ты проявишь немного реализма.       Уилл улыбается и снова целует старшего в лоб, осторожно приподнимает его, дабы продолжить массировать спину.       — Я решил пойти сегодня на работу, думал, не оставить ли это ещё немного, но я думаю, что лучше просто покончить с этим.       — Понятно. Первое знакомство всегда бывает самым тяжёлым.       — Ты все ещё хочешь, чтобы я надел одну из твоих рубашек? — Уилл небрежно спрашивает.       — Да, — кладя руку на бедро парня с безошибочно собственническим видом. — Очевидно, не та, в которой ты сейчас. Найди поглаженную.       Уилл пожимает плечами, затем случайно замечает своё отражение в зеркале и понимает, что Ганнибал тоже смотрит в него — и явно наблюдал за ним все это время.       — Жаль, что я не могу погладить лицо, — пытаясь быть легкомысленным, чтобы скрыть краткую вспышку неловкости. — Я выгляжу разбитым. Как семь оттенков дерьма. — Отражение Ганнибала блаженно улыбается. — Ты же знаешь, что в этом пункте ты должен мне противоречить, верно? — Слегка ущипнув доктора за плечи. — Это тот момент, когда ты должен прийти в ужас и воскликнуть: «Мой дорогой Уилл, о чем, черт, ты говоришь? Ты выглядишь чертовски сияющим».       — Я действительно мог бы сказать это, дражайший из Уиллов, — безмятежно. — Но я бы солгал.       — Ну и что? Ты всегда лжёшь. По крайней мере, это делает Джека счастливым, полагаю; даст ему повод отчитать меня за то, что я не связался с ним вчера. Он захочет знать, чем я занимался.       — И что ты собираешься ему сказать?       Уилл непроизвольно фыркает.       — Как ты думаешь? Правду? «Простите, что это вы сказали, Джек? Семь оттенков дерьма, сэр? Что ж, придвиньте стул и позвольте мне объяснить, как я провёл всю прошлую ночь, уклоняясь от ФБР, занимаясь безумным сексом с моим психиатром-связным.»       На это Ганнибал широко ухмыляется, закидывает руку за голову и запускает пальцы в локоны.       — Почему бы и нет? Я уверен, что если бы такой разговор действительно состоялся, то Джек построил бы его наилучшим образом. Он явно очень любит тебя и хочет защищать твои интересы, насколько может. — Он делает паузу, снова ухмыляется. — Как благонамеренный, хотя и довольно снисходительный дядюшка.       — Ну, если ты не против, я по-прежнему не планирую доверяться моему благонамеренному, но снисходительному дяде Джеку, — слегка вздрагивая при мысли. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал о нас. Это личное. И люди просто использовали бы это как предлог, чтобы сказать, что я использовал принадлежность, чтобы продвинуться вперёд. Конечно, ты всегда можешь довериться ему сам; он может решить, что тоже хочет быть твоим дядей.       — Это чрезвычайно заманчивое предложение, но нет. Ты можешь оставить его в своём полном распоряжении.       — Я не знаю, почему у тебя такой самодовольный голос. Он бы винил тебя так же сильно, как и меня, — он бы тоже захотел знать, почему ты ему не позвонил.       — Совершенно верно, — отвечает Ганнибал. — Я полагаю, он выстроил бы нас в шеренгу перед своим офисом и попытался бы прочитать нам лекцию одну за другой.       Уилл фыркает при виде Джека, искренне пытающегося (и эффектно проваливающегося) провернуть это дело.       — Так ты тоже планируешь прийти? — стараясь говорить небрежно.       — А хочешь? — Ганнибал спрашивает, также пытаясь интересоваться небрежно, потому как ему втайне нравится мысль о том, что он нужен Уиллу, и он не хочет афишировать сам факт. Тот смущённо пожимает плечами, и старший улыбается ему в зеркало, снова поворачивается, чтобы взять его за запястье. — Думаю, я истолкую это как «да», если хочешь, я мог бы отвезти нас обоих.       — Спасибо, — втайне благодарен за то, что ему предложили моральную поддержку, не стесняясь просить. — Было бы здорово. Вообще-то, мне нужно ввести тебя в курс нескольких дел, чтобы я мог сделать это по дороге.       — Например?       Уилл корчит слабую гримасу.        — Например, я наконец-то встретился с Мэтью Брауном — в больнице из всех возможных мест.       — О? — Ганнибал переспрашивает с явным интересом. — И каков твой вывод?       Уилл делает паузу, хмурится, медленно проигрывая сцену: странно подёргивающееся лицо и глаза, холодные и мёртвые, как у акулы.       — Я не знаю, Скульптор ли он, но с ним определенно что-то не так. Он тоже заметил тебя; он наблюдал, когда ты пришёл в гости.       — Завидует? — как обычно переходя прямо к делу.       — Да, что-то подобное. Это было так странно, будто он был … Я не знаю. Одержимый.       — Тобой?       — В значительной степени. И, как следствие, — тобой. Я хочу, чтобы ты был осторожен, Ганнибал; я беспокоюсь, что он может захотеть причинить тебе вред.       — Я всегда осторожен, — пренебрежительным тоном, который легко перевести как «Я бы хотел посмотреть, как он попробует».       — Я серьёзно, — протестует Уилл. — Если бы ты был там, то понял бы, о чём я. Это было ясное предупреждение; он искал конфронтации.       — Очень амбициозно с его стороны.       — Прекрати, — отрезает. — Не будь таким высокомерным — я знаю, ты думаешь, что ты непобедим, но это не так.       Ганнибал вздыхает, снова похлопывает Уилла по запястью, явно пытаясь говорить примирительно.        — Я принимаю твою точку зрения. Ты можешь рассказать мне подробнее по дороге. И я обещаю отнестись к этому серьёзно.       — Уже лучше, — мрачно. — В конце концов, ты дал мне тот же совет.       — Да, хотя думаю, что Скульптор представляет более реальную угрозу. — Уилл открывает рот, чтобы возразить, и доктор в третий раз поглаживает его запястье. — Я имел в виду то, что сказал. Я отнесусь к этому серьёзно.       Грэм кивает и вздыхает, затем, наконец, перестаёт растирать чужие плечи, дабы вместо этого перекинуться через его спину и обхватить его грудь обеими руками.       — Скульптор все ещё на свободе, — напряженным голосом. — И если с интервалом между другими убийствами что-то изменится, то скоро нас ожидает ещё одно. Очень скоро.       — Скорее всего, — отвечает Ганнибал, на мгновение ловя взгляд Уилла в зеркале. — Ты собираешься окунуться в это сейчас, не так ли? Не могу сказать, что виню тебя. По крайней мере, полагаю, это даёт тебе возможность сосредоточиться на чем-то внешнем.       Понимая, что это отсылка к прошлой ночи, Уилл слегка напрягается, сжимает руку крепче.       — Может быть.       — Понятно, — Лектер спокойно говорит. — Почему ты не хочешь обратить твоё ошеломляющее восприятие на кого-то другого, кроме себя? — после нескольких секунд молчания: — Ты всё ещё так противоречив, да? Ты поглощён этим.       Агент громко вздыхает, подталкивает голову Ганнибала подбородком.       — И тебя снедает потребность задавать глупые вопросы.       Тот снова улыбается и возвращает давление на лицо Уилла своим собственным.       — Очень хорошо, в таком случае я заменю свой первый вопрос менее щекотливой темой.       — Чем именно?       — Я бы хотел, чтобы вы порадовали меня гипотетическим предположением.       — Боже, — Уилл криво усмехается. — Только не опять.       — Да, но только одним: когда Скульптор будет пойман, что бы ты сделал, если бы мог?       — Что-нибудь? — ненадолго он снова замолкает, прокручивая вопрос в голове и должным образом его обдумывая. — Я бы исчез, — его голос звучит очень тихо и приглушённо. — Куда-нибудь, где меня никто не знает.       — Я понимаю. Куда-нибудь подальше от пристального внимания; и от ответственности.       — Да.       — Интересно, — говорит Ганнибал, кто, кажется, необъяснимо доволен ответом, смысл которого Уилл не может сразу уловить. — Ты знаешь, ты говорил мне нечто подобное, когда был прикован к дому после течки — желание свободы и шанс просто быть собой без каких-либо ожиданий. — Он слабо улыбается и закрывает глаза, будто мысленно представляет себе эту сцену. — Я хорошо это помню, особенно выражение твоего лица. Этот взгляд, полный пронзительности и беспокойной тоски.       — Да, ну, ты сказал — «гипотетически». Держи. — Уилл делает паузу, затем довольно горько вздыхает. — Не похоже, что это когда-нибудь может случиться.       Ганнибал делает паузу и позволяет тишине затянуться, прежде чем намеренно поймать взгляд Уилла в зеркале.       — Разве нет?       — Конечно, нет. О чем ты вообще говоришь?       — После того, как Скульптор будет пойман, — деликатно проводя пальцем по макушке Уилла. — Мы могли бы это сделать. Ты же знаешь, что мы могли бы.       — Что, ты имеешь в виду просто… Уехать? Ты и я?       — Ты и я.       — Но куда мы пойдём? — спрашивает довольно оцепеневшим голосом.       — Туда, куда захотим, — тон терапевта, кажется, изменился на что-то соблазнительно низкое и гипнотическое. — Другой город или штат, или даже страна — совершенно другая страна. Здесь нет никаких ограничений, Уилл: только бесконечные перспективы с безграничными возможностями.       Он замирает и с долгим свистом втягивает в себя воздух. Затем он невольно оглядывается на зеркало, ощущая холодную волну страха в своём сознании, когда осознает, что это может действительно означать для них — жить вместе в дикой анонимной свободе. Инстинктивно все восстаёт против этого: мораль, практичность, самосохранение… И все же кажется невозможным сказать «нет».       — Я не уверен, — Грэм медленно произносит. — Это тяжело. Крайне. Мне нужно больше времени, чтобы подумать.       — Естественно, — отвечает так же спокойно. — У тебя оно есть: я знаю, ты никуда не уйдёшь, пока Скульптор не за решёткой.       — Хотя, даже если бы мы не ушли, — Уилл добавляет, обеспокоенный тем, что нерешительность может быть расценена как прямой отказ. — Даже если бы мы остались здесь, мы всё равно были бы вместе. Мы были бы вместе, где бы мы ни были.       — Конечно, да, — мягко, но сильно он сжимает руку парня. — И всё же, находясь в тени ФБР, насколько более… ограниченными мы были бы.       Уилл кивает в безмолвном согласии, не отдавая себе отчёта в том, что делает.        — Я подумаю об этом, — говорит он, наклоняясь вперёд, пока его щека не прижимается к щеке Ганнибала. — Я обещаю.       Затем он снова вспоминает, что, по его наблюдениям, происходило прошлой ночью в зеркале, и даже когда он говорит, ощущение, что он обдумал бы это — что он не сказал бы «нет» просто так, — создаёт захватывающее, неизбежное представление того, что была пересечена черта: кромешная тьма и сияние.