Браслет прядей вокруг кости моя

      Неделю спустя       Дорогой Ты,       Я уже давно собирался написать, и вот я наконец взял ручку — и понял, что на самом деле понятия не имею, что писать. Но не волнуйся. Я знаю, можно подумать, что не знать ничего нового — плохо, но обещаю, это не так. И причина, по которой это не так, довольно проста: из-за того, что я начал доверять тебе в реальной жизни, а не здесь, и что практически не осталось ничего, что, как я чувствовал, я не мог бы сказать.       Честно говоря, я думаю, что это один из способов, с помощью которых я буду оглядываться назад на наши отношения: на все те вехи, когда я, наконец, начал рассказывать тебе что-то. Интересно, опишу ли я когда-нибудь этот процесс вслух? Возможно, да; возможно, когда мы поседеем, состаримся и будем вспоминать прошлое.       — Ты помнишь, как мы вместе смотрели в зеркало? Я мог бы сказать. — Ты помнишь то время в твоём доме, когда мы сидели перед камином и ты обнял меня, пока я рассказывал тебе об этой скрытой, запретной части себя?       И ты сразу же станешь выглядеть превосходно (потому что, конечно, всегда будешь превосходить, даже стариком и, как предполагается, оставишь подобные вещи в прошлом) и напомнишь мне, что я всего лишь рассказал то, что ты уже знал. Тогда ты снова будешь выглядеть превосходно и самодовольно, хотя при этом будешь улыбаться.       — Как скажешь, — отвечу я (ведь, без сомнения, я тоже никогда не перестану быть резким и саркастичным, и мы закончим как самые несносные пенсионеры на свете). — На самом деле я это очень хорошо помню. Я помню это, потому что это был один из тех случаев, когда то, что мне нужно было сказать тебе — и только тебе — наконец было сказано.       Всё не так, как было раньше, не так ли? Ты тоже чувствуешь? Раз уж мы заговорили начистоту, вот ещё: это первый раз, когда я пишу одну из этих записей, когда ты рядом. Я слышу прямо сейчас в другой комнате. Я поднимаю голову и прислушиваюсь. Ты двигаешься очень тихо и контролируемо — в любую минуту ты, вероятно, войдёшь и захочешь узнать, что я делаю. Всего несколько недель назад было бы невозможно вести этот дневник так близко к тебе, но теперь это просто ещё одна вещь, которая, кажется, больше не имеет большого значения.       Полагаю, ты бы хотел знать, почему я так думаю, и я бы сказал, что это потому, что грань между «тобой» на страницах и в реальной жизни становится всё более тонкой. В последнее время я чувствую это чаще и чаще, и я знаю, что это отражение того, как стирается грань между тобой и мной. Я думаю, тебе было бы приятно, если бы я сказал тебе это; это то, чего ты хотел, не так ли? Ты сказал, что хочешь, чтобы мы объединились. Я тоже; правда, только в этом дневнике, но, без сомнения, скоро расскажу лично. Ведь, в конце концов, это правда, и я полагаю, имеет смысл, что мы должны так думать. Как будто мы оба искали недостающую часть самих себя, и я нашёл свою в тебе, а ты нашла свою во мне. Это то, что сближает нас и заставляет продолжать сталкиваться, две половинки одного и того же хаотического уравнения: подобное к подобному. Я думаю, что если бы мы когда-нибудь расстались, то закончили бы как призраки, преследующие друг друга.Мы совершенно разные? Ты и я.       В любом случае, я уже много рассказывал и надеюсь, что всегда буду продолжать рассказывать. Честно говоря, эту часть довольно легко представить, ибо твой интерес ко мне вызывает привыкание, и почти невозможно представить время, когда я не был бы ослеплён тем, что нахожусь в центре твоего внимания. Но я надеюсь, что ты также доверишься мне, дорогой; я думаю, это важно. Я хочу, чтобы мы были взаимны в нашей способности раскрываться, и я не хочу, чтобы мы забыли, как быть друзьями, и знали только, как быть любовниками.       Видишь ли, дело в том, что я узнаю, что есть вещи, о которых ты мне всё ещё не рассказываешь, но я также знаю, что главная причина этого в том, что я не спрашиваю. Я чувствую, что ты, конечно, хочешь, чтобы я это сделал; будто ты ждёшь этого. Я чувствую, что ты хочешь, чтобы я тебя увидел. Чтобы я открыл рот и попросил подтвердить или опровергнуть… Только я не могу, потому как не уверен, что готов услышать ответ. И вот что самое странное из всего: если бы ты сказал: «Да, я способен на такое же насилие, как ты во мне подозреваешь», я знаю, что был бы шокирован, напуган и захотел бы отстраниться. Но если бы ты сказал: «Нет, я даже отдалённо не так опасен, как ты думаешь», тогда я был бы… разочарован. Звучит ужасно; трудно даже записать. Но это правда.       На прошлой неделе ты сказал мне: «Иногда мне кажется, что я могу лучше понять себя, понимая тебя». Я тогда мало что сказал, но точно знал, что ты имеешь в виду, потому что я тоже так чувствую. И вот почему я был бы разочарован, если бы оказалось, что твоя темнота не так глубока, как моя, потому что я хочу верить, что я не настолько далёк от того, чтобы меня понимали. Мне нужно верить, что есть кто-то, кто действительно способен понять меня; и я хочу, чтобы этим человеком был ты. До того, как я встретил тебя, я всю свою жизнь верил, что единственный способ справиться с тем, что меня пугает, — это отвернуться. Ты предположил прямо противоположное. Ты направил луч фонарика в темноту и сказал мне смотреть ему в глаза, пока все не осветится, хотя большую часть времени «это» и «я» обычно были одним и тем же.       Это и я, а теперь ещё и Ты. Действительно, иронично, что я был так зациклен на зеркалах, учитывая то, что ты всегда говорил о зеркальных нейронах и об этом бифункциональном избытке эмпатии. Хочешь, я скажу тебе, почему я так думаю? Потому, что иногда мне кажется, что я мог бы посмотреть в зеркало и увидеть, как ты смотришь на меня в ответ. Моё Тёмное Отражение… Моё теневое «я». И именно поэтому я не могу представить, что тебя нет в моей жизни, ибо я начал это исследование кромешной тьмы в своём сознании и знаю, что ты единственный, кто действительно может помочь мне сориентироваться в этом.       Кстати, не думай, что я не вижу противоречия во всем: мы кажемся такими разрушительными и неправильными, когда мы вместе, и в то же время намного сильнее и счастливее, чем когда мы порознь. Правильное и неправильное, хорошее и порочное — всё одновременно.       Дорогой ты, я даже не знаю, что ещё сказать; Я вернулся к тому, с чего начал. Ты пугаешь меня, и я пугаю себя, но все это не имеет значения — на самом деле нет, — потому что я знаю, когда всё это закончится и Скульптор наконец будет пойман, если ты снова попросишь меня уйти с тобой… Я знаю, что сказал бы тебе «да». \\\       Граффити было сделано посреди ночи. Никто из охранников не видел прибытия преступника, и никто не слышал, как они уходили, и временами скрытность, которая, должно быть, была необходима им для достижения своей цели, кажется откровенно жуткой по своей эффективности. Но как бы им это ни удавалось, результат остаётся тем же, и когда на следующее утро люди начинают просачиваться на работу, их труд растягивается на полпути через парковку на всеобщее обозрение огромными потёкшими буквами, которые блестят той же алой влагой, что и кровь: Убийца из ФБР.       В тени водянистого зимнего солнца вокруг него теперь собралась группа агентов, кто то притопывает ногами от холода, то делает обжигающие глотки кофе из термосов со съёмными крышками, понижая голоса до подобающе возмущённого тона и обмениваясь теориями о вероятном источнике писем. Некоторые из них предположили, что это насмешливый упрёк в их неспособности поймать Скульптора — или, если уж на то пошло, Чесапикского Потрошителя, — в то время как другие полагают, что это означает какую-то угрозу. Но самая давняя теория из всех, едва высказанная, но, несомненно, присутствующая, заключается в том, что она была задумана как ссылка на Уилла.       — Возможно, дети, — говорит Джек, вернувшись в лабораторию, намеренно придавая голосу небрежный тон в попытке обнадёжить. — В моем первом офисе у нас была банда, которая всегда выкидывала подобные глупые трюки. Мы проверим записи с камер видеонаблюдения.       Выглянув из окна, Уилл скользит взглядом по кровоточащим буквам, и в его сознании на мгновение вспыхивает злорадное лицо Мэтью Брауна. Это, несомненно, гротеск, но существует так много разных способов интерпретировать сообщение, и теперь он начинает молча перебирать в уме определенные варианты, как в болезненной игре в Лудильщика, Портного, Солдата, Шпиона. Угроза, упрёк или констатация факта? Дань уважения? Любовное письмо?       — Я бы сам хотел посмотреть записи, — говорит он, не оборачиваясь.       — Это понятно. — Джек делает глубокий вдох, вопросительно приподнимая бровь. — Ты думаешь, это кто-то знакомый?       Уилл слегка напрягается, раздражённо пожимает плечами, сразу же возмущаясь тем, как быстро Джек предположил, что сообщение адресовано ему несмотря на то, что он сам думает то же самое.       — Итак, что мы собираемся делать сейчас? — спрашивает Прайс в наступившей неловкой тишине. — Мы не можем просто оставить всё как есть.       Джек повторяет ту же комбинацию вздоха, ворчания и гримасы, что и раньше, и машет рукой в направлении своего кабинета.       — Уборщики ничего не трогают за пределами здания, поэтому моя секретарша позвонила персоналу. Они будут здесь сегодня.       — До этого ещё несколько часов, — пронзительно говорит Прайс. — К тому времени фотографии будут по всему «TattleCrime».       — Ну и что ты предлагаешь? — рявкает Джек.       — Я предлагаю раздобыть средство для снятия краски и сделать это самим, — отвечает с оттенком самодовольства. — Я буду волонтёром. Это займёт по меньшей мере половину утра, а потом, когда м-р Скиннер спросит, почему я не сделал его отчётов, я смогу сказать, что трудился ради общего блага.       — В смысле ты не подготовил отчёты? — спрашивает Джек, кто явно борется между профессиональным долгом упрекнуть Прайса и личным желанием встать на сторону всего, что раздражает Скиннера. Профессиональный долг в конце концов побеждает в выборе слов, хотя личное желание забивает гол на последней минуте в крайне нерешительной манере, в которой они произносятся. — Почему нет? — притворяясь суровым. — Он попросил их несколько недель назад.       — Точняк, — уютно соглашается Прайс. — Моё официальное оправдание — то есть, моя официальная причина — заключается в том, что лабораторный компьютер съел данные. Что, я мог бы добавить, весьма правдоподобно, учитывая, что лабораторный компьютер является великолепной помехой, и на него всегда можно положиться как на ненадёжный. По крайней мере, мы знаем, что в фильмах о Терминаторе всё было неправильно, — ободряюще похлопывая по монитору. — Если судить по этому маленькому дурачку, не думаю, что нам есть о чем беспокоиться с появлением Машин. Не так ли, Парацельс?       — Ты назвал наш компьютер Парацельсом? — недоверчиво переспрашивает Зеллер.       — Точняк. Отец токсикологии. Это тоже очень уместно, ведь он был блестящим в некоторых отношениях и совершенно бесполезным в других. Однажды он пытался вырастить крошечного человечка из телесных жидкостей полноразмерных существ. — Зеллер открывает рот, затем снова закрывает его. — Теперь насчёт уборки, — оживлённо говорит Прайс. — Давайте перейдём к делу, потому что я, например, не хочу, чтобы это граффити стало достоянием общественности. Нам удалось избавиться от этих новостных фургонов только на прошлой неделе, и малейший намёк на это вернёт их обратно.       Он поворачивается и приглашающе улыбается, глядя на разные лица; все они обмениваются неловкими взглядами друг с другом, прежде чем объявить, что лично они хотели бы помочь д-ру Прайс — и определенно помогли бы, — за исключением определенной встречи, которую нельзя пропустить, или телефонного звонка, который нельзя отложить, а затем по очереди на высокой скорости покидают лабораторию, что является очевидной попыткой не быть вынужденными часами мыться на ледяном холоде.       — Легковесы, — уныло говорит Прайс уходящим защитникам. — А как насчёт тебя, Джек? Я думал, капитан должен был пойти ко дну вместе со своим кораблём.       — Я встречаюсь с Ганнибалом, но потом я помогу.       — Прекрасно, — мученическим тоном. — Тогда я возьму Парацельса и сделаю всё сам.       В конце концов Зеллер, как последний оставшийся на ногах, неохотно предлагает свою помощь — а это значит, что Уилл чувствует, что он тоже должен помочь, — и вместе они тащатся на автостоянку, вооружённые разнообразными мётлами, вёдрами, канистрами и абсурдной портативной стиральной машиной с неоновой крышкой, которую Зеллер стащил из комнаты уборщика. Погода, кажется, с утра ещё больше испортилась: хмурое серое небо, подмороженный асфальт внизу и свирепые порывы ветра, которые режут лицо, как острый нож. Уилл слегка вздрагивает, затем плотнее обматывает шарф вокруг шеи, сразу же отмечая слабый аромат одеколона Ганнибала, что всё ещё остаётся на ткани с тех пор, как он позаимствовал его.       — Хей-хо, хей-хо, мы отправляемся на работу, — поёт Прайс, театрально перекидывая метлу через плечо. — Мы выглядим как часть «Семи гномов»: умные, Долговязые и Сварливые. Я очень надеюсь, что уборка не займёт слишком много времени.       — На это уйдёт вечность, — обиженно говорит Зеллер. — Оттирать краску… Помогите.       — Всё будет быстро, если работать, — отвечает Прайс. — Вы оба бесполезны: я уже оттёр вдвое больше, чем вы вдвоём, — Зеллер изображает, как бьёт Прайса метлой по голове, затем ему приходится резко выпрямиться, когда кажется, что он собирается обернуться. — И я старше, — добавляет с явным самодовольством. — А теперь отойдите в сторону, слабаки, и посмотрите, как папа делает.       Уилл вздыхает про себя, вяло продолжает оттирать большую малиновую букву «У», наблюдая, как вода становится розовой и пенистой, стекая по бетону. Из одного из окон офиса он видит две высокие фигуры, смотрящие на парковку, и, приглядевшись повнимательнее, понимает, что Джек и Ганнибал, похоже, наблюдают за их продвижением. Джек выглядит напряженным и встревоженным, в то время как черты лица Ганнибала сложились в очень слабую улыбку и твёрдый взгляд, который никогда не отводится от Уилла. На самом деле улыбка у него такая снисходительная, а взгляд такой пристальный, что Уилл сразу же понимает, что доктору скорее нравится наблюдать, как он занимается такой ручной работой, и у него возникает внезапное детское желание заорать на него, чтобы он свалил.       — Посмотри на этих двоих, — говорит Прайс, словно читая мысли Уилла. — Смотрят на холопов. Мы должны пойти и заставить их протянуть нам руку помощи.       — Да, точно, — отвечает Зеллер с явным сарказмом. — И скажи, что они тоже холопы.       — И удачи тебе в привлечении кого-нибудь из них на помощь, — Уилл соглашается, незаметно взмахивая метлой в направлении окна. Ганнибал быстро наклоняет голову в ответ, будто пытается лучше рассмотреть, и Уилл ловит его взгляд, а затем закатывает глаза, изо всех сил стараясь не рассмеяться. Лектер ухмыляется в ответ, и агент снова скалится, произносит одними губами: Уходи.       — Кто-то должен притвориться, что поскользнулся на воде, — теперь говорит Прайс. — Тогда мы можем нанять одного из этих адвокатов по травмам и подать в суд на ФБР.       Зеллер сам экстравагантно закатывает глаза, отказывается от своего красного мазка и перемещается по буквам по кругу, пока не оказывается достаточно близко к Уиллу, чтобы стукнуть его тряпку своей.       — Привет, — ласково. — Ты в порядке?       — Конечно.       — Хорошо, — серьёзно добавляет Зеллер. — Потому что я уверен, что это не имеет к тебе никакого отношения. Убийца из ФБР? Это даже не имело бы никакого смысла. Было очевидно, что тебя никогда не следовало арестовывать.       — Спасибо, — с удивлением осознавая, насколько он благодарен за то, что кто-то сказал это вслух.       Зеллер колеблется несколько секунд, затем понижает голос, по-видимому, не осознавая, что из-за этого его слова звучат гораздо более зловеще, чем в противном случае.       — И это не то сообщение, которое он оставил бы. Ты знаешь… Скульптора.       Уилл неопределённо кивает в знак согласия, пытаясь убедить себя, что это правда, даже пытаясь игнорировать то, как худое, дикое лицо Мэтью Брауна продолжает мелькать у него перед глазами. Он затягивает шарф на горле до тех пор, пока не чувствует запах Ганнибала, и продолжает царапать букву «К» с ещё большей энергией, чем раньше, несмотря на то что это, кажется, не приносит никакой пользы и красная полоска упрямо продолжает блестеть. Где-то в этом должна быть какая-то метафора… Старайся как хочешь, но пятно никогда полностью не сотрётся.       — Надеюсь, это единичный случай. Что-нибудь и ничего. О… Боже, такое клише — и не похоже, что он даже сам до конца в это верит.       — Фу, осторожнее, — шипит Прайс, резко нарушая тишину. — А вот и агент Эдж Лорд и ещё один; кажется, мы начали движение. — Уилл и Зеллер стонут в унисон, и Прайс оборачивается туда, где Скиннер и Сименс пробираются через парковку, затем ждёт, пока они окажутся на расстоянии слышимости, прежде чем поднять руку. — Идёмте, джентльмены, чем больше, тем веселее. Берите губку и протирайте.       — Вообще-то я не собирался помогать, — говорит Сименс, беря в руки щётку и довольно неуверенно глядя на неё. — Я просто пришёл посмотреть, всё ли в порядке с Уиллом.       — Ну, конечно, с ним не все в порядке, — Прайс бодро отвечает. — Посмотрите на него: ему приходится чистить парковку. Он может поскользнуться на луже, и ему придётся нанять адвоката по травмам, чтобы подать в суд на ФБР.       Сименс глупо моргает, опускает взгляд на ноги Уилла и снова поднимает его.       — Я в порядке, — говорит Уилл, борясь с обычной волной разочарования, которая всегда захлёстывает его, когда появляется Сименс. — Просто помогаю, пока не прибудет персонал на территории.       — О, я не имел в виду уборку, — отвечает Сименс. — Я имел в виду… ну, знаешь. После всего, что произошло. Я не видел тебя с тех пор, как тебя выписали из больницы и… ну…       — Я в порядке, — повторяет обычным автоматическим тоном. И затем, поскольку это кажется наименьшим, что он может сделать, учитывая все обстоятельства: — Я ценю, что ты доставил мне столько хлопот. Без тебя процесс освобождения занял бы намного больше времени. — Долг выполнен, теперь он возвращается, чтобы сразиться с буквой, но Сименс, похоже, наслаждается разговором и не желает его заканчивать.       — О, я рад, — говорит он очень серьёзно. — Я рад слышать. — Он протягивает руку, будто хочет похлопать Уилла по плечу, но, похоже, на полпути передумывает и снова засовывает её обратно в карман; на зимнем солнце кожа выглядит бледной и пористой, как тесто. — Должно быть, для тебя это было ужасно.       Уилл открывает рот, чтобы сказать что-нибудь о том, что все не так уж плохо, но не может придумать способ сделать это так, чтобы не звучать как какой-нибудь самодовольный мачо-мудак из ночного сериала о полицейских, поэтому в конечном итоге просто довольствуется тем, что выглядит соответственно скорбным.       — Эти парни были хуже всех, — с чувством добавляет Сименс. — Все, что их заботило, — это слава от поимки Чесапикского Потрошителя. Они вообще не заботились о том, чтобы правосудие восторжествовало.       На другой стороне автостоянки Прайс делает нерешительную попытку поскользнуться на мыльном асфальте, в то время как Скиннер стоит в стороне и бубнит о пропавших отчётах, а Уилл переводит взгляд в их сторону и почти жалеет, что не может присоединиться к ним.       — Наверное, — пытаясь казаться заинтересованным.       — Они были очень неуважительны ко мне, — возмущается Сименс. — Даже после того, как я сказал им, что м-р Кроуфорд прислал меня из ФБР. И они смеялись над моим именем.       У Уилла возникает внезапное, отвратительное чувство, что он, возможно, вот-вот рассмеётся, поэтому он вежливо прочищает горло, пытаясь скрыть. Сименс смотрит в ответ, щурясь и моргая от солнца, словно думает, что тишина вызвана замешательством, и Уилл снова в отчаянии прочищает горло.              — Это потому, что это звучит как семя*, — говорит Сименс жалобно.       — Да-е-а-х, — отвечает Уилл, задаваясь вопросом, возможно ли на самом деле умереть от неловкости. — Да… Знаю.       — Можешь поверить? Предполагается, что они профессионалы, — Сименс делает паузу, затем на несколько секунд надувает губы, неодобрительно складывая их в идеальную о-образную форму, как у капризного ребёнка. — По крайней мере, моё имя нормальное. Адам: никто никогда не смеётся над этим.       Пока он говорит, ветер набрасывает случайный лист на шарф Уилла, и его рука немедленно появляется снова, чтобы начать ползти в направлении Уилла, будто он собирается смахнуть его. Глаза Уилла тут же поворачиваются к руке и пригвождают её к месту ледяным взглядом. «Протяни эту руку ещё немного», говорит взгляд, и «я её оторву».       — Тебе повезло, что у тебя такое нормальное имя, — застенчиво добавляет Сименс, позволяя руке вернуться в карман. — Оно милое. Тебе идёт.       — Что, Уильям? — на самом деле он уже и не слушает, потому что только что вспомнил, что такое же наблюдение недавно сделал кто-то другой. Гипнотические слова, произнесённые прокуренным голосом: Уильям, божество войны и воин…       — Нет, — выпаливает Сименс. — Нет, я имел в виду фамилию.       — Ах да, конечно.       — Она американская?       — Я не знаю, думаю, шотландская. Что-то связанное с серым… — Затем он собирается продолжить, прежде чем понимает, что это будет невозможно на том основании, что у него нет ни малейшего ёбанного понятия. Грей, что в конце концов? Озера? Горы? Волынки? Он действительно не может вспомнить. — Серость, — шатен совершенно уверен, что последняя часть правдива (вероятно), хотя звучит настолько невероятно недоделано, что скорбное лицо Сименса тут же опускается ещё на несколько градусов, очевидно, предполагая, что над ним смеются. — Я никогда по-настоящему не интересовался, — раздражённо добавляет Уилл.       — У меня она немецкая, — предлагает Сименс, кто всё ещё пребывает в ужасной иллюзии, что Уиллу может быть хоть немного не насрать. — Так звали моего отчима. Наверное, я мог бы всё изменить, но я не хотел ранить его чувства. Он такой замечательный парень. С самого начала он был моим тренером в Младшей лиге; я тебе когда-нибудь говорил? Так он познакомился с моей мамой.       Уилл, уровень выносливости которого к этому захватывающему анекдоту полностью истёк, снова берет щётку и начинает с каким-то остервенением вычищать букву «К».       — Что там насчёт Малой лиги? — спрашивает Скиннер, которому, очевидно, наскучило читать лекции Прайсу, и теперь он рыщет вокруг в поисках кого-нибудь нового, кого можно помучить. — Только не говори мне, что тебе нравилось, Уилл? Я думал, омегам туда нельзя. Разве они не отправляют вас, ребята, в специальные академии, чтобы там научить шитью, кулинарии и сервировке?       — Это я сказал, — быстро отвечает Сименс, — рассказывал, как мой отчим…       — Так что насчёт тебя, Уилл, — продолжает Скиннер, игнорируя Сименса. — Чем ты увлекался в школе? Давай, докажи, что я неправ. Держу пари, это было что-то действительно для альф, не так ли? Футбол? Бокс?       — Вообще-то, ни то, ни другое, — скучающим голосом отвечает Уилл. — Я не могу придумать ничего более бессмысленного, чем целый день стоять на поле в ожидании, когда кто-нибудь забьёт тебе мяч в голову.       Сименс начинает давиться от смеха как раз в тот момент, когда измождённое лицо Скиннера искажается гримасой яростного разочарования из-за того, как ловко его вопрос был обращён обратно к нему.       — Да, ну, по крайней мере, у тебя хватает порядочности убрать за собой, — искривляет губы, обнажая зубы — неровные жёлтые плиты, похожие на надгробия, — и насмешливо машет рукой в сторону бегущих алых букв. — Я думаю, мы можем с уверенностью предположить, что это отсылка к тому маленькому трюку, который ты провернул на прошлой неделе.       — Эй, — рявкает Сименс с необычной резкостью. — Это совершенно нехорошо.       После этого заявления следует напряженная пауза, пока лицо Скиннера снова не дёргается, и он не откидывается на пятки.       — Ты прав, я перешёл все границы. — его рот складывается в то, что, возможно, задумывалось как улыбка, но умудряется исказиться на полпути и вместо этого превратиться в нечто вроде насмешки. — Просто моё представление о шутке, но, думаю, некоторые вещи не так уж и смешны. Послушай, Уилл, позволь мне помочь.       Уилл наблюдает, как Скиннер изображает ещё одну псевдо-улыбку, прежде чем потянуться к ближайшему ведру, чтобы достать губку из алой мыльной воды и презрительно швырнуть её в его сторону. Злой умысел очевиден, и Уилл, у которого рефлексы гораздо быстрее, чем у Скиннера, легко уклоняется от удара, что означает, что он пролетает над его головой и вместо этого попадает в Зеллера.       — Ах, черт, извини, чувак, — бормочет Скиннер, и его голос звучит искренне неловко. — Моя ориентация, понимаешь? Всегда плоха.       Уилл делает глубокий выдох сквозь зубы. Затем очень медленно и обдуманно он кладёт свою кисть на землю, выпрямляется во весь рост и делает угрожающий шаг в сторону Скиннера.       — Значит, у тебя был шанс продемонстрировать, рад за тебя. А теперь убирайся отсюда к хуям и перестань тратить наше время впустую.       Его голос чрезвычайно ровный и чёткий, без каких-либо признаков потери самообладания. Тем не менее жёсткая угроза очевидна; и в отличие от неистовой агрессии Скиннера или раздражительного оскорбления Сименса, всё в его тоне и позе умудряется передать тот факт, что вот-вот может произойти что-то по-настоящему серьёзное. Во многом это похоже на то, как раскачивается кобра — очень контролируемо и неторопливо, пока она внезапно не нападёт, — и теперь все нервно поглядывают на неё, а после замолкают один за другим, пока вообще ничего не становится слышно, кроме завывания ветра и заунывного карканья стаи ворон, которые собрались на соседнем столбе и, кажется, наблюдают за разворачивающейся сценой, склонив головы набок.       Даже Скиннер выглядит слегка смущённым, но Уилла это не смущает, и он игнорирует все остальное: раскалённый добела, ледяной и безжалостный, когда он прищуривает глаза и делает ещё один шаг вперёд, прежде чем уделить короткую секунду, чтобы взглянуть на окно и на единственное, что действительно имеет значение. И именно тогда он с некоторым потрясением осознает, что там, где когда-то стояли Джек и Ганнибал, теперь нет ничего, кроме пустого пространства. Их исчезновение не должно удивлять, учитывая, как долго они там пробыли, но, учитывая текущую ситуацию, у Уилла есть очень хорошая идея, куда могла подеваться половина из них; и, конечно же, когда он поворачивает голову, он сразу же видит знакомый силуэт, появляющийся в дальнем конце парковки. Не то чтобы он делал что-то, кроме хождения по прямой, но каким–то образом ему все равно удаётся казаться очень пугающим — скорее призрачным и неземным — с длинным черным пальто, развевающимся на ветру, как полоса тени.       — Ганнибал здесь, чтобы увидеть тебя, Уилл, — кричит Прайс.       Среди всей этой напряженной тишины звуку его голоса удаётся снять напряжение и вернуть немного нормальности, будто напоминает всем, что на самом деле они просто собрались на холодной мокрой парковке и в таких жутких опасениях на самом деле нет необходимости. Зеллер первым приходит в себя, берет щётку и возобновляет мытье, вскоре за ним следует Скиннер, который разглаживает оба лацкана, а затем спрашивает тоном явного негодования:       — Откуда вы знаете, что он хочет поговорить с Уиллом?       — Ну, конечно, он хочет поговорить с Уиллом, — Прайс бодро отвечает. — Вряд ли он проделал бы весь этот путь, чтобы поговорить с кем-нибудь из нас. — Скиннер тут же снова выглядит разъярённым при мысли, что кто-то со статусом Ганнибала может ценить компанию Уилла больше, чем его самого, и, когда названный подходит ближе, Прайс слегка ухмыляется и добавляет: — Вы за Уиллом?       — Да, — отвечает Ганнибал с типичным самообладанием. — Могу я одолжить его?       — А то, — говорит Прайс. — Но только если вы доставите его обратно в том же состоянии, в каком нашли.       Ганнибал скользит взглядом по лицу Уилла и одаривает его знакомой улыбкой Моны Лизы.       — Естественно.       На несколько секунд Уилл ловит его взгляд, закусывает губу и отводит свой, изо всех сил стараясь не чувствовать себя слишком обиженным из-за того, что он явно появился только для того, чтобы убедиться, что Грэм не скажет ничего откровенно агрессивного в адрес Скиннера. Такая агрессия — то, из-за чего Уилл, как омега, может попасть в серьёзные неприятности; и, учитывая длинную тень, что всё ещё нависает над ним после ареста, вмешательство имеет полный смысл. Тем не менее, мысль о том, что ему нужно защищаться от самого себя, чрезвычайно раздражает, и лоб Уилла хмурится, когда он, кажется, в миллионный раз размышляет о несправедливых двойных стандартах, применяемых к омегам и альфам. В этом отношении создаётся впечатление, что роль Лектера немного похожа на директора школы, приходящего на игровую площадку, дабы разнять драку, и он не может удержаться от того, чтобы снова нахмуриться, прежде чем вызывающе добавить:       — Это может подождать? Мне здесь нужно закончить.       — Это могло бы легко подождать, — говорит Ганнибал, который сейчас выглядит ещё более Сфинксическим и загадочным, чем когда-либо. Наблюдая за происходящим, агент незаметно наклоняет голову туда, где стоят остальные. — На самом деле, так определенно и должно быть. Даже для самых тривиальных действий нужен подходящий момент.       Уилл снова ловит его взгляд и сразу же испытывает лёгкий трепет оттого, что это, казалось бы, невинное заявление на самом деле является напоминанием о преимуществах ожидания, чтобы встретиться со Скиннером должным образом в более подходящее время — особенно, когда нет свидетелей. Улыбка Ганнибала становится немного шире, и младший делает едва заметный намёк на кивок, чтобы показать, что он понимает, затем демонстративно отводит взгляд от Скиннера и делает вид, что занят, помогая Прайсу собирать банки для снятия краски.       — Да, Уилл, — огрызается Скиннер, не в силах больше сдерживаться и явно охваченный раздражённой завистью к тому, что предсказание Прайса оказалось верным. — Поскольку вы не можете дать нам достойную характеристику по делу Скульптора, вам нужно как-то отрабатывать свою зарплату.       Ганнибал медленно поворачивает голову в сторону Скиннера и смотрит на него со смутным удивлением, будто метла заговорила. Скиннер неловко переминается с ноги на ногу под пристальным взглядом, а Прайс презрительно фыркает, затем во второй раз нарушает тишину, объявляя с явным презрением:       — Не говорите мне, м-р Скиннер, позвольте угадать — новая попытка шутить?       — Конечно, — тот делает паузу и осторожно бросает взгляд на доктора, чтобы проверить, смотрит ли тот все ещё на него (так и есть). — Конечно, попытка…       — Наверное, я очень глуп, — Ганнибал неторопливо говорит. — Но я не совсем понимаю юмор. Может быть, вы объясните?       Пока Уилл наблюдает, Скиннер начинает ощетиниваться от едва сдерживаемого возмущения, явно злясь на то, что с ним так покровительственно обращаются, хотя на самом деле он не смеет ничего с этим поделать. Уилл, в свою очередь, осознает новую волну негодования на Ганнибала за то, что тот почувствовал необходимость вмешаться от его имени, когда Уилл более чем способен постоять за себя… затем бросает второй взгляд на ощетинившегося и вынужден признать, что зрелище унижения Скиннера настолько невероятно занимательно, что из-за этого трудно слишком разозлиться.       — Нет? — Лектер спрашивает в наступившей тишине.       Это всего лишь один слог, но он умудряется приправить его таким презрением, словно оно готово сорваться с его языка и ударить Скиннера по лицу. Ганнибалу часто удаётся добиться такого, даже не прибегая к крику или явному проявлению гнева, с завистью думает Уилл; на самом деле, его обычный голос звучит настолько невероятно угрожающе, когда он этого хочет, что вы наполовину ожидаете, что он время от времени вырывается из его горла и начинает нападать на случайных прохожих. Зеллер и Прайс, возможно, думают так же, потому как сейчас они переводят взгляд с Ганнибала на Скиннера и обратно, как зрители на теннисном матче, явно выискивая подсознательные признаки того, что два альфы готовятся к драке.       Скиннер, естественно, первым идёт на попятный.       — Я ничего такого не имел в виду, — неловко переминаясь с ноги на ногу, прежде чем повернуться и посмотреть на Уилла, словно надеясь, что он вмешается и отзовёт Ганнибала. — Уилл знает, что я просто морочу ему голову. Я расстроен отсутствием прогресса в деле Скульптора. Мы все расстроены.       — Действительно, — решительно. — Хотя в таких обстоятельствах всегда необходимы согласованные усилия — вклад одного человека не возвышается и не очерняется по сравнению с чьим-либо другим. — Он замолкает на несколько секунд, улыбка мелькает по краям, как будто он наслаждается какой-то личной шуткой. — Почему бы вам как-нибудь не зайти ко мне в офис, м-р Скиннер? Вы, кажется, очень хотите помочь. Возможно, мы сможем продолжить этот разговор.       Уилл снова ловит взгляд Ганнибала, и его тут же одолевает желание рассмеяться; не в последнюю очередь потому, что подтекст всего этого обмена репликами заключается в том, что терапевт на самом деле не будет утруждать себя преследованием Скиннера, чтобы надрать ему задницу, а вместо этого ожидает, что Скиннер пойдёт к нему и подставит свою задницу для пинка, при этом Ганнибалу даже не придётся утруждать себя уходом из своего кабинета. Скиннер повторяет предыдущее неуклюжее шаркающее движение, его высокомерие ослепляет его от скрытого смысла послания Ганнибала и, очевидно, хочет поверить, что приглашение искреннее, в то же время опасаясь выставить себя дураком на случай, если это не так. В наступившей тишине Сименс переводит взгляд с него на Ганнибала и обратно, затем нервно откашливается.       — Думаю, нам пора идти, — неопределённо указывая на здание. — Мы должны оставить вас, ребята. Мы пришли только спросить д-ра Прайса об отчётах… И поздороваться с Уиллом.       Теперь Ганнибал поворачивается и смотрит на Сименса холодно, оценивающе и враждебно, как будто считает, что Сименс позволил себе огромную вольность, осмелившись произнести имя Уилла вслух. Оттенок враждебности настолько велик, что Грэм на мгновение приходит в замешательство от её причины. Затем он замечает, как Сименс улыбается ему, и все становится ясно, когда он вспоминает ночной разговор у камина, когда Ганнибал выразил такое сильное недовольство нежелательным вниманием Сименса.       Судя по тонким морщинкам вокруг его бровей, Ганнибал, очевидно, тоже это помнит; и когда слабая улыбка Сименса становится шире и шире — жизнерадостно не обращая внимания на какое-либо скрытое напряжение — Уилл испытывает слабое чувство вины из-за того, что он не чувствует большего желания вмешаться от его имени. Не похоже, что он на самом деле ожидает, что Ганнибал нападёт на Сименса из-за чего-то столь тривиального, но он также не может отрицать, что в нем всегда было что-то внутренне коварное, что оставляло Уилла с затяжным чувством неприязни и насторожённости всякий раз, когда он оказывался рядом. Вспомнив, что и он, и Скиннер прикомандированы, он делает мысленную пометку спросить Джека, сколько времени, вероятно, пройдёт, прежде чем их переведут.       — Тогда пока, — многозначительно говорит Зеллер.       — Джентльмены, — добавляет Прайс с фальшивой торжественностью. — Это было приятно.       Скиннер и Сименс обмениваются взглядами, полными дискомфорта и раздражения, разворачиваются и начинают ковылять прочь через парковку, Сименс всё это время выглядит довольно запуганным и застенчивым, а Скиннер излучает оскорблённое возмущение. Ганнибал несколько секунд смотрит им вслед, после, наконец, оборачивается и пробегает глазами по лицу Уилла.       — Увидимся очень скоро, Уилл.       Взгляд чрезвычайно напряженный, почти тлеющий, и у того возникает сюрреалистическая уверенность, что если бы кто-то прошёл между ними в этот момент, то их кожа была бы обожжена от его силы. Он громко сглатывает, прекрасно осознавая, что Ганнибал начал пялиться на его губы.       — Конечно, — стараясь говорить небрежно. — Скоро.       Ганнибал вежливо кивает Прайсу и Зеллеру, одаривает Уилла последним пронзительным взглядом, прежде чем раствориться в сгущающихся сумерках с тем же загадочным спокойствием, с каким прибыл. Но когда остальные снова возобновляют уборку, будто это обычное дело, Уилл остаётся неподвижным, молча глядя вслед Ганнибалу; остро ощущая себя разлучённым и осознавая настоятельную внутреннюю тягу, которая заставляет его страстно желать броситься в погоню. «Подожди меня», ему хочется крикнуть. «Возьми меня с собой… Не оставляй меня здесь».       Конечно, это нелепо; беспокойная тоска. Он знает, что это так — всего через несколько часов он снова увидит любовника. Но каким-то образом это гораздо больше, чем просто отсутствие чего-то одного в противовес присутствию чего-то другого. Это существование граффити, что так прекрасно рассеивает подозрения и недоверие, которым суждено висеть над ним до тех пор, пока он остаётся в ФБР, и это снисходительность и предубеждение, воплощённые Сименсом и Скиннером, которые кажутся его неизбежной судьбой теперь, когда люди знают, что он омега. И в совокупности это означает, что он хотел бы выйти из себя так же, как змея сбрасывает свою кожу, а затем последовать за Ганнибалом через парковку, вниз по улице, прочь от здания: просто продолжать идти и идти бок о бок, никогда не оглядываясь назад, в то время как его прежнее «я» лежит, томясь, на асфальте, как одинокая выброшенная реликвия из другой жизни. \\\       Джек ставит свою подпись на большой стопке бланков, когда Уилл входит в кабинет, заполняя каждый бланк довольно резким росчерком, словно они сделали что-то, что лично оскорбило его.       — Спасибо, что пришёл, — не поднимая глаз. — Садись, я подойду через минуту.       Уилл издаёт хрюкающий звук в знак подтверждения. Джек услужливо отвечает своим собственным фырканьем, и это немедленно заставляет задуматься, не обречены ли они просто ворчать и фыркать друг на друга, как пара пещерных людей, до конца встречи. Затем он садится и раздражённо ёрзает на стуле для посетителей (который, как известно, крайне неудобен, и он убеждён, что Джек держит его таким нарочно, чтобы отпугивать настоящих посетителей) и ждёт, когда тот перестанет нападать на бланки. Часы на столе кажутся преувеличенно тяжёлыми в каждом втором такте — тик-так, тик-так— и неумолимый гул в тихой комнате уже сводит его с ума.       — Итак, — наконец произносит Джек. Он отодвигает стопку бумаг в сторону, затем берет ручку и несколько секунд изучает её, прежде чем помахать ею в направлении Уилла. — Как дела?       — Хорошо, — не в силах оторвать глаз от ручки.       — Полагаю, хочешь знать, что зафиксировали камеры видеонаблюдения? — добавляет Джек, переходя сразу к делу. Уилл вежливо приподнимает брови, а тот хмурится, бросает ручку через стол в раздражённой развязке, как будто считает это личной ответственностью. — Ничего, вот что. Пшик. Ноль. Мы до сих пор понятия не имеем, кто разместил там граффити.       — Неудивительно, — разочарован этим, но уже ожидал чего-то подобного. Джек хмыкает во второй раз, и Уилл делает паузу, а затем с надеждой добавляет: — Может быть, просто представитель общественности.       — Может быть.       — Это вряд ли согласуется с другими сообщениями Скульптора.       Джек снова вздыхает, и Уилл тоже вздыхает, чтобы составить ему компанию. Затем он наклоняется вперёд на своём стуле и проводит рукой по волосам, прежде чем с некоторой неловкостью осознает, что Джек воспринял внезапную близость как возможность почувствовать его запах. В последнее время Джек делал это часто — всегда, казалось, не осознавая этого, — и Уилл знает, что это потому, что он улавливает запах альфы, который витал вокруг него всю последнюю неделю.       Грэм на самом деле недостаточно знает об альфах, чтобы быть уверенным, какую реакцию это вызывает у Джека, хотя он помнит, что читал, что некоторые из них могут стать неуравновешенными и агрессивными, когда почувствуют запах другого на несвязанном омеге, так что, возможно, дело в этом (Боже). Джек выбит из колеи? На самом деле сказать невозможно. Он, конечно, выглядит достаточно агрессивно, этот сварливый старый ублюдок, хотя, по крайней мере, он, кажется, не понял, что запах принадлежит Ганнибалу… По крайней мере, пока. Уилл незаметно откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.       — Итак, я сделал так, как ты просил о Мэтью Брауне, — снова принюхивается, и Уилл съёживается ещё больше, слегка съёживаясь от того, как обивка стула издаёт мучительный поскрипывающий звук всякий раз, когда он ёрзает на ней. Чёртова штука звучит как разъярённый грызун. — Для нас это выглядит не очень хорошо. Он не может подтвердить своё алиби на пять убийств Скульптора, но работал во время трех других. Это значит «к черту все», раздражённо думает Уилл, вспоминая гулкие, похожие на пещеры палаты больницы, в которых человек мог легко заблудиться на несколько дней, и никто ничего не замечал.       — Мы этого точно не знаем, он мог ускользнуть на несколько часов во время ночной смены.       — Возможно. Хотя мы также поговорили с его начальницей; она сказала, что у неё никогда не было с ним никаких проблем.       — Это чертовски мало что значит, — Уилл огрызается. — У половины парней, фигурирующих в наших книгах, есть друзья и родственники, которые клянутся вслепую, какие они классные.       — Я с тобой не спорю, — успокаивающим тоном говорит Джек, и у агента сразу возникает ощущение, что над ним потешаются. — Вовсе нет. Я просто говорю, что на данный момент у нас недостаточно данных для получения ордера на обыск, не говоря уже об аресте. — Боже, теперь его ноздри снова начинают раздуваться; Уилл быстро отходит, и по сигналу ублюдочный стул издаёт скрип, который почти опереточен как по громкости шума, так и по страданию от грызунов. — Может, хватит извиваться? — раздражённо.       — Извини.       — Напомни мне ещё раз, что он сказал о Скульпторе?       — Немного, — признается Уилл. — Только то, что он знал о визитных карточках и о том, что Скульптор пытался связаться со мной.       Джек снова хмыкает в ответ, его лицо искажается от гнева, когда он воскрешает старые обиды.       — Мы так и не выяснили, кто рассказал об этом Фредди Лаундс.       — Знаю, — мрачно говорит Уилл, сам начиная хмуриться, когда вспоминает, как осознал, что Скиннер, несмотря на то что изначально был самым очевидным виновником, почти наверняка не был ответственен за утечку. Жаль, что он не может спросить Фредди об этом напрямую, но, хотя она продемонстрировала чрезвычайно гибкий подход к этике почти во всем остальном, нет никаких сомнений в том, что подобная ситуация сделает её пронзительно самоуверенной в защите журналистских источников. Тем не менее, несмотря на презрение к её методам, он не может не испытывать определенного невольного уважения к её очевидному уму и бесстрашию. Иногда он думает, что при других обстоятельствах они могли бы даже стать друзьями.       — Это расстраивает, у нас ничего на него нет, но я уверен, что есть какая-то связь.       Джек прищуривается и откидывается на спинку стула.       — Честно говоря, Уилл, — серьёзным голосом. — Похоже, что, по крайней мере, часть связующего звена — это ты.       Уилл чувствует холодок неловкости от неоспоримой правды этого и, даже не задумываясь об этом, прижимает ладонь к карману куртки, чтобы ощутить обнадёживающую выпуклость пистолета.       — Да. Я знаю, Джек. Я знаю, что это так.       — Я думаю, тебе нужно знать — и, ради Бога, не забывай об этом. У тебя больше нет такой роскоши, не после той выставки в твоём доме. Скульптор рассматривает это как игру, Уилл. И он хочет поиграть с тобой, хочешь ты этого или нет.       В этом заявлении есть что-то такое, что резонирует с Уиллом крайне тревожным образом, и он тут же обнаруживает, что его мысли возвращаются к недавнему разговору с Ганнибалом; надо сказать, только к одному из многих подобных разговоров. Волнение, откровение, вдохновение… Процесс деконструкции изнутри наружу.       — Играй в игру, — бормочет Уилл, больше себе, чем Джеку.       — Ты о чём?       — Извини, ничего особенного, просто размышляю вслух. — потом он улыбается и пытается казаться искренним, ведь знает, что они с Джеком больше не говорят об одном и том же.       — Ну, по крайней мере, у меня есть для тебя одна положительная вещь, — добавляет Джек, когда становится очевидно, что Уилл не собирается вдаваться в подробности. — Мы перенесли вводное мероприятие для новых стажёров. — Уилл тут же озадаченно смотрит на Джека, а Джек нетерпеливо вздыхает. — Помнишь? То, с прошлой недели.       — О да, — отвечает Уилл, кто, как и во многом другом в последнее время, обнаруживает, что может найти это и придать этому какой-либо смысл только в терминах разговора, который у него был по этому поводу с Ганнибалом.       — Я думал, всё уже началось.       Старший приподнимает брови, изображая сарказм.       — Вряд ли. Ты исчез, а затем появился в полицейском участке — вскоре после этого Чесапикский Потрошитель решил инсценировать возвращение. Можно с уверенностью сказать, что все были немного озабочены, — делает паузу, ловит взгляд Уилла, мрачно признавая, что Потрошитель, как и Скульптор, остаётся неизвестным и не пойманным. — В любом случае, — добавляет он, явно пытаясь немного собраться с духом, — мы подумали, что это будет приятным развлечением для всех. Несколько приветственных речей, немного выпивки… Может быть, немного музыки. — На короткое время он снова замолкает, с усилием наморщив лоб в попытке вспомнить какие-нибудь другие занятия, которые можно было бы разумно считать забавными. — Может быть, даже потанцуем, — торжествующе говорит Джек.       — Верно.       — И я хочу, чтобы ты был там.       — О’кей, отлично, — Уилл неопределённо говорит. — Подожди… что?       — Я хочу, чтобы ты провёл встречу, — повторяет Джек с преувеличенным терпением. — Мы не можем приветствовать когорту без твоего присутствия.       — Почему? — голос практически срывается на визг.       Джек удобно устраивается в своём кресле и бросает на Уилла отчётливо самодовольный взгляд. «Почему?» об этом говорит его взгляд. «Я скажу тебе почему. Потому что я, черт возьми, Джек Кроуфорд, а ты нет — смирись, малыш».       — Тебе понравится, — весело говорит Джек. — Это отвлечёт тебя.       Умоляющий тон очевиден — Джек не гнушается немного эмоционального шантажа, когда это ему удобно, — и Уилл вздыхает, затем откидывает голову назад, чтобы бесцельно смотреть в окно, где начинает падать снег рваными серыми хлопьями, похожими на перья. Он остро ощущает выражение надежды на лице Джека и внутренне отчитывает себя за всплеск неприятного отвращения, которое кажется совершенно несоразмерным тому, что его на самом деле просят сделать. В конце концов, насколько все может быть плохо на самом деле? По крайней мере, Ганнибал проявил интерес к приходу, когда Уилл в последний раз упоминал об этом, так что, возможно, он все ещё захочет прийти. И это продлится всего несколько часов.       — Так ты будешь там? — Джек настаивает.       Уилл снова с трудом выпрямляется, затем заставляет себя посмотреть Джеку прямо в глаза.       — Я.… Наверное, — Джек благодарно улыбается, и Уилл с усилием пытается придать своему голосу нотку энтузиазма, чтобы добавить: — Я уверен, что все будет хорошо, — затем он пытается сказать что-то о том, что это «весело», но, похоже, это заходит слишком далеко, поэтому в конечном итоге просто снова замолкает и складывает руки на груди. — «Нормально» — это достаточно хорошо, не так ли? Не то чтобы это действительно имело значение, так это или нет, потому что это должно быть. Придётся довольствоваться тем, что все в порядке.       — Конечно, — соглашается Джек. — Это просто вечер в компании нескольких коллег, — Уилл издаёт едва заметный намёк на вздох, и Джек вздыхает сам, затем наклоняется через стол и ободряюще повторяет: — Всего несколько коллег вместе, Уилл. Вот и все.       Уилл вяло кивает, и Джек снова улыбается, пытаясь выглядеть приглашающим.       — Серьёзно, не смотри так встревоженно. Я имею в виду, по большому счету… Что самое худшее, что может случиться?