Браслет прядей вокруг кости моя

      Ссора на парковке была бы достаточно плоха сама по себе, и неловкая просьба Джека была бы достаточно аналогично плоха («худшее, что случилось с моей задницей», — бормочет Уилл себе под нос), но нет сомнений, что оба события, в совокупности, вызвали уровень раздражения, который просто эпичен. Уилл предполагает, что быть на высоте положения в подобных ситуациях можно считать испытанием характера: фактически, это отчасти напоминает ему мотивационные плакаты, которые время от времени появляются в кафетерии всякий раз, когда на Джека находит очередной приступ вдохновения: «Будь лучшим, кем ты можешь быть!», «Взгляни страху в лицо!», «Прими вызов лицом к лицу!» — и которые заполнены выразительными восклицательными знаками и объёмными шрифтами основных цветов, но каким-то образом, несмотря на их оптимистичный тон, им всегда суждено лежать под паром на своих стенах, пока они окончательно не отомрут, не облупятся и их не заменят новыми. Прямо сейчас Грэм решает, что сила характера может в значительной степени пойти на хуй, потому метафорически машет двумя пальцами в сторону плакатов Джека и решает провести остаток этого дерьмового дня, прячась в своём кабинете, притворяясь, что проверяет бумаги, пока не наступит пять часов и он не сможет сбежать обратно в дом Ганнибала.       К тому времени, как Уилл покидает здание, опускаются мрачные зимние сумерки, что окутывают красные пятна на парковке неровной серой пеленой. К настоящему времени он уже отчаялся добраться домой, но с типичным для него упрямством на кольцевой дороге идут дорожные работы, из-за которых поездка занимает намного больше времени, чем следовало бы: оно хромает с беспокойным разочарованием, которое заставляет Уилла стискивать зубы на каждом красном сигнале светофора и колотить по рулю из-за пустяков. Гораздо хуже, однако, текст, что приходит на полпути — и которому он поначалу радуется, когда видит его от Ганнибала, но сильно расстраивается, когда читает его и понимает, что последнее пришло с задержкой и вряд ли вернётся домой раньше девяти.       Уилл, кто с нетерпением ждал еды, компании и тихого комфорта, который, кажется, способен обеспечить только Ганнибал, немедленно разочаровывается, открывает дверь и заходит внутрь с чувством подавленности, которое всегда возникает после того, как вечер неожиданно оказался испорчен. Даже сам дом, всегда такой безопасный и манящий, когда хозяин внутри, теперь кажется неестественным на манер показного, и он ловит себя на том, что снимает обувь, а затем смущённо ходит на цыпочках, будто он незваный гость, не имеющий реального права находиться здесь. Единственный недавний признак того, что Ганнибал вообще был тут, — брошенный в коридоре портфель (по крайней мере, один из них, поскольку у него, кажется, их несколько), поэтому Уилл нежно поднимает его и держит несколько секунд, пока не осознает, насколько нелепо он себя ведёт, и быстро снова бросает его на произвол судьбы. Затем он вздыхает и проводит руками по волосам, прежде чем отправиться в гостиную на босых ногах, дабы попытаться решить, чем, чёрт, ему заняться в ближайшие несколько часов.       В этом отношении еда кажется наиболее очевидным решением. Только шатен не может справиться со сложностями кухни Ганнибала — что, видимо, требует такого уровня смелости и умственной энергии, который вполне может оказаться фатальным, — поэтому просто делает себе бутерброд, после откусывает, прислонив к столешнице, с довольно несчастным выражением. Чувство одиночества настолько велико, что он начинает чувствовать себя неловко, представляя, каким жалким это выглядело бы, если бы кто-нибудь другой мог его видеть. Возможно, как фотография с призывом к благотворительности или даже иллюстрация к статье о социально некомпетентных омегах (подпись: грустный ублюдок, поедающий сэндвич). Поэтому он пытается немного собраться с духом и смотрит на часы, чтобы узнать, сколько ещё осталось до возвращения Ганнибала. Стрелки упрямо застревают между полуднем и шестью; прошло всего жалких десять минут с тех пор, как он проверял их в последний раз.       — Ещё несколько часов, — раздражённо.       На самом деле, у него сильное желание позвонить Ганнибалу, чтобы просто услышать его голос, но он обеспокоен тем, что выглядит нуждающимся и цепляющимся, поэтому поднимается наверх и принимает душ (затем использует метрическую тонну смехотворно дорогого шампуня Ганнибала, потому что, блять, почему бы и нет?), прежде чем прокрасться в кабинет доктора, дабы украдкой порыться в книжном шкафу. У книг есть интересные названия, такие как Идея самости, Феноменология духа, симулякры и симуляции — представляют собой привлекательное сочетание свежести и современности с вкраплениями старого, и в кожаных переплётах также большой ассортимент академических журналов с одинаковыми корешками, что аккуратно упорядочены по датам и, кажется, стоят по стойке смирно, как шеренга солдат в одинаковых мундирах. Уилл проводит достаточно довольные полчаса, листая их и отмечая те, которые он хочет прочитать, прежде чем постепенно начинает осознавать, что снова чувствует себя одиноким (и его преследует образ грустного ублюдка, разглядывающего книги), потому сдаётся и решает быстро вздремнуть, чтобы убить немного времени. На самом деле, вздремнуть в 06:30 кажется самым печальным из всех унылых ублюдочных занятий, но он решает, что в данном случае не откажется от этого — не в последнюю очередь потому, что уборка на парковке была действительно чертовски утомительной.       План состоит в том, чтобы снова встать примерно через 90 минут; и что, судя по всему, достаточно убедительно в теории, но обречено на провал на практике, ибо он так устал, что убедительно имитирует труп и впадает в дремоту, настолько непроницаемую, что, проснувшись, понимает, что прошло целых четыре часа и сейчас ночь. Ганнибал лежит рядом с ним на кровати, листая журнал с иностранным названием, и когда он видит, что Уилл шевелится, он оборачивается и начинает улыбаться. Уилл, кто хочет извиниться за то, что был слишком без сознания, чтобы поприветствовать его дома, как планировалось, открывает рот, чтобы начать говорить, и довольно встревожен, когда из него не выходит ничего, кроме усталого кваканья.       — Ох, правда? — спрашивает Ганнибал. — Как интересно.       Уилл широко зевает, показывая язык и большую часть зубов, перекатывается на спину и проводит рукой по лицу.       — Ты далеко не такой смешной, каким себя считаешь. Ты ведь знаешь это, да? Твой самообман немного трагичен.       — Вероятно, — соглашается, начиная гладить локоны свободной рукой. — Хотя, по крайней мере, твоё выздоровление потрясающе; ты уже перешёл на полноценные предложения. Кстати, прошу прощения, если разбудил. Я старался вести себя как можно тише.       — Отлично.       Он снова зевает, придвигается ближе к терапевту, чтобы забраться на него и уткнуться головой в подбородок. Это классический жест омеги и довольно неловкий на самом деле (грустный ублюдок, прижимающийся к альфе), но безопасность и комфорт в конечном итоге перевешивают, и, несмотря на свою застенчивость, он обнаруживает, что ныне нет реального желания двигаться. Лектер шуршит журналом, после довольно рассеянно водит ладонью вверх-вниз по спине, точно так же как Уилл раздражённо шаркает руками, пытаясь избежать этого.       — В чем дело? — Ганнибал спокойно спрашивает. — Почему ты так нервничаешь?       — Прекрати.       — Прекратить что?       — Это, — Ганнибал не слушается. — Такое чувство, что ты гладишь меня. Я не пёс.       — Это так прикасаются к собаке? — убирая руку со спины парня. — Я соглашаюсь с твоим большим опытом. Я также приношу свои извинения — ещё раз. Если сможешь подождать, пока я закончу чтение, я уделю тебе всё своё внимание.       Уилл тут же чувствует себя виноватым за то, что поступил неразумно (хотя его правда гладили как собаку), вытягивает ноги, пока они не переплетаются с ногами Ганнибала, и он сможет провести ступней по его икре. У старшего сильные, мускулистые ноги — довольно типичные для альфы, — хотя они также тонкокостные и вылеплены как у спортсмена или танцора, что определенно нетипично и на самом деле может считаться более похожим на омегу. Если Уилл честен с самим собой, он немного увлечён ими; не то, чтобы это обязательно плохо, учитывая, что старший такой высокий и крепкий, что кажется, что большая часть его тела состоит из ног. Ганнибал, не обращая внимания на восхищение, ёрзает там, где лицо агента прижато к его плечу; Уилл предполагает, что волосы, должно быть, щекочут его, поэтому кладёт руку ему на грудь, чтобы заставить его оставаться неподвижным.       — Теперь ты окончательно проснулся, да? — спрашивает Ганнибал из-за журнала.       — Боюсь, что так, — весело. — Похоже, тебе придётся ещё немного побыть без сна, чтобы развлечь меня.       Собеседник издаёт легчайший намёк на вздох, и Уилл улыбается про себя, приспосабливается, пока снова не выпрямляется и не может провести пальцем по ключицам Ганнибала. Стороннему наблюдателю прикосновение кажется случайным, но в действительности оно такое же бдительное и взвешенное, как у палеонтолога, кто уделяет пристальное внимание каждой плоскости и гребню кости, когда она изгибается в плече, а затем переходит в грудную клетку. Интенсивность его увлечения на самом деле довольно унизительна для Уилла, но это не похоже на то, что это происходит в первый раз. Он осознает не только то, что делал это чаще в последние несколько недель, но и то, что желание делать это вообще вызвано его ощущением, что эмоциональной близости больше недостаточно и её нужно дополнять, знакомясь с каждым дюймом тела доктора.       — Пришло время для очередной проверки? — последний спрашивает измученно.       — Да. Прекрати извиваться.       — Я не извиваюсь, — с чрезвычайным достоинством.       — Нет, может быть, и нет… Но похоже. Лежи неподвижно, ты не можешь? Я хочу посмотреть на твою грудь.       — Почему? Я не могу придумать ничего более невероятно утомительного.       Уилл игнорирует это и прижимается щекой к грудной клетке, молча считая удары сердца.       — Почему у тебя такие большие бубсы?       — Что, извини? Грудь? Ты имеешь в виду по сравнению с твоей? Я полагаю, потому что я альфа, а ты нет.       — Неужели?       — Почему ты говоришь так скептически? — ненадолго появляясь над журналом. — Какое другое объяснение больше бы удовлетворило тебя? — лёгкая ухмылка. — Возможно, это потому, что я высокий, а ты — крошечный?       — Я даже не собираюсь удостаивать тебя ответом.       — Молодец, что не станешь, — снова медленно исчезая за журналом.       — Я правда не знал, — признается Уилл. — Насчёт груди. Хотя я знал, что рёбра альф, как правило, длиннее; один из способов, которым они определяют пол скелета. Просто… вот здесь, — он опускает палец на дюйм ниже и сильно нажимает. — Лежи спокойно, ты можешь, не? Ты щекотки боишься?       — Это не так. Я просто не безразличен к тому, что меня тычут в грудь.       — Я проявляю к тебе интерес. Ты должен быть польщён.       — Чрезвычайно польщён, — Лектер невозмутимо отвечает.       Уилл тоже ухмыляется, переводит взгляд на акромиальную кость, которая очень твёрдая и закруглённая на конце, под которой находится гладкая мышца.       — Ну, как прошёл твой день? — переходя к бицепсу. — Полагаю, ты, должно быть, провёл на работе много часов.       — Мой день прошёл без происшествий.       — Скучный день?       — Вовсе нет. Учитывая всё, что произошло в последнее время, отсутствие событий кажется идеальным.       — Один-ноль, — Уилл мрачно говорит. — Джек организовал приветственное мероприятие для стажёров: он хочет, чтобы я провёл встречу и поприветствовал их.       — Тогда прими мои соболезнования, — наконец откладывая журнал, дабы обхватить Уилла за талию руками. — Я не сомневаюсь, что это будет так же ужасно, как звучит.       — М-м, знаю, — делает паузу, затем раздражённо сцепляет пальцы, прежде чем бросить взгляд на Ганнибала из-под ресниц. — Я хотел спросить… Ты бы поехал со мной?       — Конечно, — быстро отвечает. — Я говорил, что да. Хотя, кажется, припоминаю, что ты был против моего присутствия там, когда мы в последний раз мы обсуждали это.       — Да, но я передумал.       — Конечно, твоё право, — говорит Ганнибал, когда становится очевидно, что Уилл не собирается вдаваться в подробности. — Сообщи мне время, и можешь рассчитывать на моё присутствие, хотя я провожу черту между появлением и приветствием стажёров.       Уилл улыбается в ответ, довольный тем, что ему гарантировали некоторую моральную поддержку мероприятия без необходимости объяснять своё иррациональное беспокойство при мысли о том, что он вообще пойдёт. Затем он ещё раз смотрит на Ганнибала, такого точёного и львиного в мягком свете лампы, и снова чувствует иррациональный укол беспокойства, что сразу же возникает при мысли, что он может столкнуться с толпой молодых, более гламурных агентов… Некоторые из которых вполне могут быть омегами, хотя и скрытыми под слоями феромонного спрея.       Эта неуверенность кажется довольно презренной, и ему это очень не нравится, но игнорировать её невозможно; не в последнюю очередь из-за его тайного убеждения, что Лектер, как богатый, успешный и чистокровный альфа, мог бы легко привлечь омегу, кто бесконечно более желанен и социально успешен, чем Уилл. Пытаясь отвлечься, он снова осматривает плечи Ганнибала, проводя кончиком указательного по маленькому шраму сбоку.       — Откуда у тебя это? — спрашивает он после паузы.       — Этот? Не спрашивай. История не особенно интересная.       — Нет?       — Нет. Что ещё более важно, это была не та ссора, в которой я проявил себя хорошо. У другого альфы было оружие, а у меня — нет.       Уилл громко вздыхает, замирает на несколько мгновений, прежде чем наклониться вперёд и снова уткнуться лицом в чужую грудь.       — Пожалуйста, не делай так.       — Как?       — Вести себя так, будто ты безвинен. Я знаю, ты этого не хочешь, но это заставляет меня чувствовать себя покровительственно. Понимаешь? Я не такое хрупкое, ничтожное существо, на которое ты должен произвести впечатление, показывая, какой ты несокрушимый.       — А, понятно. Ты имеешь в виду, потому что ты омега?       — Я нет, — Уилл упрямо говорит. — То есть да, но… — он хмурится, ненадолго замолкает, пытаясь найти лучший способ выразить. — Я просто Уилл.       — Я думал, мы договорились, что ты тот самый Уилл, — начав запускать пальцы в волосы Уилла. — И если это тебя хоть немного утешит, то это ни в коем случае не из-за тебя. Я, кажется, постоянно склонен пытаться произвести впечатление на всех.       Уилл фыркает от смеха, затем толкает мужчину лбом, прежде чем слезть с него, чтобы тот мог растянуться плашмя на матрасе.       — Ну, тогда не относись ко мне так же, как ко всем остальным.       — Поверь, я сделаю для тебя всевозможные исключения, — Ганнибал говорит с проблеском серьёзности. — Не всегда по собственному выбору.       — Я хочу услышать о тех случаях, когда ты проигрывал или ошибался, — добавляет Уилл, протягивая руку, дабы просунуть её сквозь перекладины в столбике кровати. — Это случается с каждым, даже с тобой. Я хочу, чтобы ты был со мной настоящим, — тот кивает, показывая, что понимает, и Уилл слабо улыбается, наклоняет голову, пока они не смотрят друг другу прямо в глаза. — Тот парень с оружием, держу пари, ты всё-таки убил его, не так ли?       — Ага, — Ганнибал отвечает безмятежно.       Уилл, кто уже давно не мог даже притворяться, что шокирован этим, снова ловит чужой взгляд в безмолвном выражении взаимного удовлетворения.       — Некоторые люди настолько фатально скомпрометированы в своей способности жить хорошо, — добавляет с чем-то вроде удовольствия. — Настолько грубые и неэлегантные, настолько нерафинированные, что удивляешься, как им удавалось так долго спотыкаться и бестолково существовать в этом мире. Удалить их оттуда — почти доброта. Можно сказать, акт милосердия.       — Не думаю, что кто-нибудь сказал бы так.       — Я, только что, — парирует, переводя свои тёмные глаза на лицо младшего, задерживая их там. — Наши моралисты проявляют значительное высокомерие, пытаясь определить принципы милосердия. Возьмём, к примеру, врачей…       — Как ты.              — Как и я, — Ганнибал соглашается с лёгкой улыбкой. Тогда Уиллу приходит в голову, что его смех довольно лёгкий и странный… Хотя, возможно, это только потому, что он звучит так редко, и Уилл всё ещё не привык к нему. — Представь себе врачей, которые спасают жизни и при этом ссылаются на наличие «комплекса Бога». Неужели играть в Бога, спасая жизни, так сильно отличается от игры в Бога, обрывая их?              — Не говори глупостей, конечно, это так. Хотя я могу назвать одну общую черту. На самом деле, ты только что сам это сказал — высокомерие.              — Ну, вот мы и философствуем, — Лектер оживлённо отвечает. — И всё же действия, как говорится, говорят гораздо громче слов, — делает паузу, затем бросает на Уилла многозначительный взгляд. — Сегодня на парковке была очень интересная сцена.              — Не совсем, — Уилл не особо хочет говорить о Скиннере. — В отличие от тебя, у меня не было комплекса Бога. Я никогда не собирался причинять ему боль.              — Знаю, что ты бы так не поступил; ты не настолько несдержан. Но ты бы запугал его устно, что, в свою очередь, имело бы последствия.              — Знаю, — соглашается с явным раздражением. — С другой стороны, если бы я был альфой, тогда никому не было бы дела.              — Но ты же не альфа, м? Тебе просто придётся сделать всё возможное с тем, что у тебя есть. — Ганнибал снова улыбается, проводит пальцем по краю скулы Уилла. — И то, что у тебя есть, значительно. Это просто вопрос того, чтобы выждать время, а затем, когда наступит подходящий момент… Ты нанесёшь удар.              — Я его терпеть не могу, — Грэм огрызается с необычной злобой. — Он мерзкий: худший тип подонка.              — Конечно. Но если это тебя хоть немного утешит — хотя я на самом деле этого и не ожидаю, — я верю, что ты причиняешь ему гораздо больше беспокойства, чем он тебе.              — Ты так думаешь? — саркастически.              — Да, и я скажу тебе почему. Вчера, когда я ехал домой, я увидел маленького мальчика на детской площадке, кто дёргал за волосы одну из подруг. Он вёл себя крайне неприятно, и было очевидно, что он отчаянно нуждался в её внимании, но не знал лучшего способа привлечь её. «Ах», — сказал я себе. А вот и агент Скиннер.              — Нет, ты ошибаешься. Я никоим образом не привлекаю его.              — Возможно, не в более общепринятом смысле, но, по крайней мере, он испытывает… Как бы это назвать? — задумчиво делает паузу, отводит палец от скулы Уилла, чтобы вместо этого погладить его по лбу. — Увлечение тобой. Иначе зачем тратить столько энергии, мучая тебя? Противоположность ненависти — это, разумеется, не любовь, а безразличие. Если бы ты ему просто не нравился, он бы избегал твоего общества, во многом так же, как ты избегаешь его. Нет, я верю, что ты занимаешь чрезвычайно видное место в его сознании. — Уилл с несчастным видом пожимает плечами, явно не желая признавать реальность происходящего, и старший, наконец, перестаёт гладить его по лицу и начинает массировать заднюю часть шеи. — Ты действительно недооцениваешь масштабы этого, — мягко добавляет он. — Иногда ты бываешь слишком стоичен для своего же блага; тебе следовало раньше прийти ко мне по этому поводу.              — Не совсем. Не было ничего такого, с чем я не смог бы справиться сам.              — Дело не в этом; иногда человеку просто нужен союзник. Находиться в центре такого яростного восхищения — неприятное место. Как я уже сказал, ты преуменьшил это в своих собственных описаниях, но, когда я сам наблюдал за ним этим утром, я нашёл всё чрезвычайно очевидным. Думаю, что он постоянно мечтает о тебе, когда остаётся один, и зацикливается на твоём присутствии, когда видит тебя. Я даже не удивлюсь, если он использует тебя как источник эротической стимуляции.              Уилл открывает рот и тут же начинает давиться собственной слюной, так что ему приходится несколько секунд откашливаться, прежде чем он может ответить. Ганнибал вежливо приподнимает бровь.              — О, ради Бога, ты только что сказал, что он дрочит на меня? Вслух, да? Думаешь, что я вдохновитель мастурбации Скиннера.              — Ну, очевидно, я не могу знать наверняка. К счастью для меня, я не могу заглянуть в его мысли — к счастью и для него, я должен добавить. Но да, думаю, это возможно. Если это так, то это была бы фантазия о подчинении, в которой ты чрезвычайно жалок и послушен, умоляя его о защите и прощении в манере стереотипного омеги. Это лишает тебя сил, и это единственный известный ему способ иметь с тобой дело. — Несколько секунд доктор выглядит необычайно мрачным, после снова смотрит на Уилла и позволяет своему выражению лица немного смягчиться. — Конечно, это может быть и отдалённо маловероятно, ибо изображение тебя в такой роли требует такого уровня воображения, которым он почти наверняка не обладает.              — Да, что ж, я выбираю отрицание. Моя официальная позиция такова, что я всё ещё этого не понимаю.              — Ожидаемо. На самом деле, единственный раз, когда я вижу, что твоя проницательность подводит, — это когда ты пытаешься оценить свои положительные качества с точки зрения кого-то другого. Посмотри, как ты не замечал моего восхищения — мне практически пришлось отправить тебе письменное приглашение. — Уилл закатывает глаза и игриво толкает Ганнибала, и тот снова улыбается, обнимает его за плечо. — Кроме того, речь идёт не о том, чтобы сопереживать Скиннеру, а о том, чтобы разоблачать его мотивы. И это то, что мне, как человеку со стороны — альфе со стороны — гораздо легче определить.              Уилл слегка хмурится, вспоминая безумную выходку Скиннера за фургоном Криминалистов в ту ужасную ночь, когда у него началась течка.              — Но ты уважаешь омег, а он нет. Иногда мне кажется, что он их ненавидит.              — Согласен.              — Кстати, ты, кажется, очень спокойно ко всему этому относишься, — протянув руку, он небрежно взъерошивает волосы Ганнибала; не по какой-либо другой причине, кроме как потому, что вид Ганнибала с растрёпанными волосами странно притягателен. — Я ожидал, что ты будешь злее. Куда делось всё твоё альфа-собственничество? Обычно оно там, наверху, тусуется с твоим комплексом Бога.              — О, будь уверены, я чрезвычайно зол, и, если бы я думал, что он представляет для тебя реальную угрозу, я бы давно устранил его. Так получилось, что я проявляю сдержанность. Мне бы ничего так не хотелось, как наставить его на путь истинный, но я не хочу отказывать тебе в этом удовольствии. В конце концов, ты способен придумать решение, такое же… Элегантное, как моё, — Уилл ловит его взгляд и удерживает его несколько секунд, прежде чем снова отвести свой. — И это ещё одна причина его бесконечной травли, — спокойно. — Ему угрожают твой успех и интеллект, и он хочет наказать тебя за то, какие чувства ты заставляешь его испытывать. Думаю, что он охвачен отчаянием и одиночеством, но является продуктом классического альфа-воспитания, которое оставляет ему веру в то, что агрессия — единственный законный способ выразить свою эмоциональную боль.              — Если ты ожидаешь, что я буду его жалеть…              — Конечно, нет, — Лектер твёрдо говорит. — Можно понять что-то, не оправдывая этого. Почему, в конце концов, ты ему не угрожаешь? Твои способности исключительны. Кто-то вроде Джека может ценить и уважать их, не испытывая зависти, в то время как Скиннер видит в них посягательство на его собственную самооценку. Тот факт, что ты омега, только усугубляет ситуацию, — он делает паузу, на мгновение выглядя задумчивым, поворачивается на бок, чтобы посмотреть Уиллу прямо в глаза. — Вряд ли он такой единственный, да? Твои чары распространились далеко за пределы ФБР.              — Ты имеешь в виду Скульптора, — мрачно.              — Да, — проводя глазами по лицу младшего. — Также неуловимый Мэтью Браун; если он действительно отдельная личность. Все эти дегенераты, Уилл, ты для них как кошачья мята, м? Как тебе удаётся привлекать таких зловещих поклонников?              — Ты имеешь в виду себя? — не прерывая зрительного контакта.              Ганнибал одобрительно улыбается аккуратно сделанному замечанию: туше.              — Возможно, не совсем, по крайней мере. Они хотят полностью овладеть тобой, но успех в конечном счёте будет означать твоё уничтожение.              — Итак, чего ты хочешь?              — Естественно, я хочу обладать тобой, — спокойно отвечает. — Но на этом сходство заканчивается. Моя цель — деконструкция, а не осквернение.              — О, да? — огрызается Уилл. — Когда ты разбираешь что-то, ты разбираешь это на части. И ты это ломаешь.              — Действительно, — отвечает Ганнибал, не сбиваясь с ритма. — Тогда ты делаешь что-то красивое из кусочков, — снова улыбаясь, он протягивает руку и обхватывает лицо Уилла ладонью. — Какой ты катастрофически умный мальчик. Но если думаешь, что я такой опытный архитектор, ты слишком высокого мнения обо мне. Истинным арбитром этого конкретного шедевра будешь ты — как, я полагаю, ты уже хорошо знаешь.              — Ну во что я не верю, — сжимая руку терапевта в своей. — Это почти единственное слово из того, что ты только что сказал. Я думаю, ты считаешь, что контролируешь всё, включая мою так называемую метаморфозу.              — Так ты помнишь тот разговор? — его улыбка становится шире. — О чём я говорю? Конечно, помнишь — твоя память почти такая же хорошая, как у меня. Ну что ж. Ты знаешь, что я считаю это процессом становления, что полностью принадлежит тебе; и что я могу влиять и убеждать, но что бы ни возникло, оно обречено следовать своей собственной природе и находится за пределами моего понимания. Иначе я бы никогда этого не захотел, Уилл. Если бы я видел в тебе просто послушника или подмастерье, ты бы мне давным-давно наскучил.              Уилл несколько мгновений молча смотрит в ответ, медленно переплетая пальцы Ганнибала в своих.              — Так кто же я тогда?              — Равный мне, — тихо отвечает. — Ты тоже зеркало, в котором отражаются бесконечные возможности. Это ирония судьбы, что ты так сильно ненавидишь зеркала, потому как твоё изображение — источник постоянного освещения.              Он снова улыбается, на мгновение выглядя напряженным и почти мечтательным, будто осматривает некую внутреннюю панораму, которая охватывает гораздо больше, чем то, что просто происходит в данный момент в комнате.              — Ты для меня как произведение искусства, Уилл, такой до боли красивый. Сплошное вдохновение и откровение, с жизненной силой юности и изящными методами мудрости… Столь свирепый и дерзкий, с изысканно затуманенным умом и тёмной тонкой душой. Только ты никогда не смог бы осознать это сам, потому я должен был увидеть это за тебя; я должен был быть твоими глазами, а затем поднять зеркало, чтобы ты мог понаблюдать за преображением. Только ты, Уилл: маленький, потрёпанный мальчик с домом, полным битого стекла, стал для меня всеми великими воинами и философами мира. Ты — произведение беспринципной поэзии: сама утончённость, ярость, изящество и страсть. И ты проникаешь в мой разум, но в то же время поглощаешь мой интерес, и когда мы вот так лежим здесь вместе, я чувствую, что мог бы счастливо жить в мире, от которого отказался ради тебя, когда рядом больше никого.              На этот раз Уилл отвечает не сразу, делая глубокий вдох, что слегка дрожит на выдохе.              — Ладно, — и в его голосе слышится лёгкая дрожь. — Это был довольно хороший ответ. Отлично за старания.              — Отлично, — немедленно возвращаясь к своему прежнему, более игривому настроению, ибо видит, что Уилл на грани срыва. — Я чувствую, что теперь я оправдал себя. Какой будет моя награда?              — Кто сказал, что ты заслуживаешь награды?              — Я. И как альфа, я могу гарантированно ужасно надуться, если не добьюсь своего.              Уилл громко смеётся над этим, явно испытывая облегчение от того, что атмосфера сменилась на что-то более безобидное и менее напряженное. Ганнибал улыбается в ответ необычно доброжелательно, и агент морщит нос, глядя на него, улыбается ещё немного, прежде чем отстраниться и сесть прямо. Он продолжает очень задумчиво смотреть на старшего, как будто пытается оценить его, и когда Ганнибал приподнимает бровь, Уилл выжидает ещё несколько секунд, затем аккуратно набрасывается на него: осёдлывает его грудь, хватает за оба запястья, чтобы зафиксировать их у него над головой.              — Какой невероятно коварный ход, — весело.              — Подчиняйся! — Уилл отвечает торжествующе.              — Разумеется. Я безоговорочно сдаюсь.              — Рад за тебя.              — Не совсем. В этом нет особой заслуги; я просто не вижу другого выхода, когда ты сидишь на мне с таким маниакальным видом.              — Ты не такой грозный, как тебе нравится думать, а?              — Похоже, что нет. Я несостоявшийся альфа.              Уилл ухмыляется и делает вид, что кусает Ганнибала за скулу.              — Порядок. Я никому не скажу.              — Тогда примите мою вечную благодарность.              — Трофеи достаются победителю, итак, что мне теперь с тобой делать?              — Я надеюсь, ты проявишь ко мне немного милосердия, — слегка выворачивая запястье, чтобы провести пальцами по руке Уилла. — А может, и нет? Возможно, ты слишком безжалостен и планируешь воспользоваться моим поражением.              Грэм нежно прижимается бёдрами к чужим, наклоняется и начинает прокладывать поцелуями дорожку вдоль его подбородка.              — Ты действительно сдался, да? — мягко. — Если бы я тебе сказал?              Рот Ганнибала тут же растягивается в довольно кошачью улыбку.              — Конечно, — откидывая голову назад, чтобы Уиллу было удобнее смотреть. — Я полагаю, мы установили это некоторое время назад.              — Но правда ли это? — бормочет Уилл. Он нежно тянет Ганнибала за мочку зубами, возобновляет медленную череду поцелуев вниз по его шее, как будто говорит прямо в кожу. — Или ты собираешься хоть раз замолчать и доказать это?              Любовник снова медленно улыбается. На этот раз, кажется, больше для его личной выгоды, чем для Уилла, и он позволяет ей мелькать у него на рту в течение нескольких секунд, прежде чем повернуть голову, дабы посмотреть Уиллу прямо в глаза.              — У меня нет ни малейших возражений против того, чтобы доказать свои слова. Делай всё, что в твоих силах.              Уилл в последний раз царапает шею Ганнибала зубами, после медленно выпрямляется, притворяясь непринуждённым несмотря на то, что он не ожидал такого быстрого разрешения, и обнаруживает, что за его первоначальным приступом удивления быстро следует осознание того, что он неполностью уверен, что вообще хочет делать. Терапевт под ним довольно развязно глядит вверх, потягивается и расправляет плечи, как человек, у кого есть всё время в мире, и полное отсутствие нервозности или неуверенности вызывает у другого лёгкое раздражение по сравнению с тем, как он сам волновался несколько ночей назад в аналогичной ситуации. Ганнибал безмятежно улыбается, словно догадался, о чем думает Уилл, и тот ловит его взгляд и не может удержаться от ответной улыбки, прежде чем наклониться и погладить по щеке.       Отсутствие уверенности в том, чего он хочет, по крайней мере, помогло сформулировать то, чего он не хочет, то есть всё, что может причинить настоящую боль или унижение (не то, чтобы любой из вариантов казался особенно достижимым, даже если бы он этого хотел). Тем не менее, идея проверить, действительно ли Ганнибал готов отказаться от более доминирующей роли альфы на час или два, несомненно, интересна.              — Я не собираюсь просить ни о чем сложном, не в этот раз. На самом деле, всё, что тебе нужно сделать, — то же самое, чего ты хотел от меня прошлой ночью: не говорить, пока к тебе не обратятся, и подчиняться моим инструкциям.              Ганнибал предвкушающее вздыхает и элегантно выгибает шею.              — Собираешься связать меня?              — Нет, — Уилл отвечает со слабой улыбкой. — Поверь мне, тебе понадобятся руки.              Ганнибал улыбается в ответ, затем томно потягивается, как лесной кот, и пытается обнять Уилла за талию.              — Нет, — огрызается, хватая его за запястья и толкая обратно на кровать. — Ты не смеешь прикасаться ко мне, пока я тебе не скажу.              Ганнибал опускает голову в знак согласия, спокойно смотрит на любовника, больше ничего не говоря.              — Взгляни на себя, — говорит Уилл, изо всех сил стараясь, чтобы это не прозвучало слишком нежно. — Притворяешься пассивным; почти убедительно. — Он лениво поглаживает ладонью его грудь, время от времени останавливаясь, чтобы позволить себе лёгкое царапанье ногтями. — Жаль, что мы оба уже разделись, иначе я мог бы заставить тебя раздеться для меня. Альфы обычно этого не делают, да? Конечно, они ожидают, что это сделают омеги, но им неприятно, когда их спрашивают об этом. Хотя ты такой тщеславный, не так ли… тебе, наверное, было бы всё равно.              Безмятежное выражение лица доктора ни разу не дрогнуло, но то, как они настроены друг на друга, позволяет Уиллу легко понять, как это расстраивает его, что ему не разрешают говорить. Учитывая, как сильно ему нравится голос Ганнибала, он знает, что на самом деле готов время от времени ослаблять это правило… Хотя нельзя отрицать, что вынужденное молчание в данный момент довольно приятно. Теперь он очень медленно возобновляет покачивающие движения своих бёдер напротив бёдер Ганнибала, наслаждаясь тем, как от этого у него перехватывает дыхание.              — Все так много говорят об альфах, которые держат омег, — Уилл тихо добавляет. — Как вы владеете нами; что мы ваша собственность. Но знаете ли вы, что в некоторых странах это делалось по-другому? — довольно сардонически улыбается. — Держу пари, что ты знал это. Части Европы и Азии; в какой-то момент даже Северная Америка. Богатые омеги держали альф не более чем в качестве гарема, прямо как прославленный конный завод. Если бы тебе кто-то из них достаточно понравился, ты мог бы даже позволить им разводить тебя, но в остальном их единственная цель… — наклонившись, он начинает водить губами по горлу жертвы, подчёркивая каждое слово лёгким скрежетом зубов: — …должен был быть. Живым. Дышащим. Мудаком. Тебе бы понравился это, Ганнибал? Что, если бы твоя единственная обязанность в жизни заключалась в том, чтобы заставить меня кончить, когда я тебе прикажу?¹              — Какая оригинальная концепция, — звуча искренне очарованным идеей о том, что судьба альфы может так радикально измениться. — Я уверен, что мне бы это очень понравилось; без сомнения, я чувствовал бы себя крайне счастливым, имея такого прекрасного, жестокого хозяина-омегу.              — Тогда тебе действительно пришлось бы отрабатывать себя, хах? — с мрачным удовлетворением. — Я мог бы просто вышвырнуть тебя из-за прихоти.              — И могу ли я ожидать, что меня проинструктируют о моих обязанностях? — Ганнибал невинно спрашивает. — Или ты хочешь, чтобы я предвосхищал твои желания без предупреждения?              — Оба. Это будет зависеть от моего настроения, верно?              Он делает последний толчок бёдрами, после выгибает спину, немного отклоняясь назад, дабы Ганнибалу было как можно лучше видно, насколько твёрдым и влажным становится его член. Дыхание старшего резко сбивается, и Уилл медленно проводит большим пальцем по головке, затем прижимается им к губам Ганнибала.              — Если ты хочешь, чтобы я оставил тебя, тебе нужно научиться очень, очень хорошо их предсказывать. Я ожидал, что ты сможешь бросить на меня один взгляд — всего один — и точно понять, сколько инициативы я хотел от тебя проявить.              — А разве неудача заслуживает такого наказания? — Ганнибал мурлычет.              — Конечно.              Сфинксоподобная улыбка тут же появляется снова, когда он протягивает руку и берет Уилла за подбородок, осторожно поворачивая его то в одну, то в другую сторону, чтобы рассмотреть его лицо под разными углами.              — Такой капризный, — тихо. — Полагаю, ты очень привык к пылу и обожанию твоей флотилии альф, потому, естественно, предполагай, что они знают твоё тело так же хорошо, как и ты сам. Обычно ты просто представляешь себя им и ждёшь, что они доставят удовольствие, не утруждая себя инструкциями. Однако сегодня я вижу, что вы чувствуете себя требовательным — и поэтому намерены очень точно диктовать мне мои действия.              — Правильно, — устраиваясь поудобнее, пока его бедра не прижимаются к тазовым костям любовника. — На этот раз ты перестанешь болтать и будешь делать то, что тебе скажут.              — И вы также контролируете остальных? — безмятежно спрашивает. — Или оставили меня, как десерт для издевательств?              Уилл запускает пальцы в волосы старшего и дёргает их.              — Всех, конечно, как думаешь? Если ты хочешь особого отношения, придётся заслужить его.              — Естественно, любовь моя, — отвечает Ганнибал, чьи глаза теперь закрыты. — Мы все попытались бы заслужить это… Все мы, пленённые альфы, вместе, — внезапно он открывает глаза, затем скользит ими по лицу Уилла с выражением, которое практически тлеет. — Как ты думаешь, ты когда-нибудь позволишь нам объединить наши таланты? Ты позволишь двоим овладеть тобой одновременно?              — М-м-м. Да.              — Может быть, ещё и третий подарок? Чисто для просмотра? Возможно, тебе будет ещё приятнее сознавать, что тобой восхищаются и по тебе тоскуют так же, даже на дистанции.              У Уилла слегка перехватывает дыхание при мысли.              — Возможно.              — Что, если бы мы потеряли контроль над собой, возлюбленный? Альфы приходят в такой восторг от одного запаха омеги. Ты бы позволил нам быть грубыми, если бы мы захотели?              Уилл аккуратно протягивает руку и ещё раз дёргает Ганнибала за волосы.              — Нет, определенно нет — только если я захочу.              Старший снова вздыхает, словно наслаждаясь ощущением, поворачивает голову в попытке поцеловать Уиллу запястье.              — Похоже, это чрезвычайно приятная ситуация для тебя. Я поздравляю тебя с тем, что ты всё устроил. Тем не менее, я не могу отрицать, что меня совсем не радует мысль о других твоих альфах. С этим нужно было бы что-то сделать.              Уилл чувствует, как его губы начинают подёргиваться от удовольствия, после вспоминает, что он должен быть суровым в ролевой игре, потому быстро пытается скрыть это, пока Ганнибал не увидел.              — Ты так думаешь? — пренебрежительно.              — Я верю. Ты можешь держать нас такими же ручными и податливыми, но даже ты не можешь полностью подавить нашу природу.              — Итак, чтобы ты сделал? Ты не мог бы пожаловаться мне — мне было бы плевать.              — Естественно, я бы не стал жаловаться. Вместо этого я бы обратился со своими жалобами к своим коллегам-альфам.              — О да? — снова двигая бёдрами. — Ты стал бы драться?              — Я бы уничтожил их, — Ганнибал отвечает с удовольствием. — Не было бы вопроса о том, кто был самым доминирующим среди нас; вообще никакого вопроса. Однако я бы не стал полагаться только на грубую силу, дабы одолеть их. Я бы посвятил себя тому, чтобы доставлять тебе удовольствие так преданно, что их привлекательность померкла бы по сравнению с ними, и ты бы в конце концов устал от них и отослал прочь. Их ласки были бы такими неуклюжими и неудовлетворяющими по сравнению с моими.              Уилл ненадолго сдаётся и начинает смеяться несмотря на то, что это даже отдалённо не соответствует образу, который он пытается передать. Ганнибал ухмыляется в ответ, и шатен на несколько секунд выходит из себя и наклоняется вперёд, чтобы уткнуться лицом ему в шею.              — Значит, даже тогда ты будешь пытаться манипулировать мной?              — Ага, — целуя Уилла в висок. — Но ты бы так наслаждался, а не возражал.              — Полагаю, цель оправдывает средства.              Он улыбается, прижимаясь к коже доктора, тратит несколько секунд, пытаясь вернуть себе прежнее настроение, прежде чем выпрямиться и слезть с Ганнибала, чтобы растянуться поперёк постели. Простыни восхитительно прохладны на его разгорячённой коже, и он довольно блаженно извивается на них, широко раздвигая ноги, затем медленно проводит рукой по груди и вниз по животу. Он насквозь мокрый из-за того, что пролил на себя сперму своего оргазма, и когда Ганнибал издаёт слабый звук разочарования, Уилл стонет и закрывает глаза, откидывая голову, чтобы показать своё горло, в то время как он неторопливо поглаживает свой член другой рукой. Независимо от контекста, он знает, что никогда, никогда не устанет от этого: от того, что Ганнибал всегда может заставить его почувствовать себя объектом вожделения, а не проблемой, которую нужно решить, или ущербом.              — Хотя я все ещё не убеждён, — намеренно придавая тону пренебрежительный оттенок. — Зачем мне вообще нужно, чтобы ты меня заводил, когда я могу сделать всё сам?              Слабый шелест простыней — единственный ответ, и Уилл сразу же чувствует, что Лектер собирается двинуться к нему, потому быстро вытягивает ногу и прижимает её к его груди.              — Нет, — отрезает. — Не смей. Даже не думай прикасаться ко мне, пока я не дам разрешения.              На этот раз Ганнибал вздыхает так тихо, что почти шипит, и Уилл игнорирует его и выгибает спину, изящно чувственно и намеренно распутно, ускоряя движение руки. Он позволяет веселью длиться ещё немного, дразня себя, пока не почувствует первые острые всплески удовольствия, нарастающие внизу живота, прежде чем снова неохотно замедлиться и провести ладонью по груди, чтобы погладить себя. Кожа тёплая и скользкая от пота, и он слышит, как Ганнибал громко сглатывает, проводя кончиком пальца по тому месту, где нога Уилла всё ещё прижата к его груди.              — Я сказал нет, Ганнибал.              Названный вздыхает, но убирает руку, и Уилл прикусывает нижнюю губу, делая ещё несколько роскошных поглаживаний. К этому моменту его дыхание вырывается рваными клочьями, и он тратит несколько секунд на то, чтобы взять себя в руки, прежде чем резко открывает глаза и делает шаг вперёд, чтобы прижать Ганнибала обратно. Старший позволяет двигать себя без жалоб, и Грэм садится на него верхом, берет его член обеими руками, чтобы помассировать головку большим.              — Господи, ты только посмотри, — бормочет он, слегка увеличивая давление. — Ты такой твёрдый. Блять. Ты отчаянно хочешь добиться этого от меня, да? Ты всегда ведёшь себя так, будто ты выше этого, будто думаешь, что ты лучше других альф. Но всё, чего любой из вас действительно хочет, — это почувствовать, как омега кончает на ваш член, а сразу после этого наполненный узел в нас, — у доктора снова перехватывает дыхание, но он молчит. — Я хочу, чтобы ты это признал, — Уилл мягко добавляет. — Скажи вслух. Если ты это сделаешь, я позволю тебе прикоснуться ко мне.              — Я признаю, — быстро говорит Ганнибал.              — Что именно? Будь конкретным.              — Я признаю, что я ничем не лучше любого других альф.              — И что?              — И я такой же низкий и распутный, как и остальные.              — Хорошо, — решительно. — Тогда, думаю, ты не будешь возражать против того, чтобы доказать это, да? Я даю тебе пять минут — только пальцы и ничего больше. И делай хорошо. Ведь, если наплошаешь, я оставлю тебя здесь и закончу без тебя. Жги, — добавляет он, когда Ганнибал не двигается. — Произведи впечатление.              Ганнибал смотрит блестящими глазами и медленно улыбается — явно голодный и хищный под немотой, поднимает Уилла, как будто он совсем ничего не весит, чтобы опрокинуть его на кровать и раздвинуть ноги. На несколько секунд тот чувствует горячее, как клеймо, дыхание на затылке, прежде чем твёрдые тёплые ладони начинают блуждать по его коже: ласкают изгибы спины и плеч, скользят по соскам, поглаживают живот и талию.       Уилл напрягается в предвкушении, слегка смущённый тем, как начинают дрожать бёдра, издаёт низкий стон, когда чувствует, как старший плюёт в него. Ганнибал восхищённо бормочет и быстро повторяет, потом ещё раз, пока его пальцы не становятся насквозь влажными и скользкими от смеси влаги и слюны, и он может массировать Уилла медленными круговыми движениями, прежде чем опустить руку, дабы скользнуть по его члену, а затем снова вернуться вверх поглаживаниями, которые с каждым разом становятся глубже и сильнее.              — Да, — он раскачивается довольно неуверенными движениями, борясь между желанием вонзиться в руку Ганнибала или подтолкнуть вверх, туда, где пальцы исследуют его. — Да. Твою мать. Так.              Новая волна влаги стекает по его бёдрам, и когда любовник проводит языком по ней, он издаёт что-то вроде беспомощного стона, безумно осознавая, как сильно сжимает пальцы в попытке удержать их глубоко внутри себя.              — Это сводит тебя с ума, верно? — с трудом выдыхает он. — Ты хочешь трахнуть меня, но не можешь.              Ганнибал вздыхает с согласием, явно уже давно не имея возможности скрывать это, и Уилл раздвигает ноги шире, затем смещается назад, пока не толкает Ганнибала в пах и не может прижаться к нему. Он выбирает медленный и намеренно мучительный ритм, прекрасно понимая, как это должно быть неприятно для Ганнибала — видеть, как зад Уилла скользит вверх и вниз по его члену, не имея возможности взять под контроль толчки в него. На самом деле, эта мысль невероятно возбуждает, поскольку он знает, как сильно мужчине нравится брать его в этой позе просто для того, чтобы он мог наблюдать, как он вонзается в Уилла. Не то чтобы последний мог его в этом винить… Он бы сам очень хотел увидеть это.              — Однажды я хочу, чтобы ты снял это, — он слышит свой голос. — Я хочу увидеть, как я выгляжу, когда ты трахаешь меня.              У Ганнибала снова перехватывает дыхание, громче, чем раньше.              — Ты всегда выглядишь идеально, — пауза на несколько секунд, медленно поглаживая и прощупывая. — Тугой, мокрый, сочный… Ты так прекрасно это воспринимаешь.              — О… Боже, — Уилл тихо произносит. Пока Ганнибал говорит, он почти полностью убирает пальцы, после снова пускает их внутрь, и теперь младший стонет, пряча лицо в своей руке. — О, — выдыхает он; и обнаруживает, что не может остановиться. — Боже, Ганнибал. Это приятно.              Последний бормочет что-то восторженное на иностранном языке, наклоняется вперёд, чтобы перекинуться через спину Уилла и прижаться их лицами друг к другу.              — Я бы с удовольствием снял тебя, думаю, тебе понравилось бы понаблюдать за собой.              Уилл судорожно выдыхает, опустошая лёгкие, поворачивается, чтобы найти рот Ганнибала для поцелуя. Это страстно и почти болезненно — голодный скрежет зубов и пронзительные языки, которые расходятся лишь на несколько секунд, чтобы отдышаться, прежде чем снова сойтись вместе.              — В следующий раз мы сделаем это перед зеркалом, — говорит он, и только услышав эти слова вслух, с приливом неподдельного шока осознает, насколько то, что было невыносимым всего несколько дней назад, теперь кажется не только захватывающим, но и активно и мрачно желанным. Ганнибал рычит глубоко в горле, предположительно, он думает о том же, затем царапает зубами шею Уилла ещё сильнее, чем раньше. Ощущение электризующее, и мальчик громко и бесстыдно стонет, чувствуя, как его член начинает сокращаться, оставляя за собой шлейф предвкушения оргазма. Тем не менее, когда терапевт раздвигает ноги, он немедленно напрягается и пытается отстраниться.              — Нет, — режет. — Что я говорил насчёт ожидания?              Ганнибал снова рычит, зарываясь лицом в кудри, будто пытается вдохнуть его. Его рука все ещё зажата между ног Уилла, и когда он не подаёт никаких признаков движения, тот раздражённо шипит, затем собирает всю возможную силу, чтобы рывком поднять своё тело вверх и оттолкнуть старшего. Ганнибал аккуратно приземляется на пятки рядом с Уиллом и несколько секунд выглядит искренне удивлённым отказом, прежде чем его лицо вытягивается с жуткой, пустой напряжённостью, граничащей с пугающей. В этом есть определенный шарм и свирепость, которые только скрыты под поверхностью — голод и опасность, исходящие от каждого изгиба мышц и хриплого дыхания — и Уилл просто смотрит в ответ, втайне охваченный головокружительно сильным чувством, что за всю свою жизнь он никогда не хотел чего-то, чего бы то ни было, так сильно, как он хочет Ганнибала.              — Ложись, — отказываясь поддаваться страху от этого взгляда.              Глаза мужчины вспыхивают, и осторожная часть мозга Уилла немедленно нашёптывает, что ситуация становится чрезмерно рискованной из-за подстрекательства альфы, кто явно находится на грани потери контроля и достаточно силен, дабы ранить его, если бы захотел. Всё равно что держать тигра за хвост, и он знает, что большинство врачей для омег сказали бы ему, что он сошёл с ума, заходя так далеко с альфой. И всё же, несмотря на первоначальную вспышку страха, он инстинктивно чувствует, что Ганнибал не сделает ничего, что могло бы причинить ему вред. Не то чтобы он мог точно сказать, почему он так уверен, но, похоже, это больше не имеет значения, потому что каким-то образом Грэм просто… Знает.              — Ляг на спину, — добавляет он, чтобы доказать это самому себе. Говоря, агент понимает, что это тот же тон, которым он разговаривал бы с собаками: спокойный, но с оттенком твёрдости, который ни с чем не спутаешь. — Сейчас.              Лектер колеблется несколько секунд, выглядя так, словно вот-вот оскалит зубы, потому Уилл наклоняется вперёд и слегка грубо толкает его. Сам контакт очень короткий, но очевидно, что ощущение кожи Уилла на своей собственной произвело какой-то успокаивающий эффект, поскольку на этот раз он лежит очень спокойно, не делая никаких попыток рычать. Уилл улыбается в ответ, затем опускается над ним на колени и успокаивающе кладёт руку ему на лоб, нежно потирая виски — классический жест умиротворения омеги.              — Вот так. Так-то лучше. Веди себя прилично.              Ганнибал закрывает глаза и благодарно откликается на прикосновение, и Уилл не может устоять перед искушением наклониться и поцеловать его в переносицу.              — Ну, чего ты ждёшь? — озорно добавляет он. Взявшись за свой член свободной рукой, он касается головкой губ Ганнибала. — Открой рот. — Ганнибал немедленно подчиняется, и Уилл стонет, затем закрывает глаза. — Это действительно здорово, блять. Ты можешь использовать свою глотку не только для болтовни, ха? Теперь послушай меня. Слушаешь? И лучше внимательно. — Он намеренно сохраняет тон кратким и повелительным, хотя, несмотря на это, не может удержаться от того, чтобы убрать руку с чужого лба, чтобы нежно погладить по волосам. — Когда я скажу тебе, ты прислонишься к спинке постели, чтобы я мог забраться к тебе на колени и оседлать тебя. Я собираюсь трахать себя на этом толстом альфа-члене, пока не кончу, а потом, если я буду доволен, то позволю тебе тоже кончить.              Ганнибал согласно хмыкает, и Уилл позволяет ему продолжать ещё несколько мгновений, пока тот не подумает, что есть реальный шанс прийти прямо в горло, и ему придётся заставить себя отстраниться. Лектер немедленно садится прямо, как было велено, затем обхватывает Уилла обеими ладонями за талию, чтобы помочь ему сесть.              — Посмотри на себя, ты такой послушный, — целуя его в щеку. — Или ты просто так отчаянно нуждаешься в сексе? Думаю, ты просто в отчаянии, не так ли — альфы всегда в отчаянии. На самом деле это немного жалко.              Как только он это произносит, его сразу же охватывает чувство вины из-за того, что он, наконец, зашёл слишком далеко в своих оскорблениях. Но Ганнибал не проявляет ни малейших признаков обиды, вместо этого смотрит на парня с чем-то близким к восторгу, проводя ладонями по его спине серией нежных поглаживаний. В этом взгляде столько тоски и настойчивости, что Уилл чувствует, как его собственная сдержанность, которую он так долго хранил, наконец рушится. Снова наклоняясь, он прижимается губами ко лбу Ганнибала, затем протягивает руку, чтобы взяться за его член, держась другой рукой за его плечо.              — Наверное, вежливо сначала спросить, — сардонически говорит он, — но, думаю, я могу с уверенностью предположить, что ты готов? — Ганнибал, к своему удивлению, кажется, перестал говорить и теперь просто целует Уилла в горло, а затем крепче обнимает его за талию. — Я знаю, что да, Боже, ты даже не представляешь. Я собираюсь так сильно кончить на тебя.              Всё ещё цепляясь за плечо мужчины, он начинает опускаться, задыхаясь от того, как головка члена прижимается к нему, а тугое кольцо мышц сжимается в предвкушении. Боже, он действительно такой тугой, и может поддаться в любую секунду… В любую секунду.              — Блять, — с придыханием произносит Уилл.              Проникновение под этим углом намного глубже, чем он привык, и он двигается с осторожностью; отчасти для собственного комфорта, но в основном потому, что, кажется, сводит Ганнибала с ума то, что ему не позволяют толкаться вверх, в скользкий жар тела. После он хватает доктора за другое плечо для опоры и приподнимается с него почти полностью, позволяя пройти нескольким мучительным секундам, прежде чем снова медленно опуститься. Ганнибал ахает и вздрагивает, затем наклоняется вперёд, чтобы прижаться друг к другу лбами.              — Пожалуйста, Уилл, — мягко.              То, как он это делает — любящий и искренний, — невольно потрясает Грэма. Если честно, он не полностью готов к этому, но это заставляет почувствовать, что что-то глубоко изменилось; будто это каким-то образом перестало быть игрой, и всего в двух словах Ганнибал действительно раскрылся с полным отсутствием стыда или сдержанности, просто дав Уиллу понять, как сильно он его хочет.       Это мощно, несмотря на свою нежность, и на этот раз Уилл забывает о желании подразнить и просто шепчет имя Ганнибала, охотно преодолевая напряжённость, пока они не оказываются тесно прижатыми друг к другу, и он может найти его рот для ещё одного страстного поцелуя. Затем он выгибает спину и начинает двигаться, громко постанывая, когда прижимается к невероятно твёрдой длине, в то время как Ганнибал нежно направляет его бедра обеими руками. Желание взяло верх, и нет никакого чувства сдержанности вообще, только тепло и отзывчивость, когда член Ганнибала так плавно скользит внутри его задницы.              — О да-да, — Уилл говорит тихо и напряженно. — Я действительно чувствую тебя.              — И я тебя, возлюбленный.              — С тобой так хорошо, — с отчаянием. — О, Боже! Я близко. Кажется, я сейчас кончу.              Лектер выдыхает что-то на иностранном языке и берётся за член Уилла, чтобы тот мог поглаживать его в ритме, соответствующем каждому толчку. Уилл тоже ахает, затем двигает бёдрами жестоко сильно, но грациозно быстро; грубо и первобытно — почти по-звериному — и его пронзает пьянящее желание требовать, потреблять и владеть. Будто находишься в огне… Как будто падаешь. Он проводит языком по челюсти Ганнибала, ощущая вкус соли и пота, затем протягивает руку, хватает его за волосы и грубо тянет, пока не обнажается горло.              — Ты мой. Мой. Ты понимаешь?              — Твой. Всегда. — Уилл снова вскрикивает и выгибается дугой на коленях Ганнибала. — Если ты когда-нибудь хотя бы взглянешь на другого омегу, я устрою тебе настоящий ад, — рычит. — Я ни с кем не стану делить тебя.              Ганнибал бормочет согласие и проводит ногтями по позвоночнику Уилла. Но, хотя он явно искренен, слов уже недостаточно, и Уилла внезапно охватывает потребность отметить доказательство своей собственности, которое смутно шокирует своей интенсивностью. Передвинув бедра, чтобы освободить себе больше места, он наклоняется, а затем, не спрашивая разрешения и даже не предупреждая, впивается зубами в шею сбоку, пока не ощутит медный привкус крови.       Это настойчиво и страстно, и, о, Боже, от этого его член становится ещё твёрже, чем раньше; но хотя Ганнибал ахает от удивления, он не отстраняется. Вместо этого он лихорадочно касается каждой части тела Уилла, до которой может дотянуться — волос, лица, спины, — и Уилл слышит, как он повторяет его имя, называет «дорогой», «мой дорогой» и «моя любовь», когда его губы прижимаются к щекам и векам. Бёдра Уилла делают последний отчаянный толчок, его тело становится мягким и восприимчивым к телу Ганнибала, когда он обхватывает его обеими руками за спину и прижимается.              — О, блин, я близко, я близко. Ганнибал. Я близко.              Он обнаруживает, что не может перестать повторять это, запрокидывая голову и сильно дрожа, когда он начинает изливаться на них обоих серией мощных импульсов. Уилл так сильно сжимается вокруг Ганнибала, что он кажется невероятно большим, и когда последний толкает бёдрами, этого достаточно, чтобы снова вызвать у него спазмы, когда глубокая волна удовольствия пробегает по всему телу.              — Теперь ты, — ему удаётся выдохнуть. — О Боже. Сделай это. В меня.              Лектер издаёт стон облегчения, и Уилл может сразу сказать, когда это происходит, потому что как так горячо и изливается, и, кажется, длится невероятно долго. Честно говоря, это как будто накачивает его до отказа, и Ганнибал снова и снова трёт ладонью живот Уилла с безошибочно собственническим видом, в то время как Уилл беспомощно скулит от интенсивности ощущений. На самом деле, это плохой угол для завязывания, и растяжка близка к тому, чтобы стать болезненной, но у него по-прежнему нет желания двигаться — вместо этого он наклоняется вперёд, чтобы упереться лбом в лоб Ганнибала, прежде чем упасть ему на грудь и положить голову на одно плечо.              — My-lima-sis, — нежно говорит Ганнибал. Он баюкает голову Уилла одной рукой, а другой гладит его по спине, медленно двигая бёдрами, чтобы вдавливать узел глубоко внутри снова и снова, пока Уилл не издаст тихий мяукающий звук и не кончит во второй раз. — Посмотри на это, — с явным восторгом. — Ты совершенство. Мой прекрасный мальчик. Я хочу, чтобы ты сделал это для меня снова, Уилл, всего один раз. Ты бы попытался?              — Э-эх, ни за что. Я не могу, — бормочет с явным изнеможением. — Я не хочу.              — Ещё как хочешь, — мурлычет Ганнибал. Протягивая руку, он поглаживает большим нижнюю губу Уилла, затем кладёт ладонь ему под подбородок. — Сплюнь. Нам нужно больше смазки.              — Боже, ты ненасытен, — ворчит Уилл, закатывая глаза. Но он все равно подчиняется, и когда Ганнибал использует руку, дабы вернуть члену жёсткость, он издаёт низкий стон и запускает пальцы в волосы старшего. Ганнибал держит его у себя на коленях ещё долго после того, как узел спадает; тем временем держась за его бёдра и покачивая его, пока Уилл, наконец, не напрягается, не содрогается, а затем кончает снова с отчаянным воем, будто его тело больше принадлежит Ганнибалу, чем ему. Несколько толстых струек спермы видны на его ногах, когда он, наконец, спускается, и глаза Ганнибала блестят при виде, когда он хватается за бедро Уилла, чтобы удержать его неподвижно. — Отпусти, — говорит Уилл довольно нерешительно, прежде чем издать ещё один тихий стон, когда чувствует, как пальцы Ганнибала ловко толкаются обратно внутрь его тела. — Прекрати. О Боже. Это… Ах.              — Это… что? — бормочет Ганнибал, чей тон, настолько тлеющий и наводящий на размышления, что заслуживает отдельного предупреждения о возрастных ограничениях. — Декадентски? Непристойно? — Уилл стонет громче, и любовник одобрительно вздыхает, затем начинает целовать его тазовую кость. — Как насчёт — уместно?              — Как насчёт «безумно»? — туманно спрашивает, снова запуская пальцы в волосы доктора. — Как насчёт «нелепый альфа-собственник»? Ах, нет, используй большой палец. Вот здесь. Чёрт. Да, вот так.              — Да, я явный собственник, — с нежностью. — Я должен не забыть купить тебе пробку, дорогой, чтобы сохранить сперму в твоём теле, где ей и место. Ты не представляешь, как сильно я бы этого хотел. Для начала, только маленькую, чтобы тебе не было больно, а потом я научу тебя, как расслабиться настолько, чтобы принять L-размер. Тебе очень понравится, обещаю. Я введу её так медленно и нежно, а потом откажусь вынимать — и тебе тоже не разрешат вынять её, любовь моя. Я хочу, чтобы ты провёл весь день, чувствуя её и думая обо мне. Каждый твой шаг, каждое движение. Я хочу, чтобы все смотрели на тебя и восхищались твоим телом и прекрасным лицом, всё время чувствуя, что ты делаешь и кому принадлежишь.       Услышав речь, Уилл автоматически закатывает глаза, хотя слабый румянец на обеих скулах показывает, что он не так уж и против самой идеи. Затем ему, наконец, удаётся столкнуть Ганнибала с себя, и он безвольной кучей плюхается поперёк кровати, громко вздыхая, прежде чем закрыть лицо рукой.              — Боже мой, всё это было… Ёбанным адом, — Ганнибал тут же принимает самодовольный вид, и Уилл немного опускает руку, дабы посмотреть на него сквозь неё. — Да, хорошая попытка «Комплекс д-ра Бога», но я беру на себя всю ответственность за это.              — Как пожелаешь, — говорит Ганнибал, выглядя самодовольнее, чем когда-либо.              Грэм ухмыляется, после переворачивается на бок и приподнимается на локте. Старший безмятежно смотрит на него, и Уилл снова улыбается, наклоняется, чтобы провести пальцем по его скуле.              — Ну, может быть, большая часть. Может быть, 90%.              — Полагаю, мне следует поторговаться, — отвечает Ганнибал. — Но на самом деле у меня нет сил, поэтому я приму свои 10% с разумной благосклонностью.              — Тогда 15%. Это всё, что ты получаешь.              — Целых 5%? Да вы настоящий филантроп.              Уилл смеются над этим, нежно поглаживая пальцем подбородок Ганнибала.              — А если серьёзно. Ты в порядке?              — Конечно. Я только что набрал 5%.              — Да, но всё то, что я сказал, — Уилл осторожно добавляет. — Ты знаешь, что я играл, да?              Ганнибал, кто, кажется, наслаждается поглаживанием, быстро приоткрывает глаз и довольно сардонически смотрит на собеседника.              — Да, знаю, более того, ты был не совсем неправ.              — Нет?              — Нет. Альфы действительно довольно отчаянные — и в результате более чем немного жалкие.              Уилл снова смеётся, затем наклоняется ближе к терапевту и утыкается носом в его шею.              — И всё же мне жаль, — осторожно нажимая на край следа от укуса. — Я не планировал так увлекаться.              — Всё в порядке.              — Но ты ранен.              — Неверно, — говорит Ганнибал с лёгким намёком на ухмылку. — Не будь таким мелодраматичным. Один укус.              Уилл вздыхает, не выглядя особенно убеждённым, и старший переворачивается, чтобы посмотреть ему прямо в глаза; среди теней и полумрака его глаза блестят, как у кота, довольно тревожной смесью красного и черного.              — Послушай меня. Я ни капельки не чувствую дискомфорта из-за того, что мы только что сделали, поэтому настаиваю, чтобы и ты тоже. Я не чувствую себя униженным, показывая, как сильно я нуждаюсь в тебе или хочу тебя.              Грэм снова тасуется, затем открывает рот, будто собирается возразить, и терапевт мягко прикрывает его пальцами.              — Перестань проецировать, ты так напряженно думаешь, что я практически слышу, как крутятся шестерёнки. Я понимаю, Уилл; знаю, что, если бы наши ситуации поменялись местами, ты бы сейчас чувствовал себя незащищённым — возможно, даже униженным, — поэтому ты предполагаешь, что я чувствую то же самое. Ты ошибаешься; и если бы ситуация была обратной, то ты также был бы неправ, думая об этом от своего имени. Уязвимость не является противоположностью силы; это не признак слабости. Когда я показываю тебе, как сильно ты мне нужен, я просто открываюсь. На самом деле в этом есть определенная смелость: я показываю тебе, что у тебя есть сила причинить мне боль и что я верю, что ты этого не сделаешь, даже если ты можешь.              Уилл несколько раз моргает, затем вздыхает в пальцы мужчины, прежде чем высвободить лицо, чтобы он мог говорить.              — Да, — тихо. — Я знаю, о чём ты говоришь. Ты имеешь в виду не только физическую силу, да?              — Нет, вовсе нет. В конце концов, ты должен уже понимать, что можешь причинить мне боль, уйдя? Если ты отвергнешь меня, будет больно. Если я действительно показал тебе себя… — Ганнибал замолкает на несколько секунд, на мгновение выглядя задумчивым. — Если я действительно позволю тебе увидеть меня, а ты откажешься принять то, что увидишь, тогда это будет… болезненно.              — Я понимаю.              — Правда? — беспечно спрашивает. — Да, полагаю, ты должен знать; полагаю, ты чувствовал почти то же самое, когда признался, что убил своего альфу. И всё же мы оба здесь, несмотря ни на что. Свобода, Уилл; она нам понадобится. Нам понадобится это взаимное доверие и уязвимость, потому что в их отсутствие невозможно иметь значимую связь. И я бы сказал то же самое несколько месяцев назад, когда мы были ещё просто друзьями. И скажу сейчас, — обводит взглядом лицо Уилла. — Я бы сказал это в будущем, если бы мы были связаны узами.              На этот раз настала очередь Уилла замолчать, бросив на собеседника довольно осторожный взгляд, прежде чем снова отвернуться, обдумывая последствия и придавая им должное значение. Привлекательность такой всепоглощающей близости трудно отрицать; но в то же время идея быть связанным слабым альфой — даже Ганнибалом — по своей сути нервирует, и все его инстинкты восстают против.       И дело не только в биологических изменениях; дело даже не в уменьшении независимости. Это потому, что в глубине души он знает, что не может быть таким бесцеремонным, как Ганнибал, когда оставляет себя уязвимым для того, чтобы ему причинили боль. Быть связанным, в конце концов, означает стать настолько беззащитным перед альфой, что ты больше не являешься для них загадкой, и они знают тебя настолько хорошо, что точно знают лучшие способы опустошить тебя. Мимолётно он вспоминает, как нашёл ту древнюю копию «Вельветового кролика»; как он пренебрежительно отнёсся к её посланию об аутентичности и уязвимости, а также к идее, что ваши разнообразные недостатки можно исправить любовью к себе и принятием другими людьми. «Реальность — это не то, что ты есть», медленно думает он. «А то, чем ты становишься». Но как хотя бы начать процесс принятия такой вещи? Кажется, это требует эмоциональной смелости, которой он не уверен, что обладает.              — Это выбивает тебя из колеи, да? — Лектер говорит необычайно мягко.              — Да, ты знаешь, что да. Это то, чего я всю свою жизнь пытался избежать.              Ганнибал терпеливо смотрит в ответ, не предпринимая никаких попыток продвинуться дальше, и младший смотрит на него несколько секунд, прежде чем двинуться вперёд, пока они не оказываются достаточно близко, чтобы соприкоснуться, и Ганнибал не может обнять его за спину.              — Прости, мне трудно. Такого рода вещи… Мне действительно тяжело.              — Знаю, — так же тихо отвечает Ганнибал. Агент кивает и хмурится, после утыкается лицом в плечо и бормочет что-то неразборчивое.              — Прошу прощения? — прижимаясь губами ко лбу. — После всех ваших предыдущих проверок вы, кажется, не понимаете, где у меня уши.              — Я сказал, что ты мне тоже нужен. Очень сильно… Ты нужен мне всегда.              — Любимый, — шепчет Ганнибал, начиная гладить щекой локоны. — Я знаю, тебе нелегко в этом признаться; нелегко для многих людей. Тем не менее, это тот редкий случай, когда моя способность сопереживать соперничает с твоей.              — Ах да?              — Да, — просто отвечает Ганнибал. — Потому что ты необходим мне.              Уилл издаёт довольный звук, и любовник крепче прижимает его к себе, затем снова целует в лоб; готовый, хотя бы на этот раз, просто позволить тишине говорить за него.              \\\              Из задней части аудитории Уилл, прищурившись, вглядывается в темноту, где Джек произносит свою речь «Вы все учёные разума», отчаянно притворяясь, что слушает внимательно несмотря на то, что слышал её так часто, что практически знает наизусть. На сцене Джек делает зловещую паузу, словно почувствовав незаинтересованность Уилла, впивается взглядом в море лиц: явно кто-то, полностью владеющий своим материалом и от природы одарённый оратор. Центр внимания был сфокусирован на его подиуме таким образом, что Уиллу всегда казалось излишне театральным — будто они находятся на блестящем вечере кабаре, а не на прославленном правительственном семинаре, — но стажёрам, похоже, это нравится, и (что более важно) Джеку тоже. Грэм может видеть их всех сейчас, они сосредоточенно смотрят на сцену и источают чувство торжественности и собственной значимости от того, к чему они собираются приступить; у некоторых из них даже приоткрыты губы.       Уилл предполагает, что он, должно быть, стареет, потому что каждая новая группа всегда кажется ему абсурдно молодой, хотя он знает, что это не так, и некоторые из них, вероятно, его возраста или даже старше. В этом отношении ещё одна вещь, которую он знает, — это то, что восторженные взгляды никогда не длятся долго, и прежде, чем пройдёт ещё много месяцев, они станут такими же циничными и запятнанными боями, как и остальные члены расследования. Но они всегда так начинаются, и так продолжается год за годом: речь Джека, его внимание и обманчиво юные стажёры с их наивным рвением и представлениями о ФБР, которые часто формируются в горниле фильмов и романов и которым суждено быть сокрушёнными всего за несколько дней.              — До сих пор базарит? — шипит Прайс, кто материализуется слева от Уилла, сжимая в руках пару бокалов вина.              Уилл кивает, показывая, что Джек действительно сначала будет говорить, потом пить, затем с благодарностью принимает один из бокалов и осушает его наполовину одним глотком. Несмотря на ряд усилий, затянувшееся чувство паранойи так и не прошло, и тот факт, что ничего не изменилось, чтобы оправдать его, похоже, не влияет на его решимость остаться здесь. Хотя не похоже, что в этом есть какой-то смысл, ибо сама тишина — даже близко. Если честно, худшее, что можно было сказать об этом мероприятии на данный момент, это то, что оно скучно. Были чрезмерно увлечённые стажёры (смущающие), и внимание Джека (раздражающее), и холодная еда, и тёплое вино (безразличное; в конце концов, он же не Ганнибал), но ничего, даже отдалённо напоминающего источник подлинной угрозы или стресса. Тайком он смотрит на часы и вздыхает с облегчением: ещё час или около того — может быть, два, если Джек выполнит угрозу о встрече — и тогда он сможет схватить Ганнибала и запихнуть их обоих в машину, чтобы ехать домой.       Теперь Уилл мысленно начинает представлять дом доктора как своего рода крепость спокойствия среди всего этого освещённого дерьма, и он ненадолго закрывает глаза, дабы перенестись туда, как раз в тот момент, когда Ганнибал (кто отказался притронуться к вину и вместо этого без энтузиазма пьёт воду) появляется справа от Уилла и смотрит через его плечо на трибуну. Наперекор безвольным пластиковым стаканам и пивным кружкам, которые сжимают в руках почти все остальные, ему каким-то образом удалось очаровать обслуживающий персонал, и они положили в бокал немного колотого льда и даже ломтик лайма, и Уилл почувствовал, как у него подёргиваются губы при виде этого.              — Ты знаешь, что это неправильно разлито по бутылкам? Прямо из-под крана.              Ганнибал слабо ухмыляется в ответ, бросает взгляд поверх бокала Уилла таким взглядом, что ясно подразумевает, что он предпочёл бы пить воду из-под крана, а не ту Богом забытую виноградную мочу, которую подают из винных бутылок. Придвинувшись немного ближе, он прижимается губами к уху младшего сбоку.              — Перестаньте дуться, агент Грэм, ибо вы выглядите невероятно соблазнительным.              — Уходите, д-р Лектер, — тот изо всех сил старается не рассмеяться. — Вы ведёте себя жутко и странно. И я не дуюсь.              — Но это так, — мурлычет Ганнибал. — Никто не может отвести от тебя глаз. Ты думаешь, мне придётся напоминать им об их границах? Они могут смотреть, но не прикасаться. Я бы убил любого, кто попытался.              Уилл, который прекрасно знает, что на него пялятся, довольно горько вздыхает.              — Хорошая попытка. Настоящая причина в том, что они узнали меня из новостей.              — И, о чём они только думают?              — Они думают: «вот тот чокнутый омега, который не был Чесапикским Потрошителем».              Ганнибал снова ухмыляется, затем пользуется темнотой, чтобы поцеловать Уилла в челюсть.              — Приходи и потанцуй со мной, когда речи закончатся, хочу, чтобы все смотрели на нас.              — Мечтай и рыдай.              — Но как я могу? — спрашивает старший, переводя внимание на нежную кожу за ухом Уилла. — Я хочу прижимать тебя к себе в ритме элегантной музыки. Я хочу смотреть в твои глаза, когда буду ласкать тебя своими руками.              — Нет, — шипит Уилл. — Ни за что.              — Почему нет?              — Как ты думаешь, почему?              Слабая улыбка Ганнибала становится шире.              — Застенчивость — ужасная вещь, Уилл.              — Тогда я ужасен; переживу. Я ни за что не стану танцевать с тобой перед этими парнями.              — Это так, любовь моя? — бормочет Ганнибал. — Однажды мне придётся попытаться переубедить тебя.              Затем он легонько дёргает Уилла за мочку зубами и услужливо растворяется в тени с той же бесшумной незаметностью, с какой появился, — как раз вовремя, чтобы появился Зеллер и занял его место между Прайсом и Уиллом. Последний вздыхает про себя, бросает взгляд на сцену, где Джек размахивает своими конспектами лекции, как кто-то размахивает палкой для собаки, когда он приводит всех к Клятве Верности. В нескольких рядах от него Сименс что-то серьёзно говорит, открывая и закрывая губы, как рыба, хватающая ртом воздух, и Уилл испытывает прилив презрения при виде этого, а затем тут же чувствует себя виноватым.              — А они чё тут? — шепчет Зеллер.              — Клянусь, с каждым годом вечеринка становится длиннее, — соглашается Прайс. — По крайней мере, мы сзади — можем возглавить давку до бара, когда всё закончится.              — Не пора ли уже заканчивать, — бормочет Зеллер, явно обиженный.              — Я догадался. Где ты был всё это время? Если бы я не потерял волю к жизни, я бы тебя наказал.              Зеллер тычет большим пальцем через плечо в сторону парковки.              — Одному из охранников показалось, что он видел злоумышленника на заднем дворе. Мы дважды обыскали всё, но ничего не смогли найти.              — Что же это было тогда? — резко спрашивает Уилл.              — Похоже, это мог быть один из стажёров, который перебрал с выпивкой.              — Скорее всего, речь Джека привела в бешенство, — шепчет Прайс. — Возможно, скоро я сам буду шататься по парковке.              — К тому же, в фойе отключено электричество. Они пытаются починить его до того, как Джек закончит.              — Тогда с ними всё будет в порядке, — говорит Прайс. — У них есть время по крайней мере до завтра.              — Странно, — добавляет Уилл ещё более резко. — Почему отключилось электричество?              — Наверное, предохранитель перегорел.              — Я виню Джека в его гибели, — говорит Прайс. — Бедняжка, наверное, слушает, растеряв волю к жизни так же сильно, как и я.              Уилл снова хмурится, автоматически устремляет взгляд в фойе, встревоженный и неловкий, даже когда пытается отговорить себя от бессмысленного всплеска подозрений, когда нет доказательств, что это не что-то такое простое, как перегоревший предохранитель. И нет реальной причины, по которой этого не должно было быть; он нервничал, когда в доме Ганнибала погас свет, и это оказалось пустяком. Сквозь дверную панель он видит группу уборщиков с фонариками, они ухмыляются и смеются вместе, пока один из них возится с ящиком инструментов. Они выглядят такими весёлыми и беззаботными. На самом деле, так делают все: единственный, кто слишком остро реагирует, — это он сам. С усилием Грэм пытается расправить плечи и немного расслабиться, прежде чем замечает, что Ганнибал снова появился поблизости, и тут же испытывает новое чувство вины за то, что был так резок с ним ранее. Не то чтобы танцы были даже отдалённо осуществимы, но всё же — не было никакой необходимости вот так огрызаться.       Оглядевшись, Уилл теперь решительно ловит взгляд терапевта и улыбается, втайне обещая разыскать его позже для надлежащих извинений. Ганнибал улыбается в ответ, и Уилл одними губами произносит «Скоро увидимся», прежде чем заставить себя снова посмотреть на сцену и притвориться, что обращает внимание на Джека. ещё нескольких секунд было бы достаточно, чтобы поймать его… Возможно, и меньше. Но сейчас Уилл отворачивается в безупречно роковой момент, и это означает, что, оцепенело уставившись на Джека, он совершенно упускает из виду тёмную фигуру, которая только что выскользнула в нескольких футах от него: слегка останавливается, словно принюхиваясь к воздуху, затем поворачивает голову из стороны в сторону, прежде чем прокрасться по коридору, как призрак, и быть поглощённым глубинами темноты.