Браслет прядей вокруг кости моя

      Несмотря на вполне реальную угрозу пыхтеть весь вечер, речь Джека наконец подходит к концу. Финал происходит после 70-ти минут после начала — Уилл недоверчиво смотрит на часы, потому что ему показалось, что было по меньшей мере 170, — и тот факт, что он злоупотребил гостеприимством, никак не убеждает его улизнуть и тихо умереть: вместо этого он настаивает на выходе под бурю восторженных аплодисментов, сопровождаемых парой топающих ног и даже свистом группы стажёров сзади, кто явно пили бесплатное вино с момента своего прибытия и немного увлеклись. Уилл послушно присоединяет свои аплодисменты к всеобщим, затем подавляет зевок и, наконец, завершает всё это с лёгким вздохом облегчения. Хотя зевок и вздох вызывают гораздо больше энтузиазма, чем хлопки — отчасти потому, что это означает, что дурацкое мероприятие на шаг ближе к завершению, но в основном потому, что к настоящему моменту ему почти мучительно скучно (Джек, в конце концов, обладает сверхъестественной способностью читать лекции на одну конкретную тему до тех пор, пока это серьёзно не истощит способность человека проявлять заботу). На сцене Джек великодушно кивает подчинённым, безмятежно благородный и внушительный, будто он считает себя Джорджем Вашингтоном, собирающимся послать войска в бой. Даже подсветка подиума испустила несколько мерцающих отблесков, словно хотела сама поздравить себя с хорошо проделанной работой.       — Посмотри на него, он выжимает из этого все, что может, — шипит Прайс Зеллеру. — Что за старая королева драмы. Его следовало бы звать Джоан Кроуфорд.       — Кто?       — Джоан Кроуфорд, — повторяет Прайс, растягивая каждый слог, словно кто-то диктует слабоумной секретарше. — Легендарная голливудская гранд-дама. Как ты мог не слышать о Джоан Кроуфорд? — Зеллер дружелюбно пожимает плечами, а Прайс закатывает глаза. — Какой же ты культурный крестьянин, Брайан.       — Это не так, — протестует Зеллер. — Просто отсылка слишком неясна.       — Не слишком, — с достоинством. — Она идеальна: остроумная и точная, — Зеллер поднимает брови. — Идеальна! — визжит Прайс.       — Да, ну, держу пари, Уилл тоже о ней не слышал, — поворачиваясь, он повышает голос, затем довольно маниакально указывает в сторону агента. — Эй! Уилл!       — Что? — не в настроении.       — Слышал о Джоан Кроуфорд?       — Джон Кроуфорд?       — Да, какой Кроуфорд? — спрашивает Джек, кто прятался за кулисами и только сейчас решил материализоваться из одной из боковых дверей, как Призрак Банко. — О ком ты говоришь?       Прайс и Зеллер тут же проявляют необъяснимое восхищение своими ногами, а Джек благожелательно улыбается, очевидно, всё ещё пребывая в настрое Славного Лидера.       — Твоя речь была очень хороша, Джек, — вежливо говорит Зеллер.       — Спасибо, — с оттенком самодовольства. — Не думаю, что кто-нибудь сможет принести мне выпить, а? У меня пересохло во рту. Мучительная работа, публичные выступления.       Уилл послушно встаёт в очередь, чтобы лично поздравить — отчасти потому, что они заслужены, но также и потому, что Джек этого ожидает, — затем бросает беспокойный взгляд в сторону фойе, где с облегчением видит, что бригаде технического обслуживания наконец удалось вернуть освещение к жизни. Джек прослеживает за его взглядом и вопросительно поднимает бровь.       — Это ничего, — конечно, это «ничего»? — Некоторое время назад погас свет, но им удалось всё исправить.       — Я отправил всех в главный зал для семинаров, — отвечает Джек, который привык к темпераментным коммунальным службам здания и явно не очень заинтересован в их спорадических успехах и неудачах. — Это большое помещение, и обстановка выглядит приятной. Намного лучше, чем у нас было в прошлом году.       Уилл (который даже не может вспомнить, посещал ли он мероприятие в прошлом году, не говоря уже о том, была ли обстановка приятной или нет) неопределённо смотрит в ответ, открывает рот, чтобы ответить, прежде чем на полпути понимает, что ему нечего предложить, и медленно закрывает его снова. Джек, ошибочно приняв молчание за проявление внимания, протягивает руку и хлопает Уилла по плечу; и это должно быть ободряющим, но все же умудряется быть достаточно жёстким и не вовремя выбранным, чтобы чуть не отправить его в полёт.       — Тогда пошли! — Джек сердечно говорит. — Все хотят с тобой познакомиться.       — Не расхваливайте его, будто он экспонат, — режет Прайс. — У стажёров весь семестр, чтобы встретиться с ним.       — Нет, порядок, — отвечает Уилл, стараясь, чтобы это не звучало слишком мученически. — Дай мне минутку. Сначала я хочу встретиться с несколькими людьми. (Ну… с одним человеком).       Джек кивает и улыбается, будто то не проблема, хотя всё равно не мешает ему самому загонять Уилла в комнату для семинаров, словно боится, что тот попытается сбежать в последний момент. Помещение, о котором идёт речь, — огромное, раскинувшееся на первом этаже, в настоящее время замаскированное под нечто вроде зала для приёмов и почти неузнаваемое по сравнению с его обычным состоянием из-за рядов скрипучих столов на козлах, уставленных напитками, древнего приветственного плаката, что, кажется, с каждым годом всё больше изъедается молью, и попытки организовать фуршет, который уже печально изнывает от жары под ярким светом ламп. В углу даже есть довольно ветхий струнный квартет, пробивающий себе дорогу через Claire de Lune. Уилл узнает в виолончелисте одного из поведенческих аналитиков из Отдела по борьбе с терроризмом, который поднимает взгляд от своего пюпитра и как бы подмигивает Уиллу.       — Ну, всё это очень мило, не правда ли? — говорит Джек, потирая руки, как помешанный Санта-Клаус.       — Да, здорово, — надеясь, что его слова звучат искренне. Он нигде не видит Ганнибала и начинает беспокоиться, прежде чем наконец замечает его в дальнем углу, разговаривающего с одним из патологоанатомов; поразительно уравновешенный и статный по сравнению со всеми окружающими, он всё ещё потягивает воду из своего стакана, стараясь не слишком заметно морщиться, когда струнный квартет начинает громить Канон в Ре.       — Эй, Уилл! — зовёт Беверли, которая занята тем, что пробивается сквозь толпу стажёров, держась одной рукой за Аннеке, а другой машет агенту.       Уилл благодарно поворачивается к ней, радуясь, что у него есть повод ещё немного уклониться от угрожающей встречи с Джеком, затем также здоровается с Аннеке, которая излучает своё обычное непринуждённое очарование в мерцающем дашики из шелка медного цвета, которое так аккуратно облегает её стройную фигуру, что кажется, будто её побрызгали патокой и оставили застывать. Как всегда, она полна тепла и дружелюбия, и Уилл не может не наслаждаться их силой, думая про себя, какой очаровательной и слегка озорной она выглядит с тех пор, как с неё стёрлась вся помада. Зеллер, кто больше года питал к ней колоссальную и плохо скрываемую влюблённость, быстро подходит бочком и довольно застенчиво спрашивает, не может ли он предложить кому-нибудь выпить.       — Пиво, — быстро отвечает Беверли. Один из стажёров вертится в углу, пытаясь привлечь её внимание, а она аккуратно поворачивается к нему спиной и делает вид, что не видит. — Всем пиво.       — Пиво, — соглашается Уилл.       — Для меня только апельсиновый сок, — добавляет Аннеке. — Спасибо, Брайан.       Зеллер поник и покраснел, как Викторианская дева, прежде чем, казалось, пришёл в себя и направился к столику с напитками таким шагом, чем больше подходит для человека, стремящегося к Святому Граалю, чем к простому стакану апельсинового сока.       — Тебе понадобится нечто большее, чтобы пережить этот вечер, — сочувственно добавляет Уилл. — Полагаю, ты за рулём?       Беверли открывает рот, но колеблется, когда Аннеке улыбается и сжимает её руку.       — Все в порядке, милая. Я знаю, ты хочешь рассказать.       — Рассказать что?       — Аннеке беременна! — взволнованно шепчет Беверли. — Разве это не чудесно!       — Ого, — отвечает Уилл. — Это… Вау. Да. Поздравляю.       Он не может удержаться и бросает украдкой взгляд на Аннеке, наполовину ожидая увидеть намёк на то же самое страдание, которое испытывал бы сам в её ситуации, но, конечно, никаких признаков этого нет. Всё как раз наоборот: она полна неподдельной радости, которая придаёт блеск её темным глазам и заставляет губы игриво изгибаться на грани постоянной улыбки. «Я должен быть чутким», — оцепенело думает Уилл. «Я должен был бы уметь соотносить… Почему я даже представить себе не могу, что чувствую что-то подобное?»       — В данный момент мы не многим говорим об этом, — добавляет Аннеке, проводя рукой по животу. — Но да, я должна родить следующей осенью.       — Ну, как ты себя чувствуешь? — спрашивает Уилл, стараясь говорить небрежно.       — Я чувствую себя прекрасно, спасибо, Уилл. Это у Бев утренняя тошнота — она так праздновала похмелье.              — Я без ума от этой идеи, — мурчит Беверли, наклоняясь, чтобы поцеловать Аннеке в щеку. — Ана была святой, что терпела меня. Все знают, что в такое время альфы ужасны.       Аннеке ловит взгляд Уилла с лёгкой заговорщической улыбкой, затем наклоняется, чтобы ответить на поцелуй Беверли.       — Всё в порядке, милая. Все знают, что омеги очень хороши в обращении с вами.       — Но с тобой всё ок, да? — с тревогой добавляет Беверли. — Ты стоишь целую вечность. Твои бедные ноги, должно быть, устали. Хочешь, я принесу тебе стул — я могла бы, если хочешь?       Аннеке заливается весёлым смехом, подносит руку Беверли к своим губам и целует тыльную сторону ладони.       — Ну, как ты, Уилл? Кажется, я не видела тебя целую вечность. Ты действительно хорошо выглядишь.       — Неужели? — Уилл спрашивает с сомнением.       — Абсолютно: ты выглядишь великолепно, — она делает паузу и улыбается, и Уилл знает, что она слишком тактична, чтобы сказать «когда я видел тебя в последний раз, ты выглядел дерьмово», но почти наверняка думает именно так. Почему и нет? Нет сомнений, что то правда.       — Видишь? — спрашивает Беверли. — Я говорила тебе, насколько лучше ты выглядишь в последнее время.       Уилл довольно застенчиво кивает, после автоматически переводит взгляд на Ганнибала, кто тут же ловит его взгляд и слабо улыбается. Очевидно, что он выполняет своё обещание не давить на Уилла, оставаясь при этом достаточно близко, дабы быть под рукой, если Уилл захочет его; и не в первый раз он чувствует прилив благодарности за то, что Ганнибал, кажется, всегда способен так точно предсказать его потребности, не дожидаясь, пока ему скажут. Улыбка старшего становится немного шире, и Уилл отвечает на неё, ни разу не прерывая зрительный контакт, прежде чем неохотно заставить себя отвернуться и снова сосредоточиться на остальных.       — Тебе стоит прийти на ужин, — говорит Аннеке. — Мы были бы рады тебя видеть.       — О да, обязательно, — добавляет Беверли. — Приведи кого-нибудь с собой, если хочешь? — она небрежно машет рукой за спину — возможно, в направлении Ганнибала, возможно, нет, — и Уилл прочищает горло, затем неловко переступает с ноги на ногу. — Или приходи сам, — добавляет Беверли, слегка смягчаясь. — Как больше нравится.       Уилл ещё раз неопределённо улыбается, а затем обнаруживает, что повторяет это шаркающее движение, в основном потому, что не может придумать ничего лучшего. Беверли тоже улыбается, как человек, наслаждающийся личной шуткой, и Уилл раздумывает, осмелится ли он перетёсываться в третий раз, прежде чем появляется Зеллер, размахивающий подносом с напитками, и избавляет его от необходимости принимать решение. За Зеллером пристально следует Прайс (который совершил набег на буфет и теперь уничтожает полную тарелку птифуров, как полуголодный), а это значит, что все пятеро в конечном итоге блокируют проход, и им приходится отступить в угол, чтобы найти несколько стульев. Как только они садятся, на них тут же нападает Скиннер, кто, кажется, выскакивает из тени, как большой злобный паук, в мятом чёрном костюме, что, очевидно, был извлечён со дна какого-то чемодана.       «Всё, что ему нужно, — канализационный люк», насмешливо думает Уилл, на мгновение представляя Скиннера, появляющегося во вспышке серы, как злодей из пантомимы или Злая Ведьма Запада. Затем он автоматически хмурится, как раз когда Прайс закатывает глаза; и Скиннер издаёт в ответ довольно зловещий рокочущий звук, нависает над ними и обвиняющее смотрит на каждого человека по очереди, как будто само их существование является причиной глубокой личной обиды.       — Джек ищет тебя, — многозначительно говорит он, добравшись до Беверли. — Он хочет познакомить тебя с новым лаборантом.       Беверли колеблется, затем неуверенно смотрит на Аннеке.       — Иди, милая, — отвечает Аннеке, ещё глубже закидывая свои длинные ноги под стул. — Я в порядке. Я буду здесь, с остальными.       — Я думаю, он спешит, — говорит Скиннер тем же преувеличенно официальным тоном.       — Я всего на пять минут, — говорит Беверли, игнорируя Скиннера. Она отпускает руку Аннеке и встаёт на ноги, и когда она уходит, Скиннер переводит свои светлые глаза на Аннеке и задерживает их на ней.       — Это потрясающий наряд, мэм, — с лёгким намёком на насмешку. — Очень… Этнический.       — Попрошу не завидовать, — весело отвечает Аннеке. — Хотя я не должна ловить все комплименты. Ваш наряд, например: очень… бюрократический.       Уилл громко фыркает от смеха, и вместо этого глаза цвета крыжовника Скиннера поворачиваются к нему, как шарики, гремящие в мешке.       — Хотел чего-то ещё? — скучающим голосом. — Я думал, ты пришёл только за Беверли?       — Верно.       — Да-а-а. Но ты всё ещё здесь.       Скиннер растягивает губы, обнажая зубы, недовольно ощетинившись тем, что он явно считает неподчинением со стороны омеги.       — Следи за своим тоном, Уилл, — огрызается. — Это свободная страна. Я могу стоять здесь, если хочу.       — Конечно, можно, — отвечает Прайс, кто покончил со своим птифуром и принялся за большой кусок чизкейка. — Я не могу сказать, что виню тебя — мы явно самые гламурные из четырёх углов комнаты. — Скиннер бросает довольно устрашающий взгляд, шаркает ногами с плохо скрываемым раздражением. — Должен сказать, я действительно удивлён видеть вас здесь, — добавляет Прайс, начиная слизывать крошки от чизкейка с пальцев. — Я думал, вы уже домой намылились?       Скиннер тут же приобретает уродливый оттенок красного, его обычно бледные черты лица наливаются кровью и покрываются пятнами, как говяжье пюре.       — Вы сомневаетесь в моем профессионализме, д-р Прайс?       — О, да не очкуйте, — раздражённо говорит Прайс. — Не заводите корову. Или что там говорят молодые. Брайан, молодые люди говорят «не заводи корову»?»       — Никто не говорил этого с 90-х, — отвечает Зеллер. — И даже тогда это звучало глупо.       — Пробки были ужасными, — рычит Скиннер. — Я был в городе большую часть дня. Приятель из моего последнего отделения только что обрюхатил свою омегу, и мне пришлось отправить подарок на вечеринку по случаю рождения ребёнка.       — Как очаровательно, — сухо замечает Прайс. — Что купили?       — Книги, — отвечает Скиннер с оттенком триумфа. — Лучший подарок, если хотите знать моё мнение. Никогда не рано приучить ребёнка к грамоте.       — О да, конечно. Дети — ненасытные читатели.       — Про говорящих животных, — добавляет Скиннер, который, кажется, не замечает сарказма. — Очень популярно; только что превратили книгу в мультфильм. Ричард-Петух.       Уилл, кто только что осознал, что Петух Ричард фактически является Петухом-Хуем, и борется с довольно детским желанием захихикать, решительно смотрит в свой стакан, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица.       — Люди тратят кучу денег на всякую ерунду для своих детей, — продолжает Скиннер с явным презрением. — Особенно, когда родители — пара альфа-омега; они ведут себя так, словно только что породили королевскую семью или что-то в этом роде. Это смешно. По крайней мере, беты не поднимают столько чёртовой суеты.       Яд в его голосе ни с чем не спутаешь, и внезапно Уиллу больше не хочется смеяться; не в последнюю очередь потому, что Аннеке сидит рядом с ним, а тон комментария Скиннера служит неприятным напоминанием о том, что причина, по которой он не уходит, заключается в реальной возможности того, что он не сможет заставить себя уйти от двух омег. Под первоначальным налётом нелепости весь разговор имеет отчётливо тревожный оттенок. Презрение к омегам наиболее очевидно, но Уилл решает, что его не совсем устраивает ненужный уровень детализации о том, почему Скиннер так опоздал. Почему-то это кажется чрезмерной защитой… Из тех, что мог бы сделать тот, кто лжёт.       Как и во многом другом, что касается Скиннера, подозрение слишком хрупкое и несущественное, чтобы с ним что-то делать, но Грэм мысленно сохранит его на тот случай, если оно может оказаться актуальным в будущем. Затем он понимает, что какими бы беспочвенными ни были его собственные подозрения, он явно не единственный, кто недоволен тем, что Скиннер находится рядом с омегами; и когда он снова поднимает взгляд, то видит, что Беверли готовится напасть на них с одной стороны, как ангел-мститель, а с другой — очень близко за ней следует Ганнибал.       — Альфы здесь как автобусы, — говорит Прайс, весело откусывая от чизкейка. — Целую вечность никого не было, а потом появляются сразу трое.       Беверли с необычной грубостью полностью игнорирует его и, защищаясь, пододвигает сиденье рядом с Аннеке, как раз в тот момент, когда Ганнибал делает то же самое с Уиллом.       — Д-р Кац, — натянуто произносит Скиннер, начиная разглаживать лацканы пиджака. Жест выглядит неуклюжим и чересчур формальным, но невозможно сказать, нервы ли тому причиной или просто искренняя попытка прихорашиваться. — Так скоро вернулись. И д-р Лектер тоже. Надеюсь, вы приятно провели вечер.       — Прекрасно, спасибо, — отвечает Беверли без улыбки. — Как сам?       — Прекрасно, — тем же жёстким тоном.       Ганнибал вообще не утруждает себя ответом, вместо этого просто смотрит на Скиннера с выражением откровенного любопытства, что напоминает Уиллу то, как кошка наблюдает за мышью, прежде чем неторопливо провести лапой.       — Ну, я не в порядке, если кому-то интересно, — объявляет Прайс в наступившей неловкой тишине. — На самом деле мне крайне неуютно. Здесь жарче, чем в аду. Кто-нибудь должен открыть окно.       Уилл, который уже некоторое время чувствует капельки пота на лбу, кивает в знак согласия.       — Я никогда не чувствую жары, — Скиннер заявляет крайне самодовольно.       — Что ж, браво, рад за вас, — отвечает Прайс тоном, сочащимся сарказмом. — Я приветствую ваше сопротивление адскому огню.       Ганнибал, который, похоже, тоже всегда способен переносить высокие температуры, не вспотев, откидывается на спинку стула с обычной кошачьей грацией, кладёт руку на подоконник, пока его ладонь не оказывается рядом с волосами Уилла. В отличие от большинства мужчин, на нем рубашка с открытым воротом и лёгкий хлопчатобумажный пиджак, который, учитывая тусклую обстановку зала для семинаров, заставляет всех остальных в галстуках и душных рубашках выглядеть невероятно высокопарно по сравнению с ним.       — Признаюсь, мне тоже вполне комфортно, — говорит Ганнибал со слегка зловещей улыбкой. — Полагаю, у меня также должен быть иммунитет к огню. Тем не менее, температура действительно неприемлемая. — Он медленно поворачивает голову и устремляет на Скиннера довольно пристальный взгляд. — Может быть, вы будете так добры поговорить с мастерами и попросить их выключить отопление?       Скиннер открывает рот, снова закрывает его, поскольку желание сказать Лектеру, чтобы он сделал это сам, явно борется с укоренившимся страхом ослушаться его. В наступившей тишине он случайно делает шаг ближе к Уиллу, и, хотя это не кажется преднамеренным, глаза Ганнибала тут же зловеще вспыхивают, когда он ещё больше наклоняется вперёд в своём кресле.       — Конечно, быстро отвечает Скиннер. — Конечно, так и сделаю.       Ганнибал снова аккуратно откидывается на спинку стула и одаривает Скиннера особенно загадочной улыбкой.       — Как тактично с вашей стороны, уверен, что все будут очень благодарны.       Теперь Скиннер кивает головой неуклюжим дёргающимся движением, как марионетка, у которой обрезали ниточки, бросает последний взгляд на доктора, в котором нервозность смешивается с негодованием, после скользит к выходу.       — Хорошо сыграно, — говорит Прайс, поднимая свой бокал в сторону Ганнибала. — Хотя на самом деле м-р Скиннер заслуживает поздравлений: он поднял идиотизм до оркестрового и оперного уровней. Где вообще можно нарваться на такого идиота? Он купился? — Ганнибал снова ухмыляется, затем неторопливо отхлёбывает из своего бокала. — Я думал, ты собираешься зарычать на него, — добавляет Прайс, поворачиваясь к Беверли. — Честно говоря, я надеялся, что ты это сделаешь.       — Омеги могут рычать? — спрашивает Зеллер. Вопрос, похоже, носит общий характер, хотя, произнося его, он бросает взгляд на Аннеке, прежде чем слегка покраснеть, словно удивляясь собственной смелости заговорить с ней.       — Нет, — отвечает Аннеке, накрывая своей рукой руку Беверли. — Только альфы могут.       — Однако омеги могут мурлыкать, — добавляет Беверли. — Звучит красиво. Альфы могут только рычать, и это звучит довольно ужасно. Как псы.       — О, да? — говорит Зеллер, который теперь, кажется, направляет все свои комментарии к участку пола рядом с ногами Аннеке. — Почему одно, а не другое?       Беверли смеётся и ещё раз сжимает руку Аннеке.       — Я не совсем уверена; я не читала об этом со времён аспирантуры. Ты знаешь, Ганнибал?       Тот слегка наклоняет голову.       — Это в основном из-за подъязычной кости.       — Чё? — спрашивает Зеллер, обращаясь к ногам Аннеке       Ганнибал ещё раз слабо улыбается, поворачивается к Уиллу и указывает на его горло.       — Я думаю, было бы понятнее с демонстрацией, — говорит он. — Можно?       У Уилла возникает ужасное чувство, что он, возможно, покраснел, но он изо всех сил старается казаться непринуждённым и услужливо откидывает голову назад.       — Спасибо, Уилл, — Ганнибал спокойно добавляет. — Ты очень терпеливый. Итак, у омег подъязычная кость окостенела. — Он нежно прижимает указательный чуть ниже подбородка. — Это можно почувствовать только… здесь. У альф он более гибкий, что позволяет связке растягиваться дальше и создавать более глубокую подачу. — Говоря, он медленно проводит пальцем вниз, а агент смотрит в потолок и изо всех сил старается не дрожать от этого прикосновения. — Наши голосовые связки также более плоские. У омег голосовой тракт расширяется очень быстро, когда они довольны, что создаёт вибрации воздуха, что мы и называем мурлыканьем. — Он снова делает паузу, затем, не двигая пальцем, нежно проводит большим по краю шеи Уилла, прежде чем повернуться и посмотреть на Беверли. — Так случилось, что я с тобой согласен, это чрезвычайно красиво. Есть определенная гармония.       Зеллер сообщает ногам Аннеке, что он вообще этого не знал, и тут же становится ярко-розовым.       — Если это тебя хоть немного утешит, многие альфы не могут добиться этого, — на прощание ласкает шею Уилла, чего другие не могут видеть, после, наконец, убирает руку и откидывается на спинку стула. — Омеги относительно редки. И даже если вы случайно наткнётесь на одного, нет никакой гарантии, что они будут склонны мурлыкать для вас.       — Хотя, честно говоря, я не слышал, чтобы так уж много альф рычали, — добавляет Прайс. — У меня складывается впечатление, что вы склонны копить это друг для друга.       Уилл предполагает, что Прайс на самом деле имеет в виду, что альфы считают пустой тратой времени рычание на бет; и мысль об этом тут же заставляет его нахмуриться, ибо, хотя это может быть правдой, что они приберегают худшую часть своей агрессии для боев за доминирование, нет сомнений, что они способны использовать её и против омег. На самого Уилла несколько раз злобно рычали, совсем недавно Скиннер и Эндрю (другими словами, уёбки-альфы), хотя, по общему признанию, ни Беверли, ни Джек — и никогда Ганнибал.       Теперь, когда он думает об этом, он не может вспомнить ни одного случая, когда Лектер издавал подобный звук в гневе. Вероятно, это потому, что Ганнибал большую часть времени такой сверхъестественно спокойный, хотя это правда, что иногда он рычит, когда они занимаются сексом. Но на самом деле это не одно и то же, да? Это страсть, а не агрессия. Разум Уилла ненадолго затуманивается, пытаясь разобраться в физиологическом сходстве, прежде чем у него возникает повторяющееся чувство, что он, возможно, краснеет, потому заставляет себя снова сосредоточиться на других; и тут он обнаруживает, что разговор снова продолжился без него, и они заняты обсуждением какого-то недавнего законодательства, увеличивающего размер штрафа для альф за то, что они не смогли обезопасить связанного омегу во время течки.       — Деньги не имеют значения, — Беверли яростно заявляет. — Сама концепция варварская.       — Но это для защиты омеги, — протестует Зеллер. — Они могли бы… ну… Ты знаешь. — Несколько секунд он довольно беспомощно машет руками, явно опасаясь обидеть Беверли и Ганнибала, с одной стороны, или Уилла и Аннеке — с другой. — Ими могут… Воспользоваться, если альфа найдёт их.       — Я знаю, — нетерпеливо отвечает Беверли. — Но я возражаю против принципа привлечения к ответственности партнёра омеги.       — Да, но если они были ответственны…       — Но ты видишь контекст? — спокойно добавляет Ганнибал. — Подразумевается, что омеги не отвечают за себя.       — Штраф также не касается благополучия омеги, — говорит Беверли. — Не забывай об этом. Это из-за драк и разрушений, которые омега в течке «создаёт среди альф».       — Твоя забота очень похвальна, Брайан, — добавляет Аннеке более добрым голосом. — Но помни, что в первую очередь эти законы устанавливают альфы. Утверждается, что они предназначены для нашей защиты, но на самом деле это оставляет нас очень бесправными.       — Во многих отношениях омеги имеют тот же правовой статус, что и дети, — добавляет Беверли. — Ты, конечно, понимаешь, почему это неправильно?       Когда Зеллер начинает заикаться, извиняясь, Уилл отворачивается и задумчиво смотрит в свой стакан, ненадолго закрывая глаза, когда воспоминания о времени с Эндрю начинают захлёстывать его ужасным, тошнотворным калейдоскопом беспомощности и изоляции. Весь этот разговор вызывает у него чувство глубокого дискомфорта, и возникает сильное желание просто встать на ноги и уйти. Конечно, не то, чтобы Ганнибал был хоть отдалённо сравним с Эндрю… Но также нет сомнений в том, что связь заставляет людей вести себя нехарактерно и совершать странные поступки. Даже Беверли, которая большую часть времени является воплощением покладистости, время от времени ощетинивается на Ганнибала только потому, что в данный момент она не хочет, чтобы рядом с Аннеке были альфы. Снова подняв взгляд, он видит, как Аннеке кладёт руку на запястье Беверли и успокаивающе поглаживает его, приглашая успокоиться, и Уилл наблюдает за ней, затем пытается представить, как она делает то же самое с Ганнибалом на публике, и находит это совершенно невозможным. По общему признанию, это не только потому, что он альфа, но скорее потому, что он… Ганнибал (что на самом деле совсем не похоже на одно и то же). Беверли теперь громко заявляет о правах омег на образование, и при звуке этого Уилл понимает, что его разочарование и тревога достигли такой степени, что больше невозможно терпеть их молча. Даже не собираясь этого делать, он резко поворачивается к Ганнибалу, затем проверяет, не слышат ли остальные, прежде чем наклониться вперёд и выпалить вполголоса:       — Ты бы когда-нибудь посадил меня в клетку-изоляцию из-за течки?       Слова срываются с языка, и как только он произносит их, то сразу же сожалеет о своей откровенности. Но, конечно, теперь уже слишком поздно, и он вряд ли сможет взять их обратно. Это довольно сюрреалистично: будто сидишь в стороне и наблюдаешь за этой версией самого себя, у которой отвалился фильтр.       — Возможно, — без колебаний отвечает Ганнибал. — Если бы я думал, что твоё благополучие под угрозой, то да — так бы и сделал. Не то чтобы я представлял, что в этом есть необходимость. Если не считать той ошибки с твоими подавляющими средствами, я уверен, что твоего собственного суждения всегда было бы достаточно.       Уилл хмурится, снова смотрит на свой стакан, горько разочарованный несмотря на то, что на самом деле не ожидал другого ответа.       — Я так и думал, — натянуто. — По крайней мере, ты это признаешь.       — Почему я не должен этого признавать? — отвечает тем же спокойным голосом. — Нет ничего гнусного в желании позаботиться о тебе.       — Потому что это контроль, — огрызается Уилл. — Изолировать — по сути, домашний арест.       — Но, конечно, установление границ можно рассматривать как признак заботы? Позволь мне обратить вопрос: если бы я знал раньше, чем ты, что начнётся течка, ты бы хотел, чтобы я помешал тебе отправиться на место преступления той ночью?       — Да. Наверное, да.       — Тогда, похоже, мы решили проблему, — безмятежно. — Разве мы не преуспели? Похоже, все, что действительно требуется, — заранее чётко согласовать твои предпочтения. И, к счастью, они совпадают с моими — в частности, если ты готовишься к течке, то хочешь быть где-нибудь в безопасном и тихом месте, где нет альф, кроме меня.       Уилл слегка улыбается, затем толкает ногу Ганнибала своей.       — Кто сказал, что я хочу, чтобы ты был рядом?       Ганнибал тоже улыбается и в ответ надавливает на ногу Уилла.       — Для протокола: я согласен с Беверли. Действующие законы предназначены для подрыва автономии омег, в основном по той простой причине, что альфы предпочитают контролировать их, а не самих себя. Я также уверен в том, что ты сможешь защитить себя так, как сочтёшь нужным; на самом деле твоя свирепость — одно из твоих качеств, что мне особенно нравится. Но да. Если бы я думал, что твоё суждение каким-то образом было скомпрометировано, тогда, конечно, я бы вмешался, чтобы защитить тебя от твоего имени.       Уилл замолкает на несколько секунд, обдумывая это и в конечном итоге решая, что это удовлетворительно.       — Так что насчёт ограничений на поездки? Позволишь мне оставить себе мой собственный паспорт или заставишь путешествовать по твоему?       — Разумеется, твой, — выглядя слегка удивлённым. — Зачем мне утруждать себя регистрацией тебя на свой? Ты же не ребёнок.       — А как же мой дом?       — А как насчёт этого? — отвечает Ганнибал с элегантным лёгким содроганием. — Твой дом именно такой: твой. На самом деле я очень благодарен, что он не моё. Ты действительно можешь представить, как я каждый день бреду по грязи и собачьей шерсти в сельской глуши? — лицо Уилла расплывается в улыбке, и Ганнибал потягивается, чтобы снова коснуться их ног. — У меня такое чувство, будто меня проверяют, — весело. — Вам также нужна копия моего резюме?       — Что?       — Почему вы вдруг начали брать у меня интервью на роль потенциального альфы?       Уилл тут же корчится от смущения, остро осознавая, что это именно то, что он делает несмотря на то, что изначально не собирался.       — Мх. Да. Извини, — довольно застенчиво кивая туда, где остальные начали обсуждать поправки к законопроекту о связывании омег. — Я думаю, это тот разговор: «Тени Эндрю». Даже мысль вызывает у меня беспокойство.       — Не беспокойся рядом со мной, Уилл, — Ганнибал отвечает с необычной мягкостью. — Хотя я рад, что ты чувствуешь, что можешь быть откровенным; это даёт мне возможность высказать твои опасения. У альф довольно ужасная репутация — которая, я признаю, в целом вполне заслуженна, — но не все мы одинаковы. — Он делает паузу, затем слегка наклоняет голову туда, где Беверли и Аннеке улыбаются и хохочут вместе. — Помнишь, что я сказал о желании иметь равного по интеллекту? Я бы солгал, если бы утверждал, что не нахожу твою принадлежность привлекательной, но это не только то, что привлекает меня в тебе. Мой главный источник очарования не в том, что ты омега, а в том, что ты Уилл.       — Самый главный Уилл, — с ещё одной лёгкой улыбкой.       — О да, тот самый Уилл. Единственный и неповторимый; пардон. — Он тоже улыбается, небрежно протягивает руку немного дальше вдоль спинки стула, чтобы погладить шею Уилла большим пальцем. Парень тут же вздрагивает и замирает. — Это допустимо? — мягко спрашивает Ганнибал. — Никто не смотрит — и даже если бы они смотрели, я, честно говоря, сомневаюсь, что их это так сильно волновало.       — Да-а-а, — довольно застенчиво. — Да, я думаю, порядок.       — Ты уверен? — позволяя своему указательному пальцу проникнуть под воротник. — Если ты предпочитаешь, я могу снова оставить тебя одного, чтобы ты дулся наедине.       Уилл наконец смеётся, затем инстинктивно откидывается назад, чтобы дать лучший доступ к руке.       — Я не дуюсь. Я не делал этого раньше и определенно не буду делать сейчас.       — Ну что ж, полагаю, не моё дело подвергать сомнению твоё суждение, — Ганнибал беззаботно говорит. — Лучше сомневаться во Всемогущем, чем в Уилле. Но как бы ты это ни называл, в выражении есть определенное щегольство. Оно довольно неотразимо. Напоминает мне, как жаль, что я не пью сегодня, поскольку означает, что мне придётся везти тебя обратно и проявлять чрезмерное терпение. — Он одаривает Уилла ещё одной кошачьей улыбкой, затем позволяет своей руке скользнуть немного ниже по шее, мягко прощупывая и исследуя под воротником, после понизит голос настолько, чтобы другие не могли подслушать. — Иначе мы могли бы взять такси, м? Одно из тех представительских, с просторным салоном. Тогда я мог бы заполучить тебя ещё до того, как мы доберёмся до дома. Мог бы посадить тебя к себе на колени на заднем сидении… Обхватить твои бедра и целовать шею, помочь тебе использовать движение машины, чтобы найти свой собственный ритм, и позволить тебе оседлать меня.       Уилл тут же становится ярко-розовым, а Ганнибал ухмыляется, затем откидывается на спинку стула и решительно смотрит вдаль с преувеличенно невинным выражением лица.       — С тобой всё в порядке, Уилл? — окликает Прайс. — Выглядишь немного раскрасневшимся.       — Я в порядке, — ровным голосом. О, чёрт, у него происходит одна из тех чрезвычайно неудобных импровизированных эрекций… Из тех, которые ты правда должен перерасти после 16-ти лет. Очень осторожно он снимает куртку, складывает её на коленях; слабая ухмылка доктора тут же становится шире. — Просто слишком жарко.       — Я прекрасно понимаю, о чём ты, — раздражённо отвечает Прайс. — Почему Скиннер так долго? Радиаторы всё ещё работают.       — Да, — говорит Уилл, отчаянно посылая строгие мысленные послания своему предательскому эректору, чтобы он отвалил, пока его не пригласят снова. Не то чтобы это проявляло какие-либо признаки того, что слушается… похоже, эта ублюдочная тварь сговорилась с Ганнибалом за спиной Уилла, чтобы причинить ему максимально возможное раздражение. Названный снова ухмыляется, а Уилл слегка закатывает глаза, делая мысленную пометку позже прочитать суровую лекцию о том, что нельзя приучать пенисы других людей реагировать на голосовые команды без разрешения.       На другом конце зала струнный квартет сейчас исполняет Большой фуге, сопровождаемый множеством неправильных нот, дрожащий альтист и виолончелист, водящий смычком взад-вперёд, словно кто-то колет дрова.       — Бедный Бетховен, — вздыхает Ганнибал тем же невинным голосом. — Остаётся только надеяться, что на небесах ему не восстановили слух.       — С тобой всё в порядке, Уилл? — спрашивает Беверли. — Ты выглядишь немного смущённым. Почему бы тебе не выйти подышать свежим воздухом?       — Нет, — осторожно поправляя куртку. — Нет, я просто… посижу здесь.       — Хочешь выпить, Уилл? — безмятежно спрашивает Ганнибал. — Что-нибудь со льдом? Я не против налить тебе; мне самому душно, — он делает паузу, затем снова слабо ухмыляется. — Я решил отбросить осторожность и выпить чего-нибудь алкогольного. Кому-то придётся порекомендовать надёжную фирму по такси, — Уилл снова поправляет куртку, затем бросает на Ганнибала раздражённый взгляд. — Кто-нибудь ещё? Нет? Тогда скоро увидимся — и попрошу Джека открыть несколько окон.       Уилл смотрит ему вслед и хватается за куртку с той же настойчивостью, с какой человек хватается за спасательный круг, пока Беверли не занимает недавно освободившийся стул Ганнибала, и он не вынужден снова повернуться.       — Почему бы тебе не отправиться домой? — говорит она, дружески похлопывая Уилла по плечу. — Ты выполнил свой долг, придя. Джек, возможно, будет немного разочарован, но переживёт.       — Да, — стараясь не думать слишком сильно о поездке на такси. — Думаю, я мог бы.       — Ты определенно не хочешь встречаться и здороваться с этими ребятами. Лаборантка на самом деле спросила меня, что означают буквы Ф и Б, и я в девизе.       Ёбанные дерьмовые расследования, криво усмехается Уилл, размышляя об их ошеломляющем отсутствии успеха в охоте как на Скульптора, так и на Потрошителя. Затем он сразу же чувствует себя виноватым за свою болтливость; ведь, это не значит, что каждый не делает всё, что в его силах.       — Я уверен, что некоторые из стажёров хороши, — говорит он сейчас, пытаясь проявить милосердие. Беверли ловит его взгляд, и он слегка смеётся, затем пожимает плечами. — Но да, поначалу они определенно могут раздражать.       — Было приятно пообщаться с Ганнибалом, — добавляет Беверли чересчур будничным тоном. — Я его почти не вижу.       — Нет, — неопределённо. — Думаю, что нет.       — Он действительно хорошо выглядит. — Уилл уклончиво хмыкает, хотя не похоже, что правильный ответ особенно нужен (в конце концов, Ганнибал относится к тому типу людей, которых сравнивают с отвалом гениталий). — Он был в отпуске? — настаивает Беверли. — Мне показалось, что да.       — Я не знаю. Я так не думаю.       — Мне захотелось поаплодировать ему, когда он отправил Скиннера упаковывать вещи.       Уилл снова ловит её взгляд и слегка улыбается.       — Да, он хорош в таких вещах.       — Не стесняйся приводить его с собой, когда придёшь к нам. Я ни на что не намекаю, — быстро добавляет она, когда лоб Уилла начинает хмуриться. — Я не хочу совать нос в твою личную жизнь. Просто ты кажешься очень счастливым, когда находишься рядом с ним. Отдохнувшим, понимаешь? Приятно видеть. В последнее время тебе было чертовски нелегко и… Я не знаю. Наверное, я просто рада, что ты нашёл союзника.       Её тон тёплый — дружелюбный и искренний, — и Уилл, глядя на её доброе лицо, снова чувствует вину за свою прежнюю оборонительную позицию. Возможно, он действительно мог взять Ганнибала с собой. Не похоже, что в этом есть какой-то вред. Теперь он довольно осторожно начинает репетировать версию сцены в голове, поворачивая её то в одну, то в другую сторону и пробуя на размер: Беверли и Аннеке развалились на диване в своей квартире в дымке вина, музыки и хорошего настроения, а Уилл и Ганнибал напротив — своего рода зеркальная пара альфа-омега. Возможно, Уилл мог бы сесть на пол, прислонившись спиной к ногам Ганнибала; позже, когда вино и хорошее настроение в достаточной степени перевесят застенчивость, он мог бы даже положить голову ему на колено, чтобы Ганнибал мог запустить пальцы в его волосы. И Ганнибал весь вечер будет отчуждённым и непроницаемым, но всё равно совершенно очаровательным; и у него с Беверли будут небольшие стычки с альфами, в то время как Уилл и Аннеке будут закатывать глаза друг на друга и пытаться не смеяться…       По мнению Уилла, эта версия его самого из будущего выглядит довольной, расслабленной и беззаботной с расстёгнутыми несколькими верхними пуговицами рубашки и округлым ртом, растянутым в искренней улыбке вместо хрупкой, приклеенной версии, которая стала такой знакомой. Эта версия выглядит счастливой. На самом деле, улыбка такая искренняя, а счастье такое оглушающее, что Уилла охватывает мощное желание защитить всё — этот хрупкий призрак счастья, которого ещё нет, но так легко могло бы быть — и он готовится открыть рот, чтобы сказать, он хотел бы прийти, он также хотел бы привести Ганнибала. Не то чтобы это был даже сложный ответ: чуть больше двух «да», одно за другим. Но не успевают слова сформироваться хотя бы наполовину, как Уилл обнаруживает, что отказывается от них, поскольку вместо этого он становится жёстким и неподвижным: каждый мускул напрягается, каждый нерв вибрирует, а волосы на его затылке один за другим начинают вставать дыбом.       — Эм, ладно, извини, — говорит Беверли, заметив взгляд. — Я, очевидно, обидела тебя. Это не входило в мои намерения.       — Нет, — настойчиво говорит Уилл. — Послушай. Ты что, не слышишь?       На лице Беверли появляется растерянность, и Уилл снова качает головой, напрягая свой острый слух сквозь шум музыки и разговоров, чтобы определить источник звука. Столь слабый, едва заметное… И всё же такое безошибочное.       — Кто-то кричит, — говорит Уилл.       И именно в этот момент гаснет каждый свет в комнате, погружая всё во тьму, и в тот же самый момент всё летит прямиком в ад. \\\       На несколько кошмарных секунд единственное, что Уилл действительно может слышать, — настойчивый стук собственного сердца в ушах, фатальный и уносящий в свободное падение, когда рациональность исчезает, а хаос и ужас берут верх. На самом деле страх сейчас настолько силен, что кажется, будто тебя душат; будто тебя бьют по голове ржавым, окровавленным металлом. Затем у него возникает краткий, дезориентирующий момент, когда он бросается в омегу и отчаянно ищет защиты у Ганнибала, прежде чем с силой вырывается из этого состояния и вскакивает на ноги. Первоначальные испуганные крики, когда всё погрузилось во тьму, теперь сменились чем-то более близким к подлинному ужасу, поскольку звук крика, такой слабый поначалу, становится громче и громче, пока внезапно не обрывается булькающим воплем. Он дикий и перепуганный, как существо на скотобойне, когда из него утекает жизнь: крик смертельного ужаса. Уилл вздрагивает от шока при этом звуке, и именно в этот момент крики затихают, вместо них начинаются вопли.       — Там кто-то лежит! — кричит мужской голос. — У неё идёт кровь — я думаю, её ударили ножом! — Он запаниковал и воспалённом, ловя и ломая перед обновлением в потоке умоляющие всхлипы с несколькими учениками вместе в то, что кажется спирально закрученным хор ужаса: — Боже мой, Боже мой, о, Боже.       — Кто-нибудь, позвоните в 911, — рявкает Уилл. — Прайс, нам нужна первая помощь. Найдите, где она; используйте свой сотовый как фонарик. Говоря это, он быстро расстегивает ремень, затем бросает его, пытаясь не обращать внимания на то, как у него начинают дрожать руки. — Воспользуйся этим, если тебе понадобится жгут.       Прайс кивает в безмолвном согласии, затем нащупывает в темноте ремень, прежде чем исчезнуть в направлении криков, как раз в тот момент, когда Уилл протягивает руку и хватает Беверли за руку.       — Послушай меня, — тихо и напряженно. — Я думаю, что это… — затем он невольно колеблется; странно неохотно высказывает подозрение вслух, как будто, сказав это, он каким-то образом сделает его реальным. — Аннеке — омега, — говорит он, вместо этого переходя прямо к делу. — Уведи её отсюда сейчас же.       — Но Уилл, как и ты…       — Убери её! — кричит Уилл.       Сквозь водянистые струйки лунного света он почти может различить несколько лиц, но в остальном вся комната превратилась в бездонную черную яму, полную движущихся силуэтов и теней. В отчаянии он обращается к своей памяти, пытаясь вычислить, сколько квалифицированных полевых агентов в настоящее время здесь: Беверли уже исчезла вместе с Аннеке, и большая часть основного персонала разошлась по домам вскоре после выступления Джека… О, Боже, их осталось всего около шести; вряд ли кто-нибудь. Как, черт возьми, они должны охранять место происшествия, одновременно обеспечивая безопасность людей? Это похоже на какое-то адское тренировочное упражнение, только без обещания спасения в виде инструктора, который снова включит свет и заверит вас, что в следующий раз вы сделаете это лучше. Потому что следующего раза не будет, не так ли? Есть только сейчас; и только один шанс все исправить.       «Думай», бормочет Уилл себе под нос. «Думай, думай». О… Боже, конечно же — свет. Оглядевшись, он протискивается через окно в сторону аудитории и чувствует головокружительный прилив облегчения от того, что слабое, но вызывающее мерцание доказывает, что тот, кто взломал блок предохранителей, по крайней мере, не добрался и до этих. Нет никакого способа перекричать безумие криков и улюлюканья, поэтому он подбегает к струнному квартету и грубо пинает нескольких музыкантов, чтобы завладеть микрофоном. Немедленно раздаётся визг обратной связи, и звук становится достаточно пронзительным и скрежещущим, чтобы заставить группу ближайших слушателей снова разразиться криками страха.       — Всем стажёрам собраться в аудитории, — рявкает Уилл в микрофон, изо всех сил стараясь говорить авторитетным тоном, чтобы в нем не прозвучала паника. — Быстро и спокойно: сейчас.       Несколько ошеломлённых секунд никто не двигается, затем в темноте Уилл начинает различать очертания шаркающих фигур, указывающих на выполнение инструкций. Отбросив микрофон, он хватает Зеллера за рукав.       — Иди туда тоже, присматривай за ними и убедись, что никто не уйдёт. И где, чёрт, Джек?       — Я тут, — говорит Джек, кто появился справа от Уилла, используя свой телефон как фонарик. — Господи, это… — он издаёт слабый звук недоверия, затем с видимым усилием пытается взять себя в руки. — Я связался с ремонтной службой — они пытаются восстановить подачу энергии.       — Кто обыскивает здание? Ублюдок не мог уйти далеко.       — Этим занимается служба безопасности, — огрызается Джек, который неправильно истолковал настойчивый тон Уилла как обвинение в том, что ситуацией не управляют должным образом. — Один из агентов Специального назначения всё ещё здесь, и она координирует их действия.       Уилл удовлетворённо кивает, затем делает глубокий вдох, чтобы задать самый важный вопрос из всех.       — Где Ганнибал?       — Он был со мной, когда погас свет, поэтому я отправил его в зрительный зал вместе с остальными. Кстати, это был хороший план; очень быстрая мысль.       — Ради Бога, — взрывается Уилл. — Он мог бы и здесь пригодиться.       — Нет. Что с тобой такое? Он представитель общественности, а не обученный агент.       — Он врач!       — Ну и какова, по-твоему, цена? — рявкает Джек, чей стресс снова заставляет его говорить более резко, чем предполагалось. — Возьми себя в руки, Уилл. Это не место захоронения тел, это действующее место преступления — и это означает, что мы эвакуируем его вместе со всеми остальными.       Уилл закусывает губу, затем отводит взгляд, уязвлённый намёком на то, что он требует, чтобы Ганнибал остался только по личным эгоистичным причинам, хотя в аудитории ему явно было бы безопаснее. Конечно, то, что говорит Джек, верно, и Ганнибала не следует подвергать ненужной опасности… И все же как трудно не тосковать по его присутствию в любом случае и как по союзнику, и как по спарринг-партнёру. Уилл мимолётно представляет себе это: искру интриги в темных глазах и смертельно закрученную энергию, такую раскалённую добела, хладнокровную и безжалостную. Ганнибал был бы спокойно контролируемым и методичным, но в то же время с удовольствием наблюдал бы за ходом игры. И он бы тоже не испугался, ни разу, совсем… Не так, как Уилл.       Охваченный внезапной потребностью связаться, Уилл проверяет свой телефон и, увидев четыре пропущенных звонка от Ганнибала, быстро выпаливает: «Я в порядке. Держа Джека одной рукой, затем убирает его в карман. В этот момент над головой раздаётся жужжание, и он с надеждой поднимает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как судорожно мигающие огни возвращаются к жизни, всё время громко постанывая от заряда генератора, как будто им больно.       — Наконец-то, — шипит Джек. — Почему так долго, черт возьми? — Хотя вопрос явно риторический, и он не ожидает и даже не особенно хочет ответа; он разворачивается на каблуках, чтобы присоединиться к Уиллу в срочном бегстве в дальний конец комнаты, где Прайс стоит на коленях возле скрюченной фигуры молодой женщины. Два лаборанта, которые стояли над ним, предлагая свои телефоны в качестве фонариков, теперь в замешательстве поднимают глаза, моргая и щурясь, будто свет причиняет им боль. В резком свете флуоресцентных ламп окрестности выглядят именно так, как они есть на самом деле: место катастрофы.       Многочисленные стулья и столы были опрокинуты в давке при попытке к бегству, а пол усеян битым стеклом, которое блестит, как слезы. Но хуже — намного хуже, безусловно, — это лужа крови, которая размазывается по половицам с той же яркой влажностью, что и краска на парковке. Это меньше, чем ожидал Уилл, но, конечно, более чем достаточно; и он знает, что независимо от того, как часто он это видит, он никогда не перестанет быть шокированным тем, как в одном хрупком человеческом теле может содержаться столько крови.              — Она мертва, — бесцветно произносит Прайс, когда Уилл и Джек резко останавливаются неподалёку. — Никто ничего не смог бы сделать. У неё перерезано горло. Она была бы без сознания через 10 секунд и мертва менее чем через 30. — Его голос изменился на отстранённый, бесстрастный монотонно судебно-медицинской экспертизы; устройство для дезинфекции и разделения, словно клинический язык может разбавить ужас. Уилл сразу узнает его, потому что они все так делают. Он часто делал так сам.       Когда Джек издаёт слабый звук потрясения, Уилл инстинктивно морщится, прежде чем заставить себя посмотреть на тело. Он смутно узнает её по лекции, прочитанной несколько недель назад; она задала вопрос о концепции modus operandi, а потом задержалась, чтобы поблагодарить его за объяснение, её имя было как-то связано с цветами (Роза? Дейзи?), и его беспокоит, что он не может вспомнить его, будто это форма неуважения. Затем с огромным усилием он отодвигает эти мысли в сторону, стискивает зубы и заставляет себя сосредоточиться. Сострадание требует момента соболезнования по поводу растраченной жизни — этого требует элементарная порядочность, — и всё же Уилл знает, что сострадание или порядочность этой женщине больше ни к чему, даже в элементарном смысле. В конце концов, её убийце наплевать на все эти вещи, а это значит, что и Уиллу наплевать. Поэтому, игнорируя свой первоначальный приступ отчаяния, он пробегает глазами по ране: осматривает то, как она зияет и кровоточит, и использует это, чтобы подтвердить своё первоначальное подозрение, что с самого начала в этом было что-то глубоко неправильное.       — Перерезана трахея?       — Конечно. И обе сонные артерии.       Уилл кивает, теперь уже убедившись, что первое впечатление было верным.       — Так как же она закричала?       Прайс бросает на Уилла взгляд.       — Очевидно, не она.       — Тогда почему я услышал чей-то крик перед тем, как погас свет? И сразу после этого был ещё один — как раз когда всё погрузилось во тьму.       — Да, я тоже слышал, — говорит Джек. — Похоже, кто-то задыхался. Жутко, как в аду. — На несколько секунд он замирает, затем вздрагивает, поймав взгляд Уилла. — Боже мой. Ты имеешь в виду…       — Что? — спрашивает младший из лаборантов, его лицо бледнеет и худеет от страха.       — Это кричал убийца, — тем же бесцветным голосом. — Он имитировал жертву, чтобы все выглядело так, будто она всё ещё жива; или, по крайней мере, умирала, а не была мертва. Эта женщина была убита раньше, задолго до того, как погас свет. И её убили не здесь: крови нигде и близко нет.       — Согласен, — говорит Прайс. — Тело перенесли после вскрытия.       Уилл хмурится, затем несколько секунд оглядывается по сторонам, прежде чем указать на пожарную лестницу.       — Там. Он выключает свет и толкает тело по полу. Все впадают в панику, но приоритетом становится найти жертву, чтобы попытаться сохранить ей жизнь. Убийца просто выбегает вместе со всеми остальными. Ему удаётся сбежать, но он также получает нечто не менее важное: удовлетворение от того, что вводит нас в заблуждение.       — Это чертовски рискованно, — медленно произносит Джек. — Зачем тратить столько сил?       — Может быть, чтобы обеспечить себе алиби? — предлагает один из лаборантов. — Возможно, он не знал о судмедэкспертизе и не понимал, что мы можем сказать, что она умерла не здесь?       — Он знает, — говорит Уилл, внутренне содрогаясь при мысли о том, с каким типом мышления они имеют дело. — Он сделал это не для алиби. Он сделал это, потому что играет в игру. У этого вообще нет никакой цели, кроме театра: драмы, садизма и демонстрации своего предполагаемого превосходства. Таков его замысел. Он показывает нам, что может убить сотрудника ФБР прямо у нас под носом, и мы ничего не можем сделать, чтобы остановить его.       Лаборант заметно вздрагивает, затем вытирает лицо рукой.       — Возьми себя в руки, сынок, — рявкает Джек, увидев это. — Предполагается, что ты профессионал.       — Что за человек мог это сделать? — говорит Прайс, качая головой.       Тон почти изумлённый — сила логики и хладнокровная рациональность против жестокости и безумия — и вместо ответа Уилл просто опускается на колени, затем оборачивает руку ближайшей салфеткой, чтобы аккуратно сдвинуть женскую сумочку в сторону. Он уже знает, что найдёт, но это все равно не мешает ему втягивать воздух сквозь зубы от того, что ему доказали столь радикальную и ужасающую правоту. Отстраняясь, он ещё раз вздыхает, затем указывает на маленький баллончик, который валяется на полу: флакон спрея с феромонами «Омега».       — Кто ещё? — спрашивает он, и впервые ужас ситуации по-настоящему начинает просачиваться в его голос. — Скульптор. \\\       В зрительном зале Ганнибал внутренне зевает, затем выгибается дугой у стены, как большая пантера, греющаяся на дереве. Внешне он выглядит серьёзным и бесстрастным, но реальность такова, что ему мучительно скучно: отчасти из-за необходимости притворяться сочувствующим стажёрам, но в основном потому, что его снедает неугомонное желание выяснить, что делает Уилл. В этом отношении быть отправленным в зону безопасности, как нормальный человек (рот Ганнибала слегка морщится от раздражения при мысли об этом), может быть, и понятно с процедурной точки зрения, но глубоко оскорбительно на личном уровне, и Ганнибал изо всех сил пытается не чувствовать обиды из-за этого. И как будто этого недостаточно, его оставили со стажёрами как форму оскорбления за оскорбление: в настоящее время все стояли вокруг маленькими овечьими стайками, причём один или двое были назойливы и беспорядочно бились в истерике, в то время как у остальных были просто побелевшие губы и потрясённые лица, и они обменивались соболезнованиями друг с другом прерывистым шёпотом.       Ганнибал снова смотрит на них и позволяет своему внутреннему зевку стать настолько явным, что у него чуть не вывихивается челюсть. Хотя несчастные могут быть надоедливыми, нет сомнений, что большая часть его весёлого презрения предназначена для тех, кто хочет пойти и помочь — все они чётко идентифицируются как альфы и поэтому склонны выражать своё негодование в форме громких, высокомерных протестов по поводу того, как растрачиваются их навыки.       — Это место преступления, — огрызается Зеллер, на долю которого выпала незавидная задача пасти стадо и, похоже, он почти так же близок к тому, чтобы забить их дубинкой, как и Ганнибал. — Каждый лишний человек увеличивает риск заражения. Как тут не знать? Мы возьмём показания свидетелей как можно скорее, после чего все смогут уехать.       — Преступник, возможно, всё ещё в здании, — настаивает стажёр. — Мы могли бы помочь в поисках.       — Его уже обыскивают, — резко говорит Зеллер. — Нам не нужны студенты, чтобы делать это.       Стажёр, о котором идёт речь, — блондин с узкой челюстью и множеством очень белых зубов — запрокидывает голову, как рассерженный павлин, оскорблённый тем, что его так небрежно уволили; и Ганнибал наслаждается тихой фантазией о том, как выглядела бы та же голова, радостно подпрыгивающая по полу аудитории, прежде чем решает отложить все это утомительное занятие и отойти от стены, чтобы самому подкрасться к Зеллеру.       — О, привет, — говорит Зеллер, который вблизи выглядит ещё более разгневанным и взволнованным. — Какая кошмарная ситуация. Ты можешь в это поверить?       Ганнибал серьёзно соглашается, что да, это кошмарная ситуация (и нет, он не может в это поверить), затем с предельной вежливостью сообщает Зеллеру, что намерен покинуть аудиторию и подышать свежим воздухом. В отличие от стажёров до него, об этом спокойно, но чётко объявляется в терминах сообщения Зеллеру, что он уходит, а не спрашивает его разрешения; и Зеллер, который, очевидно, понял, что теперь он в незавидном положении, когда вынужден злить либо Ганнибала, либо Джека, выслушивает его, а затем сразу же выглядит смущённым.       — Эй, послушай, я ничего об этом не знаю, — говорит он извиняющимся тоном. — Я не знаю, могу ли я тебе позволить. — Ганнибал вежливо приподнимает бровь, и Зеллер колеблется, прежде чем предпринять ещё одну попытку: — Я имею в виду, я не знаю, позволил бы тебе Джек, — вторая бровь Ганнибала медленно приподнимается, присоединяясь к первой, и Зеллер добавляет довольно отчаянно: — Уилл сказал, что все должны остаться.       Очевидно, что он надеется, что ссылки на Уилла будет достаточно, чтобы расположить Ганнибала к себе, и старший мысленно награждает его несколькими очками за навыки манипулирования взамен — несмотря на то, что у него нет ни малейшего намерения подчиняться. Тем не менее, упоминание Уилла всё ещё вызывает довольно кошачью улыбку, не в последнюю очередь из-за того, насколько очаровательно свирепым Уилл, несомненно, был бы на месте Зеллера… сурово бесстрастный снаружи, в то время как внутри пылает, как маленький ад. Зеллер, ошибочно приняв улыбку за согласие, заметно расслабляется при мысли, что увернулся от пули, но тут же снова напрягается, когда Ганнибал тянется к дверной ручке.       — Ну же, чувак, — довольно умоляющим тоном. — Из-за тебя у меня будут неприятности.       — У меня нет желания втягивать тебя в неприятности, — отвечает Ганнибал с уровнем фальшивой озабоченности, которая явно щедра. — Но нет причин, почему я должен терпеть это. Я не собираюсь уходить; просто выйду на улицу ненадолго. Я всё ещё буду доступен, чтобы дать показания.       — Это опасно, — говорит Зеллер, который, кажется, опасно близок к тому, чтобы умолять. — Убийца всё ещё может быть в здании.       Ганнибал, который про себя думает, что хотел бы посмотреть на убийцу, который осмелился бы напасть на него, одобрительно улыбается и говорит, что будет держаться впереди, где стоят патрульные машины. Затем он выпрямляется во весь рост, чтобы максимально раскрыть свой потенциал, одновременно улыбаясь чрезмерно любезно — и это означает, что несчастный Зеллер ослеплён наступательным обаянием и в то же время бессознательно дезориентирован чувством угрозы.       — Я не собираюсь скрываться, — добавляет Ганнибал. — Это было бы единственной реальной причиной держать меня здесь. В этом отношении у меня также есть довольно безупречное алиби, потому что я разговаривал с Джеком, когда погас свет.       — О, я не это имел в виду, — говорит Зеллер, явно обеспокоенный тем, что его кто-то обидел. — Я знаю, что они не считают тебя подозреваемым.       — Нет? — безмятежно отвечает Ганнибал. — Тогда они вряд ли будут возражать, если я выйду подышать свежим воздухом.       Зеллер перетасовывается ещё более драматично — хотя на этот раз это происходит не столько от чувства неловкости, сколько от обиды на то, что ему поставили мат, — и Ганнибал удовлетворённо кивает, прежде чем снова взяться за ручку.       — Эй! — кричит тот же стажёр, что и раньше. — Как получилось, что он может уйти?       Ганнибал ненадолго воскрешает свою предыдущую фантазию о подпрыгивающей голове и полу аудитории, но в конечном итоге слишком озабочен поиском Уилла, чтобы даже тратить время, необходимое для того, чтобы повернуться и одарить его кислым взглядом. Вместо этого он оставляет стажёра Зеллеру, а сам скользит прочь по черным, как смоль, извилистым коридорам, бесшумный, как тень, в своей темной одежде и бесшумной поступи. Сам зал для семинаров уже огорожен жёлтой лентой с места преступления, и Ганнибал с интересом осматривает его, прежде чем попытаться мельком увидеть Уилла через щель в раздвижных дверях. К сожалению, единственным видимым признаком жизни является Джек, пыхтящий, как морж, в свой мобильный телефон, и Ганнибал, которому всегда нравится видеть Уилла в действии, немедленно разочаровывается. На самом деле он предпочёл бы перейти Рубикон с оградой на месте преступления и войти в комнату сам; только нет сомнений, что такое нарушение протокола сделало бы Джека пронзительно самодовольным и властным, и на самом деле это не стоит таких хлопот, когда немного терпения и ещё немного ожидания могли бы позволить Ганнибалу проскользнуть внутрь и добраться до Уилла незамеченным, прежде чем пройдёт гораздо больше времени. Теперь он с некоторым сожалением проходит мимо зала для семинаров и выходит из здания, чтобы насладиться утешительным призом в виде тишины и покоя на прохладном ночном воздухе, пока не появится Уилл, как главный приз. Передняя автостоянка уже кишит патрульными машинами и разнообразными встревоженными зеваками, поэтому Ганнибал проскакивает мимо них и вместо этого направляется к задней части, где находит свой телефон, чтобы отправить Уиллу короткое сообщение: с тобой все в порядке?       Ответ приходит почти сразу же: Я в порядке. Должно быть закончено к полуночи.       Ганнибал одобрительно кивает, затем отправляет второе сообщение, советуя Уиллу быть осторожным. Он уже предвкушает, каким будет ответ, но все равно улыбается, когда читает это: всегда такой.       — Но это не так, — говорит Ганнибал вслух. На самом деле, ослепительные проявления смелости Уилла часто граничат с безрассудством, но невозможно не найти их очаровательными, когда они исходят из места с такой стратегией и блеском. Действительно, смелость Уилла почти поэтична своём отсутствии принципов, и Ганнибал проводит несколько забавных моментов, представляя его фигурой из какой-нибудь придворной притчи, полной рыцарства и мистицизма с примесью скрытой, сочной темноты. Возможно, Ланселот; или даже молодой сэр Гавейн с окровавленным мечом и видом неутомимого стремления к поискам и битвам.       Образ обладает немалым шармом, хотя Ганнибал все равно снова начинает хмуриться, размышляя о том, что даже ученикам с величайшими способностями требуется старший, более опытный наставник, который предлагал бы им безопасность и руководство — эквивалент Артура, так сказать, — и как сильно раздражает, что в настоящее время эта роль досталась Джеку (который даже отдалённо не достоин этого), а не Ганнибалу (который, совершенно очевидно, достоин). Глаза Ганнибала на мгновение сузились от неудовольствия, прежде чем он утешил себя тем, что это всего лишь вопрос часов, когда Уилл вернётся туда, где ему место, и Ганнибал сможет предаться обычному чувству собственности, смягчённому обязательством: Уилл, несомненно, стал его собственностью, на которую можно влиять, контролировать и маневрировать, но также и его обязанностью развивать, защищать и заботиться. Просто… Его.       Над головой луна висит в небе, как морозная жемчужина, серебристая, призрачная и слегка дымящаяся из-за завесы тумана. Обычные прожекторы, расставленные по всей парковке, также были выключены, и это делает темноту настолько всепроникающей, что невозможно видеть дальше, чем на несколько футов вперёд. Несмотря на это, превосходный слух Ганнибала по-прежнему служит эффективной системой раннего предупреждения — и ему не требуется много времени, чтобы понять, что он больше не один.       Начнём с того, что шум едва отличим от вздоха ветра, но Ганнибал все равно улавливает его в виде слабого хруста ног по асфальту: сначала негромкого, но становящегося все громче и громче во мраке, поскольку он эхом разносится по тихой ночи. По весу и темпу Ганнибал делает вывод, что фигура мужского пола, скорее всего, альфа, и он отмечает относительную скорость на расстоянии, прежде чем убрать телефон в карман и медленно развернуться как раз в тот момент, когда фигура приближается к нему.       — О, привет, — объявляет голос откуда-то из тени. — Я тебя не напугал, правда?       Ганнибал слегка откидывается на пятки, как обычно, хладнокровный и оценивающий.       — Нет.       — Я полагаю, вы не знаете, что происходит? — добавляет голос довольно раздражённо. — Я должен был забрать звуковое оборудование: в десять часов мне сказали быть здесь, и теперь все помещение оцеплено. Мой босс устроит мне взбучку, если его не вернут.       Говоря это, тень наконец выходит вперёд, в полосу лунного света, и превращается в молодого человека: стройного, но мускулистого, с угловатым лицом и пристальными глазами, которые довольно устрашающе поблёскивают в полумраке, как тусклые свечи. На нем что-то вроде комбинезона, и когда он замечает, что Ганнибал пристально смотрит на него, он проводит языком по губам жестом, который на первый взгляд кажется неуклюжим, но в то же время каким-то образом умудряется быть одновременно хитрым и довольно похожим на ящерицу.       — Произошёл инцидент, — спокойно. — Вы не сможете попасть в здание сегодня вечером.       — Ах да? Что за инцидент? Я спросил тех парней на входе, но они мне ничего не сказали.       — Нападение.       Молодой человек изображает шок: глаза широко открыты, рот искривлён в подобии тревоги.       — Боже, — говорит он. — Это ужасно. Из всех мест именно здесь, в ФБР. Можно подумать, что это самое безопасное место на земле. Ганнибал смотрит в ответ, не отвечая, и мужчина снова повторяет показ, прежде чем, похоже, наскучивает ему на полпути и вместо этого он подкрадывается немного ближе к Ганнибалу. — На кого напали? — добавляет он, и на этот раз в его голосе слышится тихая напряжённость.       — Боюсь, я не знаю.       — Ужасно, — тихо повторяет мужчина. — Просто ужасно, — говоря это, он лезет в карман и достаёт маленький шприц, ловко перекладывая его в руке, как фокусник, так, чтобы Ганнибал не мог видеть. — Иногда в мире царит хаос, — говорит он, затем проводит языком по губам во второй раз, как будто наслаждается вкусом этой фразы и хочет смаковать её подольше. — Да, это гиблое место. Вы бы все об этом знали, не так ли, доктор Лектер?       Ганнибал приподнимает бровь, и молодой человек наклоняет голову так, что это больше напоминает рептилию, чем когда-либо, в сочетании с высунутым языком и закатившимися глазами.              — Ты меня не узнаешь, да? — говорит он. — Я думаю, ты меня раньше не видел. Впрочем, это не имеет значения, потому что я здесь не ради себя, — когда он делает ещё один шаг вперёд, очертания его тела становятся чётче, и становится очевидно, что его одежда, которая изначально выглядела как комбинезон, на самом деле является униформой больничного санитара. — Нет, я здесь совсем не ради себя. Я пришёл найти тебя только из-за Уилла. Он произносит это имя почти благоговейно, напевая звук ‘л’ мягким свистящим мурлыканьем, и когда он улыбается в последний раз, его мелкие белые зубы сверкают в лунном свете. — Можно почти сказать, что он послал меня.