Браслет прядей вокруг кости моя

      У Уилла ноет спина. Прошло уже несколько часов, и, кажется, единственное, что он по-настоящему осознает: ни шума, ни огней, ни воя сирен, ни звука рыданий — это тупая, банальная боль между лопатками, что по большому счету не должна иметь никакого значения. Он не впервые в такой ситуации, потому делает всё почти машинально. Этот процесс никогда не перестаёт очаровывать его: как ужас искажает восприятие, и в конечном итоге вы сосредотачиваетесь на обыденном и монотонном, чтобы дистанцироваться от грубой реальности того, что вас заставили делать. И вот он посреди кровавой бойни, и всё, о чем он может думать, — как болит его спина. Хотя, если подумать, всё болит. У него болят ноги, болит голова, болят колени от того места, где он стоял на коленях, и болят глаза от того, что он напряженно всматривается в бездну безрадостно ужасных вещей.       Если бы он мог придумать менее мелодраматичный способ выразить это, он бы, вероятно, сказал, что у него болит душа, только тот тип сентиментальных чувств, которые сорваны прямо со страниц старомодного сборника стихов, и во всем этом нет ничего даже отдалённо поэтического. «Твоя душа изнывает от природной болезни…» как обстоят дела с остальным? К чёрту — к чёрту всё. Уилл морщится и выпрямляется, наполовину ожидая, что его позвоночник начнёт хрустеть, как ржавая петля, с тревогой вглядывается туда, где собирается группа спецназовцев со своими зловещего вида черными пистолетами и бронежилетами.              — Есть какие-нибудь новости? — спрашивает он Джека. Конечно, вопрос бессмысленный, ведь ему бы уже сказали, но каким-то образом хрупкая надежда получить желаемый ответ означает, что он не может удержаться от того, чтобы не задать его.              — Ничего, — с предсказуемой горечью. — Абсолютно ничего: они перевернули все вверх дном, и от него нет никаких следов.              Уилл несколько секунд хмурится, затем начинает беспокойно грызть ноготь большого. Он уже делал то же самое несколько раз сегодня вечером, и кожа уже болит и сочится от бесконечных царапин. Зубы… другими словами, ещё одна вещь, порождающая боль.              — Как это вообще возможно? — рявкает, будто Джек каким-то образом должен знать. — У него было всего несколько минут.              Тон его голоса чрезвычайно резкий, и брови Джека приподнимаются на несколько дюймов при его звуке.              — Полагаю, ты не пытаешься быть метафизичным, говоря это. Намёк на сарказм?              — Нет, не совсем сарказм, просто… скептицизм. — Он тоже поднимает брови, затем машет рукой в сторону аудитории. — Подумай об этом, Джек. Что, если он так и не покинул здание? Что, если он все ещё здесь?              — Ты серьёзно? — Уилл хмурится ещё сильнее, молчаливо показывая, что он совершенно серьёзен, и Джек набирает полную грудь воздуха, а затем снова с шипением выпускает его сквозь зубы. — Ты говоришь то, о чем я думаю?              — Может быть.              — Позволь мне прояснить ситуацию, — тщательно выговаривая каждое слово. — Ты хочешь сказать, что думаешь, что Скульптор работает на ФБР?       Когда об этом заявляют вслух таким откровенным, бескомпромиссным тоном, это звучит немного нелепо, но Уилл стоит на своём и отказывается отступать.              — Я думаю, мы не должны сбрасывать это со счетов, — упрямо.              Джек ловит взгляд Уилла и испускает ещё один долгий вздох. Ясно, что он не хочет признавать ужасность такой возможности — и, без сомнения, уже представляет, какими будут заголовки в газетах, — но в то же время обладает слишком сильным исследовательским чутьём, чтобы просто отмахнуться от теории.              — Мы получаем заявления от всех, процедура ничем не отличалась от той, если бы комната была полна представителей общественности. Любой, кто не сможет сообщить о своём местонахождении, будет допрошен.              — По крайней мере, большинство должно быть легко устранено, — предлагает Уилл, готовый быть более покладистым теперь, когда очевидно, что Джек готов отнестись к нему серьёзно. — Большинство из них смогут подтвердить алиби друг друга. — На несколько секунд снова появляется хмурое выражение: тонкие, как паутинка, морщинки между бровями и тревожная складка на лбу. — Но не Скиннер. Он пошёл поговорить с ремонтниками как раз перед тем, как погас свет.              — Я сам это уже проверил, — отвечает Джек. Позади него фотографы с громким скрежетом металла разбирают свои штативы, и он раздражённо машет им рукой, призывая к тишине. — Уборщик подтвердил алиби.              — Да, но его не было в комнате, когда стемнело. И мы знаем, что студентка была убита ранее вечером.              — Ладно, остановись, — резко. — Ты ходишь по тонкому льду, Уилл. Ты знаешь, что можешь высказать мне все, что думаешь, но даже не думай о том, чтобы повторять это кому-либо ещё, если у тебя нет серьёзных доказательств. — Уилл раздражённо хмурится, а Джек скрещивает руки на груди, как он всегда делает, когда хочет показать, что настроен серьёзно. — Я знаю, что тебе не нравится этот парень. Для протокола: мне тоже. Но тебе нужно что-то гораздо более сильное, чем неприязнь, прежде чем ты начнёшь обвинять его в том, что он Скульптор.              Уилл слегка трясётся от разочарования, обиженный на выговор, несмотря на осознание того, что Джек говорит правду.              — Да, — мрачно отвечает он. — Я знаю.              — Просто следи за языком, — добавляет Джек, хотя и не в недобром тоне. Протянув руку, он ободряюще хлопает Уилла по плечу. — Тебя только что арестовали, только не говори мне, что тебе там так понравилось, что хочешь вернуться? Продолжай в том же духе, и мне тоже придётся внести за тебя залог за клевету. Уилл выдавил довольно слабую улыбку, и Джек огляделся, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, прежде чем понизить голос до шёпота. — Я проверю его ещё раз, хорошо? Я сделаю это сам, если это успокоит тебя.              — Спасибо.              — Без проблем, — отвечает Джек, повышая голос до нормальной громкости. — В любом случае, по крайней мере, после сегодняшнего вечера мы знаем ещё кое-что о Скульпторе.              — Что?              Джек торжественно указывает на то, что Прайс с мрачным лицом катит носилки к двери, опустив голову поверх трагического груза, как носильщик гроба на похоронах. — Он, должно быть, сильный.       — Каким образом?              — Он так быстро убрал тело, как только выключил свет. Между пожарной лестницей и местом, где её нашли, добрых несколько метров. Нужно быть довольно хорошо сложенным, чтобы справиться с этим.              — Не обязательно. Она была крошечной — я легко мог бы поднять её.              — Да ладно тебе, — протестует Джек. — Сколько, 50 кг? Может быть, 65? Ты хочешь сказать, что смог бы поднять столько в кромешной тьме, окружённый свидетелями, достаточно быстро, чтобы тебя не заметили?              — Прямо сейчас нет. Но контекст делает людей способными на самые разные вещи. — Уилл делает небольшую паузу, затем несколько раз моргает. «Самые разные вещи… Например, убить своего альфу в гостиничном номере, а затем выставить тело напоказ как Гран Гиньоль». — Если бы я был достаточно отчаявшимся и невменяемым, тогда да, — вслух. — Да, я, вероятно, смог бы справиться с этим. И он тоже мог — и он справился. Помни, Джек, для него это игра. Он под кайфом от адреналина и собственного чувства превосходства. Он взволнован… возбуждён. Он собирается продемонстрировать свой шедевр, и это даёт ему огромный прилив физических и психологических сил.              — Да, я тебя понял, — соглашается Джек. — Это немного похоже на те истории о женщинах, снимающих машины со своих младенцев.              — Что-то в этом роде. Адреналин и норадреналин оказывают большее иннервирующее действие на мышцы в течение нескольких секунд, и это действительно все, что для этого потребовалось бы. Конечно, я могу совершенно ошибаться — насколько нам известно, он может быть культуристом. Мы просто не должны предполагать, что это так.              Джек снова кивает, затем устало проводит рукой по лицу.              — Боже мой, это дело все-таки будет. Стажёра из ФБР зарубили посреди нашего собственного здания… Я никогда не видел ничего подобного. Люди будут писать книги об этом ещё долгие годы, — он делает паузу, затем морщится. — Этот и Чесапикский потрошитель.              — Он совсем не похож на Чесапикского потрошителя, — огрызается Уилл. — Потрошитель — настоящее дело. Этот парень притворяется, я говорил это с самого начала.              — Ну, по крайней мере, они не активны одновременно. Потрошитель снова затих. Он убивает этих двух альф одного за другим, а потом — ничего. Он просто исчез.              Когда Уилл открывает рот, чтобы ответить, в кармане у него звонит телефон, громко и пронзительно настойчиво, словно третий человек пытается занять место в разговоре, и когда он опускает взгляд, то чувствует знакомое тёплое сияние при виде имени Ганнибала.              — Привет, — говорит он, позволяя своему голосу немного смягчиться по сравнению с прежним раздражённым тоном. Джек сразу выглядит заинтригованным, и Уилл отворачивается, затем отходит на несколько шагов, чтобы его не могли подслушать.              — Как дела? — удивительно, но ответа нет: только слабый шелестящий звук, который мог бы быть дыханием. Или, может быть, это совсем не так… может быть, это просто помехи. — Алло? — говорит Уилл чуть громче и твёрже. — Ты там?              Взглянув на экран, он видит, что звонок отключён, и хмурится в замешательстве, прежде чем вместо него раздаётся внезапный звуковой сигнал — приходит текстовое сообщение. Сообщение, когда он его открывает, предельно краткое и по существу: «Я так долго ждал».       Нет, ложь, с нежностью думает Уилл, ты ждал меньше двух часов. Прайс может сколько угодно шутить о Джоан Кроуфорд, но нет никаких сомнений в том, что когда дело доходит до роли великолепной королевы драмы, то Ганнибал при случае может заставить любого побегать за своими деньгами. Точно по сигналу телефон быстро загудел в его руке, когда вспыхнуло второе сообщение: «Я хочу тебя видеть».       На этот раз Уилл слабо улыбается, вспоминая их предыдущий разговор о поездке на такси и скандал с Ганнибалом по поводу невозможности терпения. Он быстро отстреливается: «а, держу пари, что так оно и есть».       «Я знал, что ты поймёшь».       Уилл оглядывается через плечо и тут же сталкивается с непривлекательным зрелищем того, как лицо Джека (Джоан) Кроуфорд, подобно гофрированному железу, покрывается морщинами неодобрения. Снова поворачиваясь, он торопливо печатает: «вряд это подходящее время и место, не так ли?»       «Встретимся на задней парковке. Сейчас. Но убедитесь, что никто не следит, потому что нам нужно немного уединения».       С кем-нибудь другим, решает Уилл, эта последняя фраза сопровождалась бы подмигивающим смайликом.       «Я всё равно закончу через 30 минут, отвечает он. Максимум через 40. Тогда мы можем просто взять такси и уехать.»       «Нет, сейчас. Пожалуйста, Уилл. Всего на несколько минут. Обещаю, это того стоит.»       Помимо воли Уилл поднимает брови, не в силах скрыть своего удивления по поводу того, что Ганнибал кажется настолько невероятно влюблённым, что он ожидает, что они начнут трахать друг друга на парковке, как пара подростков. Не то чтобы он мог всерьёз ожидать этого. Или даже хотеть этого, если уж на то пошло… в конце концов, это вряд ли очень достойно. Тем не менее, Уилл весь вечер отчаянно скучал по Ганнибалу, и не похоже, чтобы несколько минут утешения и контакта могли причинить какой-то вред: на самом деле совсем наоборот. Слегка приободрившись, он убирает телефон в карман, затем снова поворачивается и указывает на Джека.              — Я просто выйду ненадолго, — беспечно говорит Уилл, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал небрежно и беззаботно. Джек тут же начинает хмуриться, и агент не может не задаться вопросом, уже не в первый раз, что его раздражает больше, когда он читает Уиллу нотации или чрезмерно опекает его. Честно говоря, трудно сказать, хотя, честно говоря, нельзя сказать, что они оба не однозначно ужасны… Разговоры о том, что ты застрял между дерьмом и гадостью.              — Десять минут, — твёрдо. — Я хочу… — «Заняться сексом на парковке». Боже, но что на самом деле говорят люди в таких ситуациях? Жаль, что он не курит; перекур был бы идеальным вариантом. — Я хочу подышать свежим воздухом, — импровизирует после небольшой паузы.              Похоже, эта причина не произвела на Джека особого впечатления, поэтому Уилл внутренне вздыхает, а затем изо всех сил старается принять соответствующее бледное и подавленное выражение Лица Человека, Которому не хватает воздуха.              — Ну, думаю, да, — неохотно отвечает Джек. — Но будь осторожен, ладно? Никуда не ходи без присмотра.              — Конечно.              Джек складывает руки на груди, переходя в защитный альфа-режим прямо на глазах Уилла, даже, кажется, не осознавая, что он это делает.              — Если ты не вернёшься через десять минут, — говорит он властно, — тогда я пришлю кого-нибудь за тобой.              Джеку, с раздражением думает Уилл, лучше быть поосторожнее, потому что при таких темпах он серьёзно рискует превратиться в крайнего сварливого старика.              — Прекрасно, — начиная натягивать шарф.              — Забудь, лучше я сам приду.              — Да, папа.              — Я серьёзно, — огрызается Джек, который сейчас, кажется, опасно близок к тому, чтобы погрозить пальцем. — Никаких отклонений. Что, если Скульптор все ещё где-то поблизости?              Его слова звучат невероятно зловеще, и при звуке этих слов Уилл может почувствовать, как первоначальная искра счастья при виде Ганнибала немедленно начинает угасать.              — Я знаю, — в его голосе не остаётся и следа оптимизма. — Тебе не нужно говорить мне быть осторожным, Джек. Знаю, я знаю — я знаю лучше, чем кто-либо другой. В конце концов, именно это означала та выставка в моем доме.              — Что?              — Это означало, что я следующий, — мрачно говорит Уилл. — Что ещё это могло означать?              \\\              Воздух снаружи серый, как оружейный металл, и леденяще холодный, он проникает сквозь тонкую куртку Уилла, как только он переступает порог, и забирает все остатки тепла гораздо быстрее, чем это возможно заменить. Сама темнота густая, удушающая, без каких-либо звёзд, и когда он автоматически ищет проблеск Ориона и его собак, там вообще ничего не видно, кроме ровной матовой черноты, как будто по небу разлили бутылку чернил. Уилл инстинктивно вздрагивает, затем засовывает руки в карманы и ускоряет шаг, решительно представляя Ганнибала как источник эмоционального комфорта и физического тепла в попытке вернуть себе прежнее позитивное настроение. В конце концов, Ганнибалу не нравится видеть Уилла смущённым. Он издаст звук сожаления, затем обнимет его… Возможно, он расстегнёт своё пальто и укутает Уилла в его складки.       Сцена, которая встречает его у входа, предсказуемо хаотична: бурлящее пенящееся безумие патрульных машин, фургонов новостей, машин скорой помощи и зевак, чьи лица залиты алым и жёлтым из-за сирен, как будто кто-то поджёг их. Атмосфера страха и настойчивости немного напоминает Уиллу о том, на что, по его представлениям, может быть похожа зона боевых действий, и он наклоняет голову и шагает мимо, ссутулив плечи и с мрачно-решительным выражением лица, изо всех сил стараясь не обращать внимания на свистки тех, кто, очевидно, узнал его по роли Чесапикского потрошителя в новостях. Судя по впечатлениям, это довольно убедительно, но внутри он уже чувствует, как слабеет под силой их пристального внимания. «Недоверие — это моя новая нормальность», — мрачно думает Уилл, осознавая, что к параноидальным взглядам и враждебному шёпоту ему придётся привыкать до тех пор, пока он остаётся в ФБР.       Даже так, когда он отступил к задней части здания, он не может отрицать, что как ни неприятно это, чтобы запустить перчатку глядя лица — и это, без сомнения, это неприятно — неожиданное изоляции глубоко зловещее в сравнении. Затем он вспоминает предупреждение Джека, и на несколько секунд перед ним возникает образ Скульптора, скрывающегося в тени: худощавый, хищный, все ещё сжимающий лезвие, влажно блестящее в лунном свете от крови омеги. Нет, это невозможно, Уилл быстро исправляется — район был тщательно обыскан. Но теперь, когда эта мысль пришла ему в голову, он не может полностью избавиться от неё, и, прежде чем продолжить, быстро лезет в карман, чтобы обхватить пальцами успокаивающую тяжесть пистолета.       Откуда-то издалека доносится жуткий грохочущий звук, словно ветер гонит консервную банку по бетону. Уилл яростно подпрыгивает, каждый нерв дёргается и напрягается, а сердце, кажется, выпрыгивает из груди. Затем он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, прежде чем взглянуть вниз и с огромным чувством неловкости осознает, что в данный момент он стоит на остатках граффити. На самом деле, если бы освещение было получше, он все равно смог бы разглядеть его очертания… То самое место, где всего несколько дней назад он оттирал алую букву «К» Киллера. И именно тогда, несмотря на обыск, пистолет и все свои усилия, Уилл внезапно обнаруживает, что нервы взяли верх над ним.              — Ганнибал! — резко зовёт он. — Ты здесь? — Ветер срывает слова с его губ и уносит их в темноту. — Черт возьми, — бормочет Уилл себе под нос. Затем он собирается снова закричать, когда краем глаза замечает нечто, от чего каждый волосок у него на затылке встаёт дыбом… мерцающий силуэт, чей рост и тонкие конечности чётко идентифицируют его как человека.              Странная, дёрганая манера его движения придаёт ему вид гигантского насекомого, но, когда Уилл поворачивается, чтобы противостоять ему, там никого нет. На самом деле здесь вообще нет никаких признаков жизни — ничего, кроме завывания ветра и заунывного дребезжания консервной банки, — и именно в этот момент Уилл чувствует, как его прежнее беспокойство перерастает в откровенную панику. Конечно, самое простое объяснение состоит в том, что это Ганнибал разыгрывает с ним какую-то шутку, за исключением того, что для него вряд ли имеет смысл заманивать Уилла на улицу, в центр места преступления, просто чтобы спрятаться в темноте. Но опять же, кто на самом деле знает, что бы он сделал? В конце концов, он Ганнибал… Он может все.       Откуда-то с другого конца автостоянки доносится жуткий булькающий звук, который кажется смехом. Все более обезумевшая, Уилл разворачивается в другую сторону, туда, откуда, по его мнению, доносится звук, и называет имя Ганнибала, прежде чем найти телефон, чтобы набрать его номер. Когда он подносит телефон к уху, он понимает, что его руки начали дрожать; но только когда он нажимает на кнопку, его предыдущий страх ощущается как генеральная репетиция того момента, когда ужас наконец охватит его по-настоящему. Потому что то, что он слышит, — это не голос Ганнибала, как он надеялся: это всего лишь гулкое эхо мелодии звонка, которая все кричит и кричит в пустоту с безнадёжной беспомощной уверенностью, что на неё некому ответить.              — Ганнибал! — отчаянно. — Ты ранен? Где ты!              Сейчас ему кажется, что он кричит в темноту, но он все равно кричит ещё громче во второй раз, затем в третий — и есть что–то действительно ужасное в этой невыносимой муке, которая заставляет его искать ответ, на который, как он знает, у него нет реальных шансов. Как будто часть его верит, что если он просто вложит достаточно эмоций, то это каким-то образом будет вознаграждено, и достаточно сильная тоска по Ганнибалу, наконец, заставит его появиться. Но единственным ответом является вопль телефона, так что Уилл начинает отчаянно бежать в его направлении, к этому моменту почти обезумев от страха, что что-то ужасно не так.       Страх придаёт скорость его сердцу и целеустремлённость стучащим ногам, и это означает, что он настолько сосредоточен на поисках Ганнибала, что забывает обо всем остальном — забывает о тенях и тишине, забывает о Скульпторе, — поскольку его внимание становится настолько узким, что он ненадолго теряет представление об окружающем. Расстояние довольно большое, но адреналин придаёт ему быстроту и гибкость, которые помогают ему преодолеть его неестественно быстро, прежде чем телефон резко обрывается на середине звонка и ночь снова становится тихой. Выругавшись себе под нос, Уилл достаёт свой телефон, чтобы повторно набрать номер; пылкий и неистовый, совершенно не обращающий внимания на кружащиеся силуэты позади него, пока один из них, наконец, не отделяется от остальных и не выпрыгивает из темноты, чтобы обхватить его рукой за грудь.       На несколько лихорадочных мгновений Уиллу кажется, что рука принадлежит Ганнибалу, но впечатление исчезает почти сразу, как только это приходит ему в голову. Ему даже не нужно видеть этого человека или слышать его голос. Это просто очевидно по их запаху, по их весу на его спине и по тому, как они прикасаются к нему… Так или иначе, он просто знает. Под его грудной клеткой немедленно возникает желание закричать, дикое и смертельное, но прежде, чем он успевает что-либо предпринять, чья-то рука зажимает ему рот.              — Не шуми, — шипит чей-то голос, горячее и едкое дыхание касается его уха. — Я не собираюсь причинять тебе боль. По крайней мере… если только ты не заставишь меня.              Страх и дезориентация на мгновение заставили Уилла оцепенеть, но все равно это голос, который он сразу узнает: жуткий, вкрадчивый и с таким вкрадчивым качеством, что он почти ожидает, что он оставит скользкий след на его коже. Но это также голос, вызывающий сильные ассоциации, и это означает, что на несколько мрачных секунд Уилл оказывается вовсе не на парковке, а снова в призрачном отчаянии тюремной камеры, когда голос впервые скользит из темноты, чтобы прошептать: «Я был прав насчёт тебя: я был прав насчёт тебя все это время». Затем, почти сразу после того, как это произошло, ощущение исчезает, и что-то внутри Уилла разрывается и сдвигается, когда он агрессивно высвобождает голову, чтобы прорычать единственный вопрос, который имеет значение:              — Где Ганнибал?              Мэтью Браун — потому что, конечно же, это он — издаёт влажный сопящий звук прямо в ухо Уиллу и усиливает хватку.              — Он разговаривал с тобой по телефону, когда я нашёл его, — говорит он. — Для меня это сработало довольно хорошо, не так ли? Хотя все, что я сказал в тех сообщениях, было правдой. Я действительно хотел тебя увидеть. И я ждал.              — Я не собираюсь спрашивать тебя снова, — выдавливает Уилл, и его зубы стискиваются так крепко, что становится очень трудно вырваться словам изо рта. — Где он?              — С ним все в порядке, — отвечает Мэтью. — Я не причинил ему вреда. Он просто… отдыхает. — Он ещё сильнее сжимает хватку, и на несколько секунд раздаётся лёгкое царапанье зубов по шее Уилла, когда пара тонких пальцев впивается в его грудную клетку. — Вы сами виноваты, м-р Грэм. Я предупреждал вас. Я предупреждал тебя держаться от него подальше.              — Я знаю, — бесцветно. — Дело в том, что я не склонен позволять альфам пытаться контролировать меня.              Несколько секунд стоит тишина, а затем Уилл делает глубокий вдох, собирая все силы до последней унции, прежде чем схватить руку, обхватывающую его грудь, и резко вывернуть локтевой сустав. Мэтью задыхается от боли, и Уилл переносит весь вес своего тела, чтобы придать ему тяги, пока рука не ослабевает, как дверная петля, и Уилл может заломить её Мэтью за спину, прежде чем нанести резкий удар ногой по его правому колену. Он тут же падает, тяжёлый и неуклюжий, как мешок с цементом, и Уилл даёт ему ещё один пинок под ребром, когда тот падает на землю. Все заканчивается за считанные секунды, и Уилл аккуратно наклоняется, затем берет Мэтью рукой за подбородок и поворачивает его так, чтобы они смотрели друг на друга.              — Считайте это усвоенным уроком, м-р Браун, — говорит Уилл очень тихо и напряженно. — Время от времени вы сталкиваетесь в жизни с человеком, с которым вам действительно не стоит связываться. Этот человек — я. А теперь не заставляй меня спрашивать тебя в третий раз.              Полнота и эйфория его победы невероятно захватывают. Тем не менее, это не меняет того факта, что омега, так неуважительно относящийся к альфе, почти неслыханно, и Уилл уже готовится к жестокому возмездию. Но почему-то то, что происходит вместо этого, ещё более тревожит — и невозможно подавить прилив отвращения, когда он видит влажный блеск зубов в лунном свете и понимает, что Мэтью на самом деле улыбается ему.              — Вы такой жестокий, м-р Грэм, — мягко. — Я знал, что вы такой. Я знал, что не недооценивал тебя.              Восхищение в его голосе очевидно; альфа, демонстрирующий гордость за своего омегу. На самом деле, Ганнибал часто делает то же самое, но в то время, как его похвала придаёт Уиллу силы, тон Мэтью выражает то же собственничество, что и у Эндрю: ощущение, что поведение Уилла и даже сам Уилл имеют значение только с точки зрения того, что это заставляет альфу чувствовать.              — Это то, что я всегда говорил, — добавляет Мэтью со странным приливом серьёзности. — Как будто я говорил тебе с самого начала. Вы идеально подходите мне, м-р Грэм. Мы идеально подходим друг другу. Я тебе это докажу, позволь мне это доказать. — Откуда-то из темноты появляются его пальцы и обвиваются вокруг запястья Уилла. — Я покажу вам, где д-р Лектер, но только при одном условии: вы согласитесь поговорить со мной после этого.              — Где.              Мэтью снова улыбается, затем мотает головой в сторону задней части парковки.              — Вон там, — говорит он. — Совсем никакого расстояния.              — Тогда пошли, — рычит Уилл, охваченный мощной волной облегчения оттого, что Ганнибал так близко. На самом деле ему хочется просто броситься в темноту, чтобы найти его, но он чувствует, что слишком рискованно поворачиваться к Мэтью спиной на случай, если у него есть оружие. Вместо этого он достаёт из кармана свой собственный пистолет и молча машет им перед лицом Мэтью, который, что довольно невероятно, не проявляет никаких признаков страха или гнева при виде его и просто продолжает смотреть на Уилла с той же нервирующей улыбкой.              Уилл корчит гримасу отвращения, затем грубо поднимает Мэтью на ноги, чтобы он мог следовать за ним, пока они не достигнут ниши в дальнем конце парковки. По ужасному совпадению, это то самое место, где сам Уилл попал в засаду Эндрю, и его ненадолго охватывает очередной приступ беспокойства, прежде чем он видит нечто, от чего у него перехватывает дыхание ещё резче, чем раньше. Потому что, хотя он едва осмеливался надеяться, что Мэтью говорит правду, Ганнибал здесь именно такой, как обещал: аккуратно прислонившись к стене, поджав под себя длинные ноги, и выглядит таким безмятежным и умиротворённым, что, возможно, просто ждёт их прибытия, если бы не тот факт, что его глаза закрыты и он, кажется, совершенно не реагирует. Ненадолго забыв о Мэтью, Уилл набрасывается на него, чтобы проверить пульс. Это ощущается медленно и устойчиво под его пальцами, и Уилл тяжело вздыхает с облегчением, затем проверяет, нет ли каких-либо признаков травмы, прежде чем нежно откинуть волосы Ганнибала с его лба.       Подняв глаза, он теперь сердито смотрит на Мэтью, все это время, оберегающее держа руку на плече Ганнибала.              — Ты его накачал? — режет.              — Да, — отвечает Мэтью с явной гордостью. — Синидрил. Мы постоянно применяем его к альфам в больнице: он сразу вырубает их. Он проснётся через час или два, и с ним все будет в порядке, я обещаю. Я не планировал причинять ему боль. — Он снова делает паузу, затем издаёт устрашающе высокий царапающий звук, который, как предполагает Уилл, должен быть юмористическим. — По крайней мере, пока. Я не глупый, м-р Грэм; я вряд ли собираюсь убивать его посреди парковки ФБР. Нет, нет, нет. Я просто хотел доказать свою точку зрения.              — А именно? — спрашивает Уилл сквозь стиснутые зубы.              — Что ты тратишь своё время на низших альф вроде него. Посмотри, как легко было его убрать. — делает шаг ближе к Уиллу, затем протягивает обе руки с вытянутыми ладонями и странно умоляющим видом. — Почему ты игнорировал меня? — Звучит искренне расстроенным. На самом деле в тоне есть скрытая тоска — горячее желание быть одновременно объектом интереса и источником дружеских отношений, — которая, несмотря ни на что, внезапно поражает Уилла своей глубокой жалостью. — Я сказал тебе в больнице: мы принадлежим друг другу. Нам нужно работать в команде. Всё было бы намного лучше, если бы мы были вместе.              — Ты вообще слышал себя? — рычит Уилл. — Ты не в своём уме. С чего ты взял, что я куда-то пойду с тобой?              — Ты поступил умно, выкрутившись таким образом, — продолжает Мэтью, как будто Уилл ничего не сказал. — Это было умно.              — Я не вырывался, — с презрением. — Они освободили меня. — Затем он колеблется несколько секунд, странно осознавая, что не может сказать: «Я не сделал ничего плохого», хотя эту ложь никто не услышит, кроме Мэтью Брауна. — Я не Чесапикский Потрошитель.              — Мне понравилось, как ты заставил их думать, что ты невиновен, — отвечает Мэтью, который, кажется, полон решимости игнорировать все, что на самом деле говорит Уилл, в пользу того, что он предпочитает слышать. В ледяном лунном свете его худое лицо кажется бледным, как кость, и Уилл знает, что его собственное должно выглядеть так же: два одиноких призрака, противостоящих друг другу. Две потерянные души. — Я бы, конечно, сам помог вытащить тебя оттуда, — с нежностью добавляет Мэтью, — но ты избавил меня от работы. И теперь мы оба здесь, и нас ничто не останавливает.              Не теряя ни секунды, Уилл выхватывает пистолет и целится Мэтью прямо в лицо, прямо между глаз. Конечно, он знает, что 10-минутный срок Джека почти истёк, и он прибудет в любую секунду в качестве подкрепления точно так же, как он знает, что нет никакого оправдания стрелять в безоружного подозреваемого, который не представляет немедленную угрозу. Но почему-то все это больше не имеет значения, потому что ярость и отвращение настолько сильны, что ими забит воздух, и Уилл чувствует, что они начинают застилать его зрение, как вуаль из алой марли, наброшенная на его лицо. «Я хочу убить тебя», — думает он. И невозможно не восхищаться мощной правдой этого утверждения, даже если само по себе оно недостаточно, потому что он знает, что убийства Мэтью больше недостаточно. Он хочет уничтожить его. Он хочет разорвать его в клочья и развеять по ветру мокрые останки: разрушенные настолько, что даже не осталось ничего, что можно было бы положить в гроб, чтобы его семья оплакивала.       Мэтью Браун делает шаг вперёд. Его руки с длинными пальцами тянутся к Уиллу, как пауки с жемчужной кожей, и этого жеста больше, чем чего-либо другого, достаточно, чтобы что-то встряхнуть в Уилле и заставить его прийти в себя. Его не было всего несколько секунд, максимум полминуты, и все же кажется, что прошла целая вечность, прежде чем что-то изменилось и мир перестал быть монохромным и медленным, а стал быстро меняющимся, пульсирующим и насыщенным оттенками малинового, пронизанного серебром. За исключением того, что что-то меняется, это не просто что-то; и Уилл знает, что это было осознание того, что прямо сейчас перед ним есть нечто, осмелившееся попытаться пробиться между ним и Ганнибалом так же, как это сделал Эндрю. Затем он поднимает руку и стреляет как раз в тот момент, когда Мэтью резко сворачивает влево и каким-то чудом умудряется промахнуться. Совершенно не смутившись, Уилл снова поднимает руку, когда с дальнего конца парковки доносится стук шагов, и его лицо внезапно освещается ярким светом фонариков.              — Уилл! — орёт Джек. — Ради Бога, что ты делаешь? Опусти пистолет!              В охватившей его дикой ярости Уилл едва слышит его. Джека, кажется, больше не существует, точно так же как не существует ни ФБР, ни правил, ни законов, ни последствий, ни вообще чего-либо, кроме запаха крови и обещания праведного возмездия. Но что действительно заставляет его колебаться, так это выражение лица Мэтью. Перемена происходит так быстро, что невозможно не быть поражённым ею, и пока Уилл наблюдает, насмешливая уверенность улетучивается и заменяется страхом и неверием, когда он смотрит широко раскрытыми глазами и ртом на что-то прямо за плечом Уилла. Затем внезапно, шокирующе — так внезапно, что Уилл с трудом может поверить, что это происходит, — вдоль его позвоночника разливается тёплая волна, когда из ниоткуда чья-то рука накрывает его руку и переплетает их пальцы на спусковом крючке.              — Да, Уилл, — шепчет Ганнибал ему прямо в ухо. — Опусти пистолет, — его голос ясный и сильный, без малейших признаков наркотического опьянения, и когда он снова опускает его, то проводит губами по скуле Уилла. — Ты так хорошо справился, любимый. Я горжусь тобой.              \\\              Обратная дорога к дому Ганнибала проходит в тишине, такой полной и удушающей, что её практически можно резать ножом. Это также происходит только через много часов после сцены на парковке, хотя Уилл не может точно сказать, через сколько, потому что все, что было между этим моментом и потом, слилось в калейдоскоп интервью, заявлений и обвиняющих взглядов, которые могли длиться 60 минут или 600. Среди всей этой тишины Ганнибал наконец съезжает с кольцевой дороги, затем убирает руку с руля и кладёт её на ногу Уилла; и Уилл грубо отталкивает её, затем отворачивается, пока его лоб не прижимается к окну, и он может наблюдать, как облака проносятся мимо и задевают луну, как призрачный галеон, брошенный в дикое и штормовое море. Затем, кажется, в сотый раз он начинает прокручивать сцену в кабинете Джека, представляя её в своём воображении, как будто это фильм, а они с Джеком просто актёры, играющие копии самих себя.       Аналогия кажется удачной, потому что все воспоминание несёт в себе оттенок нереальности, а это значит, что он едва может узнать ту версию себя, которая стояла в офисе Джека на грани того, чтобы испортить жизнь и карьеру, ради которых он так усердно работал. Это все равно что побывать на съёмочной площадке фильма, которым вы когда-то были страстно увлечены только для того, чтобы все это время выставлять его не более чем выдумкой. «Это актёр, играющий Уилла Грэма», — сказал бы режиссёр; и это был бы кто-то, немного похожий на него, с такими же манерами, но вблизи вы бы удивились, как вы вообще могли перепутать их.              — О чем, черт возьми, ты думал, что делаешь? — спросил Джек, и усталость и разочарование в его голосе задели Уилла в тот момент гораздо сильнее, чем он мог себе признаться. Он все ещё не в состоянии признать это. — Ты собирался застрелить его, не так ли? — Джек объявил в наступившей тишине. — Господи, Уилл. Как, по-твоему, это будет выглядеть?              Уиллу очень хотелось огрызнуться, что ему все равно, как это выглядит, но он не мог заставить себя сделать это из-за того, насколько грубо и по-детски прозвучали бы эти слова. Это даже не верно в любом случае, потому что он не волнует — хоть он и желания у него не было.              — Да, я знаю, как это выглядит, — наконец ответил он, и голос его звучал почти так же устало, как у Джека. — Выглядит плохо. — Затем Джек снова вздохнул, и Уилл счёл невозможным не добавить: — Но только потому, что я омега. Как получилось, что, если бы я был альфой, никого бы это не волновало?              Тогда Джек втянул в себя воздух: быстрый, раздражённый свист сквозь зубы.              — Чего ты хочешь от меня, Уилл? Ты хочешь, чтобы я начал выступать против двойных стандартов? Прекрасно: несправедливо, что тебя будут судить более сурово, потому что ты омега. Несправедливо, что насилие приемлемо для альфы, а для омеги считается ненормальным. Вот так. Теперь ты счастлив?              — Да, — ровным, бесцветным голосом. — В восторге.              — Суть в том, что ты не альфа. И я даже не уверен, что альфа получил бы разрешение на то, что ты пытался сделать. Браун в тот момент стоял в нескольких метрах от тебя. Он был безоружен. Непосредственной угрозы жизни ни тебе, ни Ганнибалу не было, и ты всё равно пытался его обезвредить. Ты потерял контроль над собой, Уилл, а это никогда не приемлемо для сотрудника правоохранительных органов. Это было несправедливо. Это было бы… — тогда Уилл поднял глаза, заинтересованный тем, как Джек собирается это описать. — Это было бы убийством, — сказал Джек, и Уилл ощутил странное чувство завершённости оттого, что он действительно все-таки туда поехал. Убийство. Слово на букву «У». — Я имею в виду, ради Бога, — добавил Джек, и на этот раз в его голосе прозвучала нотка самодовольства, которая была даже хуже, чем гнев. — Что, если Браун окажется Скульптором? Тебе не кажется, что семьи жертв заслуживают того, чтобы провести свой день в суде?              — Есть ли какие-нибудь новости по этому поводу? — Уилл ответил; отчасти для того, чтобы сместить жгучий фокус гнева и разочарования Джека с него самого, но в основном потому, что он искренне хотел знать. — Он упоминал о деле Скульптора?              — Он настаивает, что не имеет никакого отношения к смерти стажёра.              Уилл отмахнулся от этого нетерпеливым взмахом руки.              — Очевидно, он бы так и сказал. А как насчёт доказательств?              — Ничего, что мы могли бы найти.              — Что, серьёзно? На нем нет крови; никаких травм, нанесённых при защите? Ничего?              — На первый взгляд ничего; пока слишком рано говорить о судебных экспертизах.              Услышав это, Уилл снова замолчал, кратко прокручивая в голове вечер своей собственной мизансцены Эндрю в голове и то, как ему также удалось уклониться от компрометирующих улик.              — Это не значит, что он вне подозрений. Если бы он перерезал ей горло сзади, на нем не было бы много крови. И он мог бы переодеться.              — Да, он мог бы это сделать. Но, по его словам, это просто случайность, что он был здесь в ту ночь, когда Скульптор нанёс удар.              — Это чертовски удивительное совпадение, если это правда, — огрызнулся Уилл. — Хотя я скажу одну вещь, которая не была совпадением: он был здесь, потому что знал, что мы с Ганнибалом будем здесь. Он увидел свой шанс и воспользовался им.              — Ну, по крайней мере, одно, бесспорно, — ответил Джек. — Даже если он не лжёт о том, что он Скульптор, — а я не уверен, что это так, — он все равно совершенно не в своём уме. Какой безумный риск. Кто противостоит такому человеку в центре внимания ФБР?              — А разве альфы не этим занимаются? — тем же бесцветным голосом. — Дойти до безумия, одержимости омегами?              — Да, ты ближе, чем ты думаешь. Он хитрый сукин сын, и он ясно дал понять, что собирается использовать это в свою защиту. Его официальная версия заключается в том, что это была борьба альфы за доминирование над омегой, которая вышла из-под контроля.              — Ради бога!              — Я знаю, — ответил Джек. — Я действительно сожалею. И он действительно говорил так, как будто сожалел; как будто он действительно мог понять весь ужас и унижение этого. Я сделаю все возможное, чтобы выдвинуть обвинение в нападении, но я не уверен, что оно подтвердится. На самом деле он не ранил Ганнибала. Конечно, если бы он сделал это с одним из наших агентов, мы могли бы привлечь его к уголовной ответственности, но, скорее всего, это закончится мелким правонарушением.              В этот момент Уилл взял ручку со стола Джека и начал крутить её между пальцами, скручивая и выдалбливая края, представляя, что это шея Мэтью.              — Тогда нам нужно продолжать искать улики, связывающие его с убийствами Скульптора, — коротко сказал он. — Камня на камне не осталось.              — Очевидно. Но ситуация точно такая же, как и в прошлый раз, когда мы его проверяли — ничего достаточно близкого, чтобы предъявить обвинения. — Ещё до того, как он закончил говорить, Джек нахмурился и раздражённо хлопнул ладонью по столу. — Для протокола: я отношусь к нему так же, как и ты. Но этого нельзя отрицать: если он действительно Скульптор, то проделал отличную работу по заметанию следов.              — Значит, если судья отнесётся к нападению на Ганнибала с сочувствием, его могут выпустить под залог, — огрызнулся Уилл. — Вот ублюдок. Я должен был просто пристрелить его, когда у меня был шанс.              Ещё не договорив, он понял, что зашёл слишком далеко, и Джек ещё раз сердито зашипел, прежде чем наброситься на него с едва скрываемым нетерпением.              — Я собираюсь притвориться, что этого не слышал, — отрезал он. — Послушай, Уилл, я понимаю, что ты расстроен, но я не думаю, что ты осознаешь, насколько сложно ты собираешься сделать это для себя. Люди уже странно смотрят на тебя после того, как тебя арестовали, а потом ты идёшь и выкидываешь подобный трюк? И да, ты прав насчёт предвзятости по отношению к омегам, но ты только что вручил таким, как Скиннер и Кейд Парнелл, огромную дубинку, которой они тебя побьют. Если бы ты и Ганнибал были связаны, все могло бы быть по-другому, но ты потратил месяцы, настаивая на том, что между вами ничего не происходит. Что должны подумать люди?              Тогда Уилл, наконец, снова поднял взгляд: бледный и бесстрастный, он смотрел Джеку прямо в глаза.              — Они подумают, что я неуравновешенный, — сказал он, и его голос в его собственных ушах прозвучал очень далеко. — Они подумают, что я представляю опасность для других людей и для самого себя. Точно так же, как они делали всегда.              Вернувшись в машину, Уилл ещё крепче зажмурил глаза. На самом деле, он, вероятно, был бы счастлив остаться в таком состоянии — парящим, в свободном падении и ничего не замечающим, — но ощущение остановки подсказывает, что они вернулись домой и, наконец, пришло время снова открыть их и найти способ начать конфронтацию, которую он даже не знает, как вести. По-прежнему игнорируя Ганнибала, он захлопывает за собой дверцу машины, затем заходит внутрь и направляется в гостиную, где бросает пальто на стул и делает несколько глубоких вдохов, прежде чем, наконец, повернуться.       На несколько секунд кажется, что комната пуста, и он только открывает рот, чтобы позвать Ганнибала, когда замечает движение в углу и понимает, что стоял там все это время: наблюдал и ждал в темноте с такой устрашающе тихой скрытностью, что Уилл даже не подозревал о его присутствии. Очертания его силуэта кажутся неровными на фоне других теней, и это означает, что его лицо настолько скрыто, что все, что Уилл действительно видит, — это его глаза и то, как они мерцают в темноте, как две холодные, безжизненные звезды.              — Я даже не знаю, что тебе сказать, — наконец выдавливает Уилл. Даже в разгар гнева и обиды это кажется ему совершенно бесполезным началом, учитывая, что у него было целое путешествие, чтобы подумать об этом, но он предполагает, что разговор (драка? расставание?) должно же с чего-то начинаться. — Я имею в виду, ради Бога. Во что, черт возьми, ты играл?              — Игра — вряд ли подходящее слово, — отвечает Ганнибал, и Уилл не может не напрячься от того, как ровно и угрожающе звучит его голос. — Это подразумевает удовольствие; отдых в противоположность практической цели.              Впервые до Уилла наконец доходит, что то, что он видит прямо сейчас, — это версия гнева Ганнибала, и что причина этого в том, что он чувствует, что Уилл отвергает его. На самом деле, изменение длится всего несколько секунд, всего несколько ударов сердца, но этого все равно достаточно, чтобы почувствовать, что что-то изменилось, и Уилл теперь разговаривает с другим человеком: с кем-то с топографией лунного пейзажа, холодным, любопытным, безличным, лишённым каких-либо нормальных человеческих реакций или сдержанности. Затем момент проходит, и впечатление исчезает, и снова остаётся только Ганнибал, с прямой спиной и каменным лицом, стоящий в гостиной, сцепив руки за спиной, как в любой обычный вечер. Несмотря на это, кожу Уилла продолжает покалывать от невысказанного чувства угрозы, но огромным усилием воли он сохраняет невозмутимое выражение лица и не позволяет этому проявиться.              — Он ведь совсем не накачивал тебя наркотиками, не так ли? — снова вспыхивая от негодования из-за того, что его так эффектно обманули. — Ты притворялся.              Глаза Ганнибала продолжают блестеть, отражая свет стальными искорками, которые теперь выглядят очень зловеще. Все ещё похожи на звезду, только не на романтические космические, а на холодных и мёртвые. Напоминает Уиллу документальный фильм, который он однажды видел о пресловутых Белых карликах: сверхновые-каннибалы, которые задерживаются в безжизненном космосе, а затем поглощают все окружающие их звезды, которым не повезло подойти слишком близко. Хищные звезды. Ганнибал снова проводит ими по своему лицу, очень медленно и оценивающе, пока они снова ловят лунный свет и, кажется, мерцают.              — Отчасти, — говорит он, и на этот раз тлеющего тона его голоса среди такой тяжёлой тишины достаточно, чтобы заставить Уилла заметно вздрогнуть.              — Почему? Я не понимаю. Зачем тебе это?              — Потому что определенный набор обстоятельств уже был приведён в действие. Я не устраивал появление Мэтью Брауна, он все равно это сделал. Естественно, я решил воспользоваться этим преимуществом.              — Ты понимаешь, что я, вероятно, потеряю работу из-за тебя? — отвечает Уилл чем-то похожим на рычание. — Я чуть не застрелил безоружного подозреваемого на глазах у половины ФБР. — Он слышит, как его голос срывается, но, хотя ему не нравится, насколько истерично он звучит, чувство обиды и предательства слишком сильно, чтобы заставить себя смягчить его. — Может быть, мне было бы лучше потерять её, — с горьким и невесёлым смехом. — Даже если меня не уволят, с этого момента моя жизнь будет невыносимой. Я никогда не избавлюсь от репутации жестокого, взбалмошного омеги.              Единственная реакция Ганнибала — смотреть на него своими блестящими глазами, и у Уилла возникает внезапное, мощное ощущение, что если он начнёт ухмыляться, или улыбаться, или делать что-либо, выражающее насмешку или веселье, то будет почти невозможно удержаться от того, чтобы не броситься вперёд и не ударить его кулаком в лицо. Только Ганнибал не делает ничего из этого; просто продолжает наблюдать за Уиллом в напряженном и непоколебимом молчании.              — Я не заставлял тебя ни к чему делать, — в его голосе слышится оживление, что Уилл не может толком истолковать. — Никакого принуждения — никакого принуждения любого рода. Выбор попытаться убить его был полностью за тобой.              — Нет, — довольно резко отвечает Уилл, который не может заставить себя признать это. — Я бы никогда не сделал этого, если бы знал, что ты в безопасности. — Он прерывисто вздыхает, не в силах сдержать лёгкую дрожь, которая угрожает пробиться в его голос. — Я сделал это ради тебя. — Ганнибал приподнимает одну бровь, и Уилл делает второй, более глубокий вдох, пытаясь вернуть себе контроль. — Что, если бы Джек не появился? Ты бы остановил меня?              Впервые Ганнибал не делает напряженной паузы перед ответом, а вместо этого делает шаг к Уиллу, пока они не оказываются достаточно близко, чтобы коснуться друг друга.              — Конечно, — решительно. — Вся твоя непроглядная энергия была бы потрачена впустую на таких, как Мэтью Браун. Я бы вряд ли позволил тебе тратить их на него, когда ты был бы наказан за это. Нет: Мне просто было интересно посмотреть, как далеко ты зайдёшь. И ты пошёл, не так ли, Уилл? Ты прошёл великолепно — и прошёл бы весь путь.              — Заведи меня и смотри, как я ухожу, — ровным, бесцветным голосом. — Надеюсь, теперь ты счастлив?              — Так получилось, что да. — губы Ганнибала растягиваются в слабой улыбке, и на несколько секунд его глаза, кажется, блестят ярче, чем когда-либо. — Что касается этой сцены с Мэтью Брауном, я чрезвычайно счастлив.              — Что это вообще значит? Почему, черт, ты счастлив?              — Потому что ты смог принять себя, — мягко говорит Ганнибал. — Видишь, каким сильным и решительным ты был? Все именно так, как я всегда тебе говорил: ты должен был перестать думать, как жертва и вместо этого начать думать, как хищник. Потому что ты и есть, Уилл, хищник, как бы тебе ни хотелось это отрицать.              Уилл тут же вздрагивает, и слабая улыбка Ганнибала становится чуть шире, когда он делает ещё один шаг вперёд: хищный и крадущийся, все время приближающийся.              — Да, я знаю, тебе трудно это признать, но что такое хищник, в конце концов? Это просто существо, инстинкт которого заключается в том, чтобы охотиться на другого. Хищничество может быть заложено в природе и характере, но только ты выбираешь, потакать ему или нет.              — Чушь собачья, — огрызается Уилл. — Этот выбор был совершенно искусственным. Я думал, твоя жизнь в опасности.              — Нет, не только моя жизнь, — отвечает Ганнибал с тем же жутким спокойствием. — Ты беспокоишься и о своей собственной. Эта убийственная энергия по отношению к Мэтью Брауну вызвана не просто тем, что он делает, а тем, кто он есть. Вот почему ты так сильно отшатнулся от него в больнице: тебя возмущает то, как он распознал тьму в тебе. Ты боишься этого, не так ли, Уилл? Ты хочешь уничтожить осквернение в нем которое находит отклик в тебе.              Неоспоримая истина этого — и тот факт, что Ганнибал и увидел это, и назвал это — настолько шокирующе груба, что на несколько секунд Уиллу кажется, будто он получил пощёчину. Фактически, из-за этого почти невозможно ни двигаться, ни говорить, и Ганнибал пользуется возникшей напряженной тишиной, чтобы подойти ещё ближе и взять Уилла за голову; обхватывая её обеими ладонями, прежде чем повернуть её так, чтобы они оказались лицом к зеркалу на противоположной стене. Дыхание Уилла прерывается, превращаясь во вздох, наполовину от гнева, наполовину от страха, но, хотя он почти сразу же высвобождается, на самом деле он не отводит глаз.              — Твоё Тёмное отражение, — ласково говорит Ганнибал. — Почему ты отрекаешься от него, Уилл? Он нужен тебе. Он берет то, что бездушно и порочно, и превращает это в видения роковой красоты. — Говоря, он медленно начинает менять позу, пока не оказывается прижатым к спине Уилла, и его отражение смотрит прямо на Уилла в зеркале. — Ты знаешь, что не можешь продолжать отрицать свою истинную природу. Хорони это сколько угодно, но все, что тебе когда-либо удастся сделать, это похоронить это заживо: похоронить в неглубокой могиле и кричать. И ты знаешь, что произойдёт тогда, не так ли? Что произойдёт, если ты продолжишь отвергать это?              — Что? — натянуто спрашивает Уилл несмотря на то, что уже знает ответ.              Через стену в зеркале глаза Ганнибала встречаются с его глазами.              — Ты останешься таким же, каким был, когда я впервые встретил тебя, — говорит он так спокойно и точно, что этому простому заявлению каким-то образом удаётся шокировать Уилла, заставляя замолчать гораздо эффективнее, чем это сделала бы сложная метафора. — Балансируешь на грани полного отчаяния. А потом, после этого… ты сломаешься.              На протяжении всей этой речи Уилл сильно бледнел, и теперь невозможно снова не вздрогнуть, когда в его голове начинают прокручиваться слова Ганнибала из больницы: — Ты знаешь, что делает меня таким хорошим терапевтом? Это потому, что я знаю, как распознать желание человека. А потом, после этого, как помочь им действовать в соответствии с этим. Эта длинная лекция через решётку о том, что человек может быть реализован только тогда, когда он подчиняется своим инстинктам, и что подавление их — величайший акт насилия над собой, который только возможно совершить. Насколько принятие своей самой чистой природы терапевтично, даже если поначалу этот процесс болезненный и пугающий. Даже если это мучает тебя… Даже если кажется, что это подтолкнёт тебя к переломному моменту.              — Хватит, — резко говорит Уилл. — Я не могу этого сделать. Не сейчас.              — Нет?              — Нет. — На этот раз в его голосе звучат гораздо более стальные нотки, и, чтобы доказать это, он берет Ганнибала за запястье и предупреждающе дёргает его. — Я хочу, чтобы ты прекратил.              — Тогда я остановлюсь, — всё ещё смотрит на отражение Уилла в зеркале. — В конце концов, у нас есть время в будущем — столько времени, сколько нам нужно.              Уилл молча кивает, затем делает довольно прерывистый вдох на выдохе, пока ищет менее опасную тему, чем эта.              — Я все равно рад, что ты в безопасности, наконец удаётся сказать ему, и снова ему приходится бороться с дрожью в голосе. Когда я подумал, что с тобой что-то случилось, я.… да.              — Я бы не позволил ничему случиться, — бормочет Ганнибал, касаясь губами виска Уилла. — Я бы никогда не пошёл туда, куда не мог бы взять тебя с собой.              При этих словах Уилл ловит взгляд Ганнибала в зеркале и слегка улыбается, прежде чем прочистить горло.              — Так как ты вообще узнал, что это он? — гораздо более спокойным тоном. — Ты никогда не видел его до сегодняшнего вечера. — Тёплое давление на грудь заставило его осознать, что руки Ганнибала в какой-то момент обвились вокруг него — хотя, хотя он чувствует, что, вероятно, должен попытаться освободиться, желание оставаться в них почему-то намного сильнее.              — Я догадался довольно быстро. В конце концов, у тебя хватило предусмотрительности предупредить меня о нем.              — Но как тебе удалось?              — Я просто поговорил с ним, — говорит Ганнибал с мрачной улыбкой. — Было совершенно очевидно, каковы были его мотивы; все, что мне нужно было сделать, это найти способ дополнить их моими собственными. К счастью, у меня не было никаких опасений выставить себя уязвимым, чтобы сделать это.              — Но на самом деле ты не был уязвим, не так ли? — отвечает Уилл со вспышкой раздражения. — Ты всё это время притворялся.              — Значит, в невыгодном положении. Помнишь наш разговор ранее вечером? Я сказал тебе, что считаю тебя равным. Я не считаю тебя слабее или менее способным, чем я, и Мэтью Браун предоставил удобную возможность продемонстрировать это.              — Хотя я видел его лицо, когда ты встал, — добавляет Уилл, не в силах подавить укол удовлетворения при воспоминании об этом. — Он был искренне потрясён. Он действительно думал, что ему удалось накачать тебя наркотиками.              — Да, — спокойно, — потому что это было именно то, что я хотел, чтобы он подумал. Добиться этого было чрезвычайно просто: достаточно было просто вывернуть мне руку, чтобы убедиться, что он не задел вену. Учитывая его занятость, можно было с уверенностью предположить, что он использовал психиатрическое успокоительное, а Цинидрил в значительной степени неэффективен при подкожной инъекции.              — Это был чертовски рискованный шаг.              — Вовсе нет, — отвечает Ганнибал. — Это был просчитанный манёвр, в котором были учтены все переменные. И это сработало идеально. — Уилл закатывает глаза, затем протягивает руку, чтобы оттянуть рукав рубашки Ганнибала, чтобы тот мог осмотреть его предплечье. — Все в порядке, — Уилл издаёт звук сожаления, глядя на багрово распухший синяк. — Будь уверен, у меня бывало и похуже.              — Ты ведь будешь присматривать за ним, правда? Он может заразиться.              — Я присмотрю за этим. Фактически, обоими глазами.              Уилл кивает, затем вздыхает, борясь с внезапным искушением откинуть голову на плечо Ганнибала.              — Я говорил с Джеком, — горько добавляет он. — Если Мэтью Браун является Скульптором, то никто не сможет этого доказать. К тому же ему почти наверняка сойдёт с рук то, что он сделал сегодня. Скоро его могут выпустить под залог.              — Да, конечно. И ты будешь ждать его, не так ли?              Уилл упрямо отказывается отвечать, поэтому Ганнибал просто улыбается про себя, протягивает руку, чтобы начать массировать его плечи, разминая большими пальцами напряженные мышцы и время от времени останавливаясь, чтобы провести губами по горлу Уилла. Это ощущение немедленно вызывает привыкание, и Уилл обнаруживает, что прижимается спиной к Ганнибалу, даже не собираясь этого делать. Затем он снова вздыхает, ощущая знакомый конфликт негодования по поводу того, что Ганнибал может так легко проникнуть в его разум, в то же время наслаждаясь новым ощущением того, что кто-то способен его понять. Это скорее похоже на то, как если бы тебя разделили надвое — аккуратно препарировали на правильное и неправильное, — и на ум приходят образы скальпелей, на лезвиях которых самые сокровенные мысли Уилла блестят, как кровь. Теперь его голова начинает пульсировать от сочувствия, и он снова осознает, как пот начинает собираться у него на шее и у линии роста волос, и как его сердце беспомощно колотится в груди.              — Это проблема свободного выбора, любовь моя, — мягко добавляет Ганнибал. — Ты не можешь отрицать свой инстинкт хищника; это дар природы и темперамента. Все, что ты можешь сделать, это выбрать, принять это или нет. Отнять жизнь или спасти её, Уилл: это твой выбор. Ты знаешь это каждый раз, когда отправляешься работать на одно из мест преступления.              — Это не мои места преступлений, — резко.              — Я знаю, — бормочет, начиная скользить рукой по рубашке Уилла спереди. — Они просто чувствуют, что так оно и есть, и с каждым разом это разрушает тебя все больше. Ты жертвуешь своим чувствительным юным «я» ради служения справедливости, но все это время сражаешься за добро такими очень плохими инструментами. Ты считаешь своё мышление искажённым, не так ли? Бифункциональным — даже чудовищным — и оправданным только с точки зрения его эффективности.              — Я знаю, — ошеломлённо произносит Уилл. — Я знаю, я знаю.              — И все же ты добровольно жертвуешь этим перед Джеком Кроуфордом каждый раз, когда он просит. Это твоя страсть, не так ли, Уилл. Но знаешь ли, что первоначально означал термин «страсть»? Он означал страдание. Вот почему учёные ссылались на Страсти Христовы и святых: трансцендентность и откровение через силу собственного страдания. — Ганнибал замолкает на несколько секунд, затем утыкается лицом в шею Уилла и глубоко вдыхает, будто вдыхает его. — Хочешь услышать, в чем заключается моя страсть? Сказать тебе?              Говоря, он скользит рукой чуть ниже, и Уилл издаёт тихий стон, затем закрывает глаза.              — Да, — говорит он, слегка задыхаясь.              — В тебе, — бормочет Ганнибал тоном, который смутно пугает своей силой. «Но это все ещё удивительно красивый голос», туманно размышляет Уилл. Хриплый, медленный и ласкающий… даже сейчас. Даже когда в нем слышится угроза. Даже когда речь идёт о том, чтобы сказать ему то, в чем он не уверен, что готов это услышать. — Моя страсть — увидеть, как ты займёшь своё законное место над всеми этими претендентами, всеми этими Скульпторами и Мэтью Брауном, и проявишь себя как настоящий хищник.              На несколько секунд он снова замолкает: безмятежно смотрит и не произносит ни слова, в то время как его глаза в зеркале ловят лунный свет бесспорно жутким образом. Он как будто светится изнутри — свеча вделана в его череп, как средневековые реликвии, — и Уилл смотрит в темноту света широко раскрытыми глазами и слегка приоткрытыми губами. «Один вдох и один выдох», — довольно дико думает Уилл. Фокус в том, чтобы продолжать дышать.              — Конечно, именно альфы считаются высшими хищниками, — добавляет Ганнибал тем же низким голосом. — Я уверен, ты знал это, не так ли? Это означает, что мы находимся на вершине иерархии Природы. Вершина так называемой пищевой цепочки. — Слегка улыбаясь, он начинает водить губами по краю уха Уилла. — Итак, на вершине пищевой цепочки находятся альфы, но на вершине альф — я. Я, любимый… А теперь и ты.              При звуке этих слов Уилл полностью застывает в объятиях Ганнибала, прежде чем снова резко ожить и развернуться. Он выглядит раскрасневшимся и диким, его глаза сверкают в темноте так же яростно, как у Ганнибала: и несколько секунд они просто смотрят друг на друга, прежде чем Уилл бросается вперёд, и их лица соприкасаются в голодном, страстном скольжении губ, языков и тёплого дыхания.       Уилл остро ощущает звуки, которые он издаёт — отрывистые низкие вздохи и высокие хриплые стоны, — но это невозможно сделать тихо, потому что все его тело словно пронзено ощущениями. Его кожа как будто пронизана электричеством в разгар такого сильного желания, и это напоминает ему о том, почему Ганнибал черпает такой чувственный пыл в еде, потому что язык, безусловно, соответствует: голод, жаждать, потреблять, жажда, аппетит. На самом деле, всплеск химии захватывает дух и из-за этого совершенно ошеломляет. Это как напряжение. Как нечто свирепое и живое — как третий человек в комнате.       Когда Уилл стонет в рот Ганнибалу, тот складывает руки на спине и тянет его голову вниз за волосы, они оба совершенно синхронны в одном и том же взаимном желании, настойчивости. Это похоже на то, что тебя опустошают, и Уилл не может сдержать лёгкого нытья от едва контролируемой свирепости, которая лежит в основе того, как Ганнибал прикасается к нему: желание и тоска, с обещанием дикости, только-только скрытым под поверхностью. Во всем этом есть безумная, раскалённая добела безжалостность, злобная, но восхитительная, захватывающая и ужасающая одновременно; и этого достаточно, чтобы заставить Уилла ненадолго отстраниться, чтобы он мог царапнуть зубами кожу Ганнибала и прорычать:              — Если ты ещё раз выкинешь такой трюк, как сегодня, я устрою тебе настоящий ад. Ты понимаешь? Если ты посмеешь сделать это со мной снова…              Ганнибал издаёт низкий рычащий звук в ответ, затем обхватывает Уилла обеими руками, чтобы он мог обхватить ногами талию и прижаться к нему бёдрами. Когда они кружатся, спина Уилла ударяется о стену — Ганнибал придерживает голову рукой, чтобы защитить её от удара, — и раздаётся безошибочный звук чего-то падающего и разбивающегося стекла точно так же, как сам Уилл чувствует, что он вот-вот разобьётся вдребезги, и на каждом осколке отразится свет, падая вниз. Сейчас он беспомощно выгибается навстречу Ганнибалу, лихорадочно цепляется за его плечи и извивается в его руках; и когда они на несколько секунд отрываются друг от друга, чтобы перевести дыхание, Уилл слышит, как он выдыхает «да… да» неистовым, настойчивым голосом, который он не до конца узнает.       Когда их губы снова соприкасаются, Уилл ощущает острый медный привкус там, где его губа коснулась зубов Ганнибала, и он хочет позаботиться об этом, но не может, потому что, о, Боже, он умираетот этого — отчаявшийся и сорвавшийся с рельсов от желания, — хотя это нервирует, потому что слишком сильно. Это слишком примитивно. Слишком примитивный: вид бессмысленного вожделения, доводящего омег до исступления, при котором чувства и рассудок игнорируются в пользу ненасытной потребности быть востребованными, потребляемыми и принадлежащими. И осознание этого нервирует… И все же этого недостаточно, чтобы заставить его захотеть остановиться.       К настоящему моменту совершенно очевидно, что они никогда не доберутся до спальни вовремя, и Ганнибал делает всего несколько шагов к двери, прежде чем передумывает и вместо этого швыряет Уилла на коврик у камина. Уилл громко ахает, приземляясь, затем смотрит в лицо Ганнибалу, безуспешно пытаясь отдышаться, готовясь к тому, что, безусловно, будет грубым и агрессивным, когда они будут активно атаковать друг друга. Но старший просто целует его очень медленно и нежно, а затем проводит так много времени, поглаживая его лицо и тело и бормоча его имя, что Уилл обнаруживает, что становится мягким и податливым без каких-либо попыток сопротивляться.       Он знает, что его внезапная покорность должна выбить его из колеи; он знает, что должен ей противоречить. После того, что натворил Ганнибал, Уиллу следовало бы натянуть свою одежду, выйти из дома и захлопнуть за собой дверь, не оглядываясь. Это были бы рациональные, разумные варианты действий, но почему-то ему никогда всерьёз не приходит в голову совершить ни один из них — ни одну из этих разумных вещей. Это полная неспособность заменить эмоции суждением, и это напоминает ему об их разговоре несколько недель назад о том, что логика почти всегда проигрывает пылу инстинкта и ощущений… Просто ещё одна жертва в битве разума против сердца.       Так что вместо этого Уилл смотрит на лицо Ганнибала поверх своего, обмениваясь одобрением и тихим узнаванием, пока доктор одной рукой обхватывает его щеку, а другой проводит большим пальцем по нижней губе Уилла, нежно притягивая его вперёд, чтобы парень мог вздохнуть Ганнибалу в рот, пока их языки скользят вместе, и Ганнибал раздвигает ноги. На этот раз, когда они занимаются любовью, это происходит гораздо медленнее, чем это было в прошлом — страстно и нежно, просто мягко прижимаясь друг к другу и глядя друг другу в глаза, — но Уилл все равно обнаруживает, что его переполняют ощущения, как будто он слишком переполнен ими и некуда их девать. Кажется, здесь уместно слово «магнетизм»: непреодолимая сила, которая притягивает или отталкивает как дар природы, и у которой нет выбора и контроля, потому что она просто есть.              — Ганнибал? — очень тихо.              — Да, любовь моя.              — Это так приятно.              — Я знаю, — так же тихо отвечает. Наклоняясь, он касается губами лба Уилла. — Для меня тоже.              — Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста… Ты мне нужен.              — Я не собираюсь останавливаться, — бормочет. — Ты такой красивый. — Он нежно прижимается носом к челюсти Уилла, затем отстраняется на несколько дюймов, чтобы погладить ладонью его живот. — Я думаю, тебе было бы ещё приятнее. Ты можешь немного подвинуться вверх? Я хочу посмотреть на тебя под другим углом — тебе понравится, я обещаю. Вот и все. Хороший мальчик.              — О, — тихо произносит Уилл, когда Ганнибал снова входит в него. — Да… Да.              Затем он обхватывает ногами спину старшего и цепляется за неё, когда Ганнибал снова наклоняется над ним, чтобы взять его за руку. Их груди прижаты друг к другу так, что сливаются в гудящем ритме сердцебиений; и эта близость успокаивает Уилла, но почему-то все ещё недостаточно, чтобы остановить прерывистые вздохи, которые он не может сдержать, или то, как его глаза расширяются от шока при всплеске беспомощной, безнадёжной преданности. Потому что он знает, что является добровольным мучеником — жертвой на костре любви — и горит такими сильными чувствами, но не имеет ничего лучшего, чем хрупкое человеческое тело, в котором они могут быть приютены и поддерживаться. Это как свободное плавание, как взмах руки и падение… Потому что эта запретная любовь может стать его падением, и его ужасает то, что он не может заставить себя переживать.              — Уилл, — шепчет Ганнибал. — Любимый. — Его пальцы, скользящие по лицу Уилла, легки, как паутинка; легки, как пёрышки. — Все в порядке. Не бойся. Я не хочу причинять тебе боль — я только хочу узнать тебя.              Уилл слегка хнычет, и Ганнибал издаёт успокаивающий звук, слова странно интонированы и гипнотизируют, пока он покачивает бёдрами, пока Уилл беспомощно не начинает задыхаться и цепляться за его руку.              — Я только хочу, чтобы ты понял, насколько ты прекрасен, — добавляет он тем же низким голосом. — Как уникален. Красивый, уникальный и неприступный — это все, чего я когда-либо хотел для тебя. Ты, Уилл. Это всегда был ты. Я не отпущу тебя. — На несколько секунд это звучит скорее зловеще, чем обнадеживающе, только Уилла это тоже не волнует… Ему уже вообще на всё плевать. — Я бы убил, чтобы удержать тебя, — проводя пальцами по скуле Уилла; и тот издаёт низкий стон, когда напрягается, дрожит, а затем начинает кончать, так сильно впиваясь зубами в плечо Ганнибала, что чувствует вкус крови. — Mylimasis, — тихо и настойчиво. — Нет ничего, чего бы я не сделал.              Уилл издаёт тихий мяукающий звук в ответ, затем зарывается лицом в шею Ганнибала.              — О Боже. Я тоже. Ты знаешь, я бы…ты знаешь…              — Знаю, — говорит Ганнибал. Он делает ещё один сильный толчок, а затем задыхается напротив кожи Уилла, крепче переплетая их пальцы, когда Уилл выгибает спину и приподнимает бедра, отчаянно желая принять его как можно глубже. — Ты мой, Уилл, ты принадлежишь мне. Ты принадлежишь мне, и целиком.              — Всё, — дико. — И ты тоже… Всегда.              К своему ужасу, он чувствует, как слезы начинают скатываться по его лицу; их так много, они стекают по скулам и пропитывают волосы, но, хотя его лицо неподвижно и он на самом деле не плачет, остановить их все равно кажется невозможным. Ганнибал издаёт ещё один успокаивающий звук, затем деликатно проводит языком по дорожке слез, а Уилл просто лежит совершенно неподвижно, не делая никаких попыток задать вопрос или задаться вопросом, почему.       На самом деле все, что он на самом деле осознает, — это затаившее дыхание счастье, пронизанное мощным оттенком горя, смешанное с ощущением, что человек, которым он себя считал — и, возможно, даже хотел быть, — ускользает все дальше по мере того, как им овладевает Мрачное Отражение. Я потерял себя, беспомощно думает Уилл. «Я даже не знаю, как это случилось… Куда я попал?» Затем Ганнибал целует его снова, и Уилл целует его в ответ с каким-то неистовым отчаянием, поскольку смысл их предыдущего разговора проносится в его голове: о самопознании, самопринятии и о том, что страсть означает боль… достижение собственного экстаза и откровения через собственные страдания.              \\\              После этого Ганнибал садится прямо на диван и прижимает Уилла к груди, чтобы обхватить его обеими руками. — Слишком крепко, — ворчит Уилл. — Ты сокрушаешь меня. Но он все ещё кладёт голову Ганнибалу на плечо, не отстраняясь, когда мужчина целует его в висок, а затем запускает пальцы в его волосы. На самом деле Уилл прекрасно понимает, что с ним обращаются мягко, но, хотя это классический жест альфы, который обычно раздражал бы его, он обнаруживает, что на самом деле ему уже все равно.              — Ты снова трогаешь мою голову, — довольно сонно. — Почему ты все время трогаешь мою голову?              — Нельзя? Не так уж часто я тебя глажу.              — Да, при любой возможности; ты делаешь это всё время.              — Интересно, я не был полностью осведомлён. Полагаю, потому что здесь находится твой разум. Такой прекрасно развитый разум, Уилл — как яростно и ярко он горит. Здесь основана твоя эмпатия; и воображение тоже. И они оба по-своему артистичны.              — Ох, заткнись, — игриво прикусывая руку Ганнибала зубами. — Это не так.              — Но я прав. — Ганнибал слегка улыбается, затем начинает водить пальцем по лбу Уилла. — А почему нет? В конце концов, в искусстве существует так много разных видов и методов: живопись, поэзия, скульптура, еда — существует множество способов взглянуть на ситуацию с точки зрения художника. Или даже, можно сказать, поглотить его. — Когда Ганнибал делает паузу, слабая улыбка становится чуть шире. — Потреблять. Да, полагаю, можно и так сказать. Но я подозреваю, что тебе, Уилл Грэм, суждено стать моим величайшим шедевром. Например, твоё сочувствие: мне это очень нравится. Конечно, мне самому обычно не хватает сочувствия, но я ловлю себя на том, что хочу исправить это, чтобы лучше понимать тебя.              — Неужели? — скептически спрашивает Уилл. На мгновение он закрыл глаза, пытаясь представить это: свой собственный неадаптированный избыток человечности — чуткости и воображения до тревожно дисфункциональной степени — и то, как это часто кажется затопленным непостижимой способностью Ганнибала скрывать и демонстрировать собственный моральный вакуум.              — Да, моя неспособность сопереживать мешает моим отношениям с тобой; поэтому я пытаюсь улучшить свои способности.              — Да… насчёт этого, — бормочет Уилл, внезапно испытывая неловкость, вспоминая свои предыдущие слезы. — Прости меня за то, каким я был раньше. Это было глупо. Я просто был ошеломлён в тот момент.              Ганнибал быстро убирает руку с кудрей и вместо этого нежно прижимает её к его рту.              — Не ругай себя, мне неприятно видеть, как ты это делаешь. Твои эмоции полностью приемлемы такими, какие они есть, тебе не нужно за них извиняться. — Уилл кивает и вздыхает, и Ганнибал снова поднимает руку и убирает волосы Уилла с того места, где они спадают ему на глаза. — Ты не уверен, не так ли? — добавляет он более мягким голосом.              — Нет.              — Не хотел бы дополнить?              — Наверное, — говорит так тихо, что Ганнибалу приходится наклониться, чтобы он услышал. — Это насчёт того, что произошло сегодня вечером.              — Да, я предполагал, что так и будет. Полагаю, тебя беспокоит то, что это заставило тебя осознать?              Уилл снова кивает, затем делает довольно прерывистый вдох.              — Ты прав, я бы убил его. Я бы убил его в мгновение ока; и не потому, что мне это было нужно, а потому, что я хотел этого.              — Да, — просто отвечает Ганнибал. — Я знаю, что ты бы так и сделал.              — Эти желания у меня есть, — с внезапным приливом несчастья. — Я чувствую… Я чувствую, что они собираются разрушить мою жизнь. Как будто это будет демонтироваться медленно и систематически, и все, что я могу сделать, это стоять в стороне и наблюдать, как это происходит. Видишь ли, Ганнибал, дело в том… — Он делает паузу, затем делает ещё один глубокий вдох. — Дело в том, что я побывал в очень тёмном месте, когда убил Эндрю, а потом принёс кое-что обратно.              — Осознание этого пугает тебя?              — Да. Очень.              Ганнибал отвечает не сразу, вместо этого продолжая водить рукой вверх-вниз по спине Уилла.       — Твой страх сделает тебя сильнее, помнишь, что я говорил тебе раньше об уязвимости? Бесстрашие может быть даром природы, но истинное мужество — это не отсутствие страха, это чувство страха и упорство, несмотря ни на что. И ты будешь упорствовать, Уилл, в этом я нисколько не сомневаюсь. Возможно, ты действительно чувствуешь, что твоя жизнь рушится, но это не помешает вам восстановить что-то могущественное из обломков.              — Раньше я думал, что я хороший человек, — добавляет Уилл, скорее для себя, чем для Ганнибала.              — Ты все ещё такой. Просто ты не только такой — и не должен быть. В конце концов, Герой и Тень всегда являются частью одного и того же человека, и один буквально не может существовать без другого. Тебе нужно просто стремиться к равновесию. Помни, что добро и зло не являются независимыми силами, Уилл. Скорее они дополняют друг друга, как тёмная и светлая стороны Луны.              — Да, но… Я просто чувствую себя таким одиноким с этим. Как будто я застрял один в своём черепе.              — Ты не один, — твёрдо. — Пока я здесь, ты никогда не будешь один. — Он замолкает на несколько секунд, а затем притягивает Уилла ближе, прежде чем наклонить его голову так, чтобы его щека коснулась волос Уилла. — Знаешь, не думаю, что я когда-либо рассказывал тебе это, но ты напоминаешь мне одно стихотворение. Очень старое, 1600-х годов: Реликвия. Это глубоко цинично и иронично во многих отношениях, но сам вывод вызывает любовь.              — Стихотворение? — переспрашивает со смешком. — Серьёзно? Во мне нет ничего даже отдалённо поэтического.       — Напротив, — мягко говорит Ганнибал. — Теперь это конкретное стихотворение начинается с могилы и хаоса костей, хотя и не в том смысле, что это меланхолия или ужас. Кости, переплетённые и смешанные в земле, напоминают о телах, занимающихся любовью, и влюблённые остаются едины даже после смерти. Когда мою могилу вскрыть придут, чтоб гостя подселить, то, раскопав, найдут браслет волос вокруг моей кости.       В его низком голосе жуткие слова звучат опасно, чувственно и безнадёжно притягательно, и когда он снова делает паузу, то касается губами лба Уилла.              — Этот клок волос — реликвия названия. И смертное существование, и бессмертная связь. Поэт верит, что он и его возлюбленная могли бы творить чудеса вместе благодаря силе своего союза — он представляет их себе как символы, которым другие люди могли бы поклоняться и вдохновляться.              В наступившей тишине Уилл прочищает горло, затем неловко ёрзает в объятиях Ганнибала.              — Это… Господи. Это слишком много, Ганнибал. Я даже не знаю, что на это ответить.              — Тогда ничего не говори, — спокойно отвечает. — Вместо этого просто чувствуй; позволь своим эмоциям направлять тебя. Я хочу сказать, что ты считаешь себя в корне ущербной и сломленной, но все же ты создал со мной связь, которая превосходит нас обоих. Тонкая костяная конечность, которая на первый взгляд кажется такой безобидной, но при этом сохраняет знак, который вызывает восхищение… светлые волосы вокруг кости. Это, в свою очередь, делает меня поэтом, который восхваляет свой источник вдохновения, желая, чтобы мир мог разделить его. Ты понимаешь, Уилл? Вместе мы намного сильнее, чем порознь. Вспомни, в конце концов, как Ахилл желал, чтобы все греки умерли, чтобы он и Патрокл могли завоевать Трою в одиночку; потребовалось божественное вмешательство, чтобы свергнуть их. Существует такая тонкая грань между красотой и ужасом — между светлыми волосами и костями — и все же посмотри, как мы разрушили эту грань. Потому что мы разрушили, разве мы не разрушим? Ты. И. Я.              На несколько секунд Уилл становится совершенно неподвижным, тупо уставившись в потолок, когда его голова ещё больше склоняется к плечу Ганнибала. О Боже, такой вопрос… Конечно, он должен сказать «нет». И все же, как он может, когда знает, что это правда?       Потому что это так, верно — это всегда было правдой. Тот опыт совершенной связи, такой несравненный и безупречный, который процветал между ними с самого начала. Затем он мысленно возвращается к их первой в жизни совместной ночи, когда он лежал у камина в объятиях Ганнибала, а зубы Ганнибала касались его кожи: «Ты так хорошо это скрываешь, не так ли, Уилл Грэм… но ты знаешь, что я все ещё вижу тебя. Потому что в конечном итоге все всегда сводилось к этому: к идее быть по-настоящему увиденным. Что хаос, замешательство и мрачно искажённое отчаяние Уилла были восприняты и признаны, и что Ганнибал все это понимал и все равно хотел его.       Быть увиденным кем-то другим — по–настоящему увиденным — означало признание и резонанс; это означало свидетельствование, и testimony…it это было что-то торжественное, искреннее и реальное, и это означало, что он был не один. Как будто не могло быть лучшего способа продемонстрировать уважение, чем эти три маленьких слова, превосходящих даже саму любовь. Я вижу тебя. Как будто любовь — это всего лишь бледная и неубедительная подделка восприятия: принятия и осознания, которые приходят от того, что тебя видят.       Ганнибал наконец поворачивается, тёмные глаза скользят по лицу Уилла, как вспышки. Кажется, он ждёт ответа, и Уилл быстро забывает обо всем остальном в пользу тоскливого взгляда, отстранённого и уравновешенного, каким он не всегда умеет быть, поскольку медленно тонет в этом безжалостном, бездушном взгляде. Теперь ему на мгновение кажется, что он видит Тёмное Отражение, крадущееся поблизости: с дикими глазами, окровавленное и полностью осознающее правильный ответ на вопрос Ганнибала. Но он знает, что не хочет отвечать от её имени, а не от своего собственного, поэтому в конечном итоге игнорирует это и вместо этого сосредотачивается на своём собственном чувстве. Его собственная правда. Затем он наклоняет голову в сторону, чтобы прижаться губами к губам Ганнибала; нежно вдыхая дыхание друг друга, он проводит пальцем по единственной острой скуле и шепчет: — Я и ты. Да.