Браслет прядей вокруг кости моя

      На следующее утро Уилл рано просыпается. Дом вокруг него зловеще неподвижен, словно затаил дыхание, и он втягивает полную грудь воздуха, и наблюдает за пляшущими перед глазами пылинками, наслаждаясь одиночеством полной и абсолютной тишины. Здесь царит удивительный покой. Ни криков, ни сирен, ни призывов к осуждению, к которым он не готов, ни вопросов, на которые он не может и надеяться ответить. Только Уилл, наедине со своими мыслями в пустом воздухе и звучащей тишиной.       Ни он, ни Ганнибал не удосужились задёрнуть шторы накануне вечером, поэтому теперь отчётливо видны первые проблески рассвета, крадущиеся по небу: крадущиеся с востока длинными пальцами, которые окрашивают перистые серые облака брызгами гранатово-розового, тускло-жёлтого и глубокими полосами багряного, цвета крови. «Утро наступило», смутно думает Уилл, потому что оно и вправду выглядит так, будто кто-то пытался его разрушить — словно оно избито и кровоточит, но, несмотря на это, всё ещё поразительно непокорно. В этом отношении солнечный свет словно прогоняет тени событий прошлой ночи, и невероятная интенсивность теперь кажется Уиллу туманной и почти как во сне.       Может, он в шоке? Он не совсем уверен… похоже, одна из тех вещей, которые кто-то другой осознаёт раньше тебя самого. В этом и заключается главная цель шока — небольшая ментальная изоляция, защищающая от мира, что одновременно капризный и беспечный в своей жестокости. Но он всё же тратит несколько мгновений, пытаясь вспомнить произошедшее и решить, что он к этому чувствует (и терпит неудачу и в том, и в другом), прежде чем наконец перевернуться на бок и посмотреть, не проснулся ли Ганнибал. Оказывается, нет, поэтому Уилл наклоняет голову на руку и несколько мгновений наслаждается новизной от того, что просто может за ним наблюдать. Драматические оттенки восхода солнца освещают лицо Ганнибала, словно его собственный прожектор, и Уилл внезапно осознаёт странное чувство обиды: ощущение, что он находится там, где Уилл не может за ним последовать.       Ганнибал едва заметно хмурится, словно сны его тревожат, а шатен нежно дышит ему в лицо, про себя решая, что тот не выглядит уязвимым, как большинство людей. Даже его неподвижность сигнализирует о чём-то угрожающем; словно разбудить его — значит, разбудить, словно спящего великана из сказки. Если он действительно спит … вполне возможно, что он просто лежит и строит планы с закрытыми глазами (в таком случае он почти наверняка знает, что Уилл смотрит на него, и внутренне ухмыляется). Уилл слегка ёрзает, чтобы лучше видеть Ганнибала, не заслонённого уголком подушки, и всё время старается двигаться как можно тише, чтобы не разбудить его — ни ото сна, ни внушить ему подозрения относительно того, что задумал Уилл. Теперь он чувствует дыхание старшего на своём лице; какое оно тёплое в холодном утреннем воздухе. Грудь поднимается и опускается так слабо (неужели он действительно спит?).       «Я никогда не осознавал, насколько печальна и бледна моя жизнь, пока не увидел твою», — думает Уилл, хотя и не произносит этого вслух. «Я не осознавал, что едва дышу». Ему хочется поцеловать Ганнибала, чтобы тот проснулся — лишь слегка прикоснуться губами ко лбу, — но в конце концов он чувствует себя слишком неловко и просто молча смотрит, пока Ганнибал, словно по команде, не открывает глаза в неопределённо нервирующем жесте и не бормочет: «Labas rytas mylimasis».       Это заставляет Уилла улыбнуться, потому что он заметил, что Ганнибал иногда переходит на, по-видимому, свой родной язык, когда устал или невнимателен. Как бы часто это ни случалось, это всегда выглядит мило; как и лёгкое раздражение, которое неизбежно следует за этим, словно Ганнибал обижен на свой рот за то, что он имеет наглость не догнать его мозг. Ганнибал тихонько вздыхает, снова попав в ловушку, и улыбка Уилла становится шире. Наклонившись, он прижимает кончик указательного пальца к верхней губе Ганнибала.              — Полагаю, это было доброе утро? — говорит он.              Ганнибал сладко потягивается, словно большой лесной кот, и искоса смотрит на Уилла.                     — Правильно предполагаешь.              Уилл снова улыбается, а затем, просто ради забавы, ждёт, пока Ганнибал не успокоится, и набрасывается на него, забираясь ему на грудь. Тот издаёт забавный звук, Уилл тыкается ему в челюсть, обнимает его обеими руками и крепко прижимается к нему.              — Как обезьяна, — нежно говорит, целуя Уилла в макушку.              Уилл решает проигнорировать это сравнение, а затем несколько раз ёрзает в безуспешной попытке устроиться поудобнее среди множества угловатых костей плеча Ганнибала.              — Как самочувствие? — его голос звучит слегка приглушённо, так как его лицо прижато к коже Ганнибала. — Есть какие-нибудь последствия от цинидрила?              — Нет.              — Ты уверен? Дай мне взглянуть на твою руку.              Ганнибал послушно протягивает его Уиллу, чтобы тот мог осмотреть след от укола с разных сторон.              — Видишь? Всё в порядке, хотя я ценю твою заботу.              Уилл снова игнорирует его и всматривается ещё немного, пока не убеждается, что рана не подаёт признаков воспаления или инфекции, затем устраивается на груди и зарывается лицом в шею.              — Посмотри на себя, — добавляет Ганнибал тем же ласковым голосом. — Какой ты сегодня очаровательный. Очень нежный омега, честно говоря.              Уилл, кто ненавидит, когда его называют обаятельным (в конце концов, обаятельный — единственный чуть более мужественный родственник слов «милый» или «симпатичный»), издаёт несогласный звук и толкает собеседника лбом в подбородок.              — Я не такой, — твёрдо. — И это точно не нежный омега.              — Боюсь, мне придётся возразить, — отвечает Ганнибал, начиная лениво наматывать прядь волос Уилла на палец. — Знаешь ли ты, например, что эта поза считается классическим знаком подчинения альфе?              — Фу, заткнись, это не так, — в ужасе говорит Уилл. — Ты это выдумал.              — Да, — самодовольно отвечает.              — Я так и знал. Ты совсем не смешной — знаю, ты так думаешь, но ты ошибаешься. Как будто ты бредишь. — Ганнибал лишь ухмыляется вместо ответа, свободной рукой поглаживает Уилла по спине. — Врач, исцели себя сам.              — В самом деле. Ты очень верно подметил.              Уилл слегка поворачивается, пока не опирается на локти и не может смотреть прямо на Ганнибала; тот тут же закатывает глаза, выражая долготерпение, поэтому Уилл поворачивает правую сторону спины.              — Полагаю, ты провёл большую часть прошлой ночи, валяясь на парковке, — говорит Уилл. — Тебе нужна небольшая свобода действий; ты, наверное, ударился головой, когда упал. — Ганнибал снова закатывает глаза, более экстравагантно, а Уилл сдерживает смех, затем наклоняется вперёд и проводит пальцем по переносице доктора. — То, что ты уже говорил, ты когда-нибудь забываешь английские слова? Я не имею в виду, когда устал ну или ещё что.              — Иногда, — признаётся Ганнибал, как подозревает Уилл, с крайней неохотой. — Кажется, это чаще происходит рядом с тобой, хотя, полагаю, неудивительно. Твоё присутствие меня очень угнетает, и это заставляет меня иногда обходить английский и обращаться к чему-то более инстинктивному.              — На скольких языках ты на самом деле говоришь?              — Я свободно говорю на четырёх языках: литовском, французском, итальянском и английском. Кстати, английский я выучил последним. Мне было около 18, когда я переехал в Америку.              — Я не могу представить тебя в 18 лет.              — Учитывая силу твоего воображения, — отвечает с улыбкой, — полагаю, это мало что говорит о моём нынешнем состоянии. Я также немного знаю японский и русский, и мог бы довольно скверно объясниться по-немецки, если бы ситуация потребовала.              — Семь разных языков, — про себя решая, что Ганнибал, несомненно, может свободно изъясняться на каждом из них. — Очень впечатляет.              — Спасибо.              — Кстати, я не имел в виду, что не могу представить тебя в 18 лет, потому что ты выглядишь старым. Это не должно было прозвучать как оскорбление.              — Ладно, я понимаю, что ты имел в виду. Но я поставить себя в ту же ситуацию, ибо мне очень легко представить тебя подростком.              — Ах, да?              — Да. Думаю, это потому, что ты сохранил юношескую невинность и доверчивость, что отражают твой хронологический возраст. Качества, должен добавить, которые во мне проявляются далеко не в такой степени, потому я понимаю, почему тебе трудно представить меня моложе.              Уилл замолкает на несколько секунд, заинтригованный идеей.              — Как ты думаешь, каким бы я был?              — Свирепым, — без колебаний отвечает Ганнибал. — Но и печальным: одинокий жеребёнок, который тоскливо пасётся вдали от стада и жаждет близости, но всё равно ускользает от неё. Подозреваю, если бы я встретил тебя тогда, ты бы не показался мне особенно интересным — ведь подростки, как правило, ещё недостаточно развиты, чтобы быть интересными, — но я бы счёл тебя определённо многообещающим.              — Ну, ладно, — дружелюбно. — На самом деле, я был не очень интересен.              — По сравнению с твоими сверстниками ты был бы невероятно интересен. Но, боюсь, я предвзят по отношению к тебе в молодости, потому как у меня есть преимущество ретроспективного взгляда, и я знаю, кем ему было суждено стать в сравнении с тобой.              — Спасибо. Наверное.              Он зевает и потягивается, прежде чем высвободиться из рук Ганнибала, чтобы встать с кровати, слегка подпрыгивая от холода половиц под босыми ногами. Воздух в целом обжигающе холодный, но, если отбросить дискомфорт, ещё более поразительно то, насколько он стал равнодушен к тому, что находится голым перед другим человеком. Такая небрежность совершенно ему не свойственна, и он никогда не мог представить себя хотя бы наполовину таким расслабленным с Эндрю — ни за что на свете — но почему-то, раз это Ганнибал, это, похоже, не имеет значения. Словно желая доказать самому себе, Уилл идёт к двери, не потрудившись надеть халат, и тут же позади него раздаётся слабый шорох — Ганнибал садится на кровати.              — Уилл, — тихо говорит он. — Иди сюда.              Он использует то, что Уилл про себя считает его альфа-голосом: чуть ниже обычного, с определённой насыщенной вибрацией на гласных, что, кажется, всегда тлеет на выдохе. Если быть честным с самим собой, Уиллу практически невозможно устоять, и тот факт, что он обычно не любит, когда ему приказывают, всё равно не мешает ему вернуться в постель при звуке: он даже позволяет Ганнибалу усадить себя на колени, а потом изо всех сил старается не рассмеяться, когда тот уткнётся лицом ему в затылок и сделает очень глубокий вдох.              — Прекрати, идиот, — игриво шлёпая мужчину по руке. — Ты ведёшь себя странно.              — Как ты только что шёл, — начиная тереться лбом о кожу Уилла. — Твоя спина была слегка согнута.              — Ну и что? Боже, прекрати, это так щекотно.              — Ты также двигал бёдрами определенным образом.              — Нет, враки, — говорит Уилл, безуспешно пытаясь схватить Ганнибала за руку. — Не глупи.              — Неудивительно, что ты этого не замечаешь, — голос старшего, кажется, стал ещё тише. — Это было едва заметно. Сомневаюсь, что кто-то ещё это заметил бы — никто, кроме меня. Он замолкает, затем делает ещё один долгий, томный вдох, скользя губами по чувствительной коже прямо под волосами. — Твой запах тоже изменился.              — О чем ты говоришь?              — Всё очень просто, любимый, — бормочет Ганнибал, крепче обнимая Уилла за талию. — Скоро придёт вторая течка.                     — Нет, серьёзно? — с едва скрываемым ужасом. — Не может быть. Как это вообще возможно? С последней не прошло достаточно недель.              — Твой организм ещё не оправился от действия супрессантов. Потребуется время, чтобы восстановить регулярный цикл.              — О, Боже, — печально.              Ганнибал издаёт успокаивающий звук, а затем снова нежно касается лбом шеи Уилла.              — Ты дрожишь. Почему ты так волнуешься?              — Как ты думаешь, почему? Я ещё не привык. Меня пугает сама идея.              — Тебе будет легче, чем в прошлый раз. — Ганнибал, говоря это, убирает руки с талии Уилла, проводя ими вверх-вниз по его груди, явно желая его успокоить. — Ты также будешь лучше понимать, что происходит, и лучше вспомнишь всё после. И, по крайней мере, твои собаки всё ещё в безопасности на ферме, так что тебе больше не придётся оставаться здесь. Когда это случится, я отвезу тебя в отель: в какое-нибудь красивое и спокойное место, где я смогу уделить тебе всё своё внимание.              — Мне нужно позвонить врачу, — тот уже почти не слушает и уже терзается тревогой при мысли о поиске подходящего метода контрацепции. — Если я сделаю это сейчас, то, возможно, смогу записаться на приём сегодня.              Затем он начинает привычно, капризно грызть ноготь большого пальца, потому что сама по себе эта мысль довольно напряжённая, учитывая, что контрацептивы, как и большинство препаратов, связанных с репродуктивным здоровьем омеги, имеют список побочных эффектов, достаточный, чтобы почувствовать себя полумёртвым ещё до того, как вы их примете. Он мрачно тратит несколько секунд, переосмысливая это: предупреждение о тошноте, головных болях, наборе веса и перепадах настроения, и так далее до бесконечности. Марка, которую он купил в прошлый раз, была особенно ужасной. На самом деле, он почти ожидал увидеть внизу какой-нибудь мелкий шрифт, информирующий пациентов о том, что таблетки украдут ваш кошелёк, сломают ваш телевизор, уведут вашу машину за пределы дома, обрушат библейские язвы на ваших будущих потомков, а затем убьют ваших нынешних, просто из злости. Боже, как несправедливо. И альфам, конечно же, не нужно беспокоиться ни о чём из этого.              — Спешить некуда, — Ганнибал говорит успокаивающе. — Это произойдёт не раньше, чем через месяц, а может, и дольше.              — Мне всё равно, — резко. — Я хочу как можно скорее привести себя в порядок.              — Хочешь, я пойду с тобой?              — Фу, нет. Это было бы просто неловко.              — Как пожелаешь, — начиная целовать шею агента сзади.       — Не стоит так радоваться, — добавляет Уилл, чей страх и разочарование начинают выходить из себя. — Для альф это нормально. Ты понятия не имеешь, каково это — быть в течке.              — Я знаю, что нет, моя любовь. Как и любой другой омега; твой собственный опыт всегда будет для тебя уникальным.              Уилл, кто теперь рвётся в драку, чтобы выплеснуть эмоции, не может не возмущаться тем, как Ганнибал отказывается попадаться на удочку, а затем тут же чувствует себя виноватым.              — Наверное, это не твоя вина, — заставляя себя понизить голос до более спокойного и менее агрессивного. — Альфы не могут не романтизировать это. Будь я одним из них, я бы, наверное, делал то же самое.              — Понимаю. И ваше возражение вполне справедливо: альфа-удовольствие и удовлетворение за счёт омега-тел.              — Я имею в виду, что альфы тянутся к омегам только ради секса, — говорит Уилл, который понял (слишком поздно), что уже почти готов читать лекции, но не может сдержаться. — Можно было бы завести детей и от бет, если бы захотелось. Просто секс с бетами не такой приятный. Вот и всё, это единственная причина.              — Не единственная причина, — отвечает Ганнибал, снова обнимая Уилла за талию, чтобы нежно помассировать ему тазовые кости. — Омеги встречаются крайне редко, поэтому общение с ними подразумевает определённый статус. И, конечно же, альфы не могут создавать пары с бетами. Но да, по сути, ты прав.              — Конечно, — говорит Уилл, пытаясь не обращать внимания на то, что он начинает говорить как Джек.              — Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что у пар альфа-бета уровень фертильности ниже. Кроме того, есть данные, что потомство от таких пар обладает менее впечатляющими характеристиками: дети альфа-омега, напротив, чаще обладают более высоким интеллектом и силой, а также более красивой внешностью.              — Ради бога, — взрывается Уилл. — Это просто распространённый стереотип о качествах альфы и омеги.              — Вовсе нет; нет причин, по которым один человек не может воплощать в себе и то, и другое. На самом деле, сейчас в зале есть хороший пример.              — Не надо ко мне относиться покровительственно.              — На самом деле я говорил о себе, — беззаботно говорит Ганнибал. — Я невероятно красив физически. Уилл невольно рассмеялся, и Ганнибал снова поцеловал его в затылок. — Я, конечно, шучу, и я не пытаюсь тебя успокаивать — было бы абсурдно предполагать, что ты не отличаешься необычайной стойкостью по любым меркам, независимо от пола.              Уилл неопределённо хрюкает, замолкает на несколько секунд, прежде чем обнять Ганнибала за шею. Тот улыбается ему сверху вниз с необычайной добротой, а затем снова нежно берёт его за талию, помогая удержать равновесие.       — Прости, что я на тебя наорал, — искренне говорит Уилл. — Я просто… просто не хочу снова быть в течке. Это меня пугает.              — Я знаю, любимый. Тебе нужно время, чтобы привыкнуть.              — Отель, о котором ты упомянул, — с ноткой застенчивости. — Возможно, хорошая идея.              — Конечно, как хочешь. Кстати, у меня уже есть на примете идеальное место.              — Да?              — Да, конечно. Это место старинной усадьбы XIX века, и оно невероятно красивое. Что ещё важнее, оно предназначено специально для пар альфа-омега в период течки, так что всё необходимое будет под рукой.              Уилл слегка кивает, затем поднимает руку и откидывает волосы Ганнибала со лба.              — Главное, чтобы ты был рядом, — тихо. — Этого, пожалуй, будет достаточно.              При этих словах лицо старшего озаряется улыбкой, и Уилл прижимается лицом к его плечу, а затем позволяет гладить и успокаивать себя, пока первый приступ тревоги почти полностью не исчезнет. На самом деле он знает, что ему, вероятно, пора вставать, одеваться и идти, потому что нужно записаться на приём к врачу, предстоят неловкие встречи с Джеком, и, без сомнения, Мэтью Браун генерирует огромное количество бумажной работы из глубин тюремной камеры, с которой придётся разобраться как можно скорее (этот маленький засранец с мордочкой гоблина). И всё же так невероятно приятно, когда тебя ласкают и балуют, а ощущение тёплых ладоней, скользящих по бёдрам, настолько невероятно приятно — а Ганнибал, в конце концов, ведёт себя как настоящий альфа, — что они всё равно возвращаются в постель.              \\\              Приёмная в клинике омеги осталась точно такой же, как и в прошлый раз, когда Уилл был там. Конечно, не то чтобы что-то должно было измениться, но почему-то это пресное постоянство всё ещё умудряется его раздражать: тот же приглушённый синий плюш, те же бессмысленные журналы и та же атмосфера подавленной нежности, словно омеги внутри настолько хрупкие и нематериальные, что при первом же проявлении твёрдости они растворятся в воздухе и улетят, как пух одуванчика.       Назойливый администратор тот же, как и безвкусная музыка, льющаяся из динамиков, словно звуковой эквивалент чая с молоком, и Уилл уже готов свалиться от избытка чувств, когда вдруг понимает, что кое-что не то же самое — другой мужчина-омега, сидящий в мягком синем кресле и без особого энтузиазма листающий один из бессмысленных журналов. Омеги сами по себе нечасто встречаются, но увидеть мужчину-омегу вблизи — такая же редкость, что Уилл ловит себя на том, что смотрит на него с нескрываемым любопытством, а потом, поняв, насколько он невежлив, быстро отводит взгляд.              — Они ужасные, правда? — беззаботно спрашивает другой омега, когда Уилл садится. Уилл тут же выглядит растерянным, и омега улыбается ему, а затем указывает на журнал. — Я хотел взять с собой книгу, но оставил её в машине.                     — Да, они довольно плохие, — соглашается, сдерживая желание добавить, что он лучше будет бесконечно смотреть на синие стены, чем сам что-то прочитать. — В клиниках «Омега» их всегда полно.              — Я знаю, да? Хотя они хотя бы предполагают, что мы умеем читать. Иногда я жду, что они просто дадут стопку раскрасок.              Уилл улыбается, и омега весело смеётся, а затем снова листает журнал. Голова его опущена, и Уилл тут же пользуется этим, чтобы ещё раз украдкой взглянуть на него из-под ресниц. Про себя он решает, что гораздо больше похож на мужчину-омегу, чем сам Уилл, с его влажной кожей, пухлыми губами и тонкими, тонкими чертами лица, которые прекрасны, но не кажутся женственными. Он мрачно гадает, подумал бы Ганнибал о том же, и инстинктивно всматривается чуть дальше, чтобы рассмотреть след от укуса.              — Ты слышал об этом? — вдруг спрашивает другой омега, и Уилл быстро отводит взгляд. — По их подсчётам, в этом году количество договорных браков упало до самого низкого уровня за десятилетие.              Уилл наклоняется и вежливо просматривает заголовок статьи.              — Наверное, это хорошо, — отвечает он. — Но они перевернули статистику. Это всё равно означает, что подавляющее большинство не добровольно.              — А, да, — на мгновение став удручённым. — Ты прав. — Повисает пауза, и они с Уиллом обмениваются заговорщицкими закатываниями глаз, которые могут себе позволить только две омеги. — Отстой, правда?              — Действительно так.              — Я бы никогда не продал ни одного из своих детей, — добавляет омега с достойной восхищения вспышкой ярости. — Никогда. — Уилл одобрительно улыбается, хотя не может удержаться от тайного искушения спросить, что скажет по этому поводу его альфа. — В этом отношении мне повезло, мои родители были очень либеральны. Я сам выбрал себе альфу. То есть, он всё равно за меня платил, но не было и речи о том, чтобы меня принуждали связываться с тем, кто мне не нравился.              — Я встретил своего на работе, — даже не задумываясь, и тут же чувствует, что начинает краснеть.              — Ого, — добродушно отвечает омега. — Это просто супер, чувак, молодец. Кем работаешь?              — Правоохранительные органы, — бормочет Уилл, который всё ещё смущён тем, что называет Ганнибала своим альфой, и не может даже начать объяснять, почему.              Другой с явным интересом поднимает брови; хотя, к счастью, спасение приходит в тот же самый момент: надоедливый администратор окликает Уилла по имени. Его переводят из синего плюша в мрачно сверкающую хромом и нержавеющей сталью клиническую палату. Учитывая мучения, связанные с попытками получить ещё жаропонижающих, причина сегодняшнего приёма кажется предельно простой, но прошлые ассоциации подразумевают, что Уилл уже привык нервничать, и, открывая дверь, невозможно сдержать судорожный, тревожный укол.       Д-р Рейнольдс что-то записывает в блокнот, когда входит. Она поднимает на него взгляд и улыбается.              — Здравствуйте, м-р Грэм, — своим обычным бодрым тоном. — Я рада видеть, что вы выглядите намного лучше.              Уилл одобрительно кивает, садится и ёрзает от неловкости, объясняя причину своего визита (который, похоже, включает в себя гораздо больше эвфемизмов, покашливаний и наклонов головы, чем когда-либо считалось приемлемым для человека старше 14 лет). Конечно, неловкость смехотворна — вряд ли в этой просьбе есть что-то постыдное — но его природное чувство уединения всегда восстаёт против обсуждения таких интимных вещей с незнакомцем. На самом деле это довольно мучительно. Чтобы избежать зрительного контакта, он довольно беспомощно скользит взглядом, делая вид, что внезапно заинтересовался глянцевым тиснёным сертификатом на стене перед ним, провозглашающим доктора Элизабет Джейн Рейнольдс полностью лицензированным практикующим специалистом в области омега-медицины (и втайне подозревая, что аналогичные сертификаты для альфа-медицины куда более вычурные… самодовольные ублюдки).              — М-р Грэм?              Уиллу внезапно приходит в голову мысль, что, судя по тому, как пристально он смотрит на сертификат, может показаться, будто он подвергает сомнению её полномочия, поэтому он переводит взгляд на ярко раскрашенную маску австралийских аборигенов, висящую рядом, и восхищается прекрасной жуткостью незрячих глаз и скул, таких же плоских и угловатых, как у Ганнибала.       — Да?              — Вы ещё не принимаете подавляющие препараты?              С трудом Уилл заставляет себя отвести взгляд от маски и снова смотрит на д-ра Рейнольдса.              — Да, — повторяет он, ощущая лёгкий укол смешанных чувств, пока произносит эти слова. — Я не принимал лекарств с тех пор, как видел вас в последний раз.              — Отлично, продолжай в том же духе. Хочу, чтобы вы не принимали их хотя бы год — нужно время, чтобы гормональный баланс вернулся в норму.              Уилл тут же снова начинает ёрзать, только на этот раз не от смущения, а от обиды на то, что ему говорят, что делать. Д-р Рейнольдс, догадываясь о смысле, отрывается от блокнота и прищуривается.              — Я серьёзно, м-р Грэм, — резко. — В прошлый раз вы с ними довели себя до ужасного состояния.              Эти слова звучат очень сурово и тут же напоминают Уиллу, что он так и не нашёл толкового объяснения, почему побочные эффекты так неожиданно прошли. Конечно, наиболее вероятная причина в том, что наркоторговец дал ему не тот тип таблеток, хотя, по большому счёту, это вряд ли загадка, которую стоит разгадывать теперь, когда его ситуация так сильно изменилась к лучшему. Д-р Рейнольдс, как назло, добавляет:              — Я рада, что вы последовали моему совету.              — Да. Теперь, когда я перестал их принимать, мне определённо лучше.              — О, я не просто это имела в виду. Я имел в виду найти альфу, кто поможет вам во время течки. — Уилл поднимает взгляд и снова прочищает горло, внезапно охваченный безумной картиной того, как он находит альфу под диваном точно так же, как находят мелочь или затерявшиеся часы. — Это тот же самый, что и раньше? — настаивает.              — Да.              — Постоянный партнёр?              — Да, — с трудом сдерживаясь, чтобы не добавить: очевидно.              — Но вы не прокушены?              — Нет.              — Тогда советую вам найти другого, — твёрдо говорит д-р Рейнольдс. — Последовательные течки с одним и тем же альфа-самцом могут вызвать проблемы.              Уилл прочищает горло в третий раз, не в силах сдержать подёргивание губ, представляя, как бы отреагировал Ганнибал, если бы его постоянно называли «альфой». В конце концов, это не очень-то достойно… даже хуже, чем «Уилл».              — Всё в порядке, — громко протестует он. — Никаких проблем нет.              Вместо ответа д-р Рейнольдс достаёт из картотечного шкафа позади себя форму, которую Уилл может прочитать вверх ногами и обнаружить, что это что-то под названием «Опись прикреплений взрослых Омег».              — Альфа — самец или самка? — деловым тоном спрашивает д-р Рейнольдс.              — Мужчина.              — Возраст?              — Я, честно говоря, не уверен, — втайне удивляясь, что ему никогда не приходило в голову спросить. Почему? Он не совсем уверен… просто это как-то никогда не имело значения.              — Примерно. Он старше? Моложе?              — Старше.              — Насколько старше?              — Не так уж и много, — оправдывается Уилл. — Всего около 10 лет.              — Как давно вы его знаете?              Уилл снова колеблется несколько секунд, пытаясь сформулировать ответ. Странное ощущение: такой невероятно простой вопрос, но ответ не приходит сам собой, потому что возникает ощущение, будто они были знакомы всегда, и сложно проследить их отношения в рамках реальной хронологии, как это делают обычные люди.              — Чуть больше года.              — А как вы договорились о вашем течке? Вы сами предложили ему пожить у вас или он?              — Хм… Оба.              — А он знает, как правильно связать омегу? Достаточно, чтобы не навредить?              — Конечно, да, — резко. — Он сам врач.              — Вы будете удивлены, — отвечает д-р Рейнольдс, отмечая форму большим чёрным крестом. — Омеги встречаются относительно редко; большинство альф никогда не имели практического опыта общения с ними.              — Да, конечно, так оно и есть.              — То есть он оставался с вами во время эструса вашей последней течки. У вас был половой акт вне этого периода?              — Да, — говорит Уилл сквозь стиснутые зубы.              — А вы занимались другими видами сексуальной активности? — Она делает паузу, а затем опускает взгляд на анкету. — Например, фелляцией, проникновением пальцами…              — Боюсь, я не готов это обсуждать, — раздражённо. — Зачем вообще нужны эти вопросы?              — Я спрашиваю вас не для собственного развлечения, — отвечает д-р Рейнольдс столь же раздражённо. — Это стандартизированная оценка. Вы — омега, м-р Грэм, а это значит, что любая сексуальная активность имеет последствия для здоровья — потенциально серьёзные. И, судя по тому, что вы мне рассказываете, вы сейчас находитесь в руках взрослого альфы, у которого было несколько партнёров-омег, помимо вас, и теперь он использует вас для случайного секса как в период эструса, так и в период проэструса вашего течки.              Когда это описывают таким образом, это звучит, несомненно, отвратительно, и Уилл тут же чувствует, как в нём закипает раздражение.              — Он меня не использует.              — Но вы же не прокушены, верно? — говорит д-р Рейнольдс тоном, подсчитывающим очки. — Однако, оставаясь с ним на протяжении нескольких течек, вы делаете себя уязвимыми для эмоциональной связи. Одно без другого может быть крайне проблематично.              — Послушайте, можно мне, пожалуйста, рецепт?              Д-р Рейнольдс снова вздыхает, а затем пристально смотрит на Уилла поверх своих очков; Уилл понимает, что этот жест он сам часто проделывает, и тут же решает прекратить это делать.              — Пожалуйста, запомните то, что я вам сказала, альфы могут быть очень проблемными, и при первом же намёке на омегу они полностью теряют над собой контроль. Не сомневаюсь, что этот альфа, с которым вы сейчас встречаетесь, кажется очень милым и внимательным, но в конечном итоге он будет больше руководствоваться своими потребностями, чем вашими. Они ничего не могут с этим поделать: такова их природа.              Хотя д-р Рейнольдс в прошлом никогда не скрывала своего низкого мнения об альфах, эта речь всё же кажется Уиллу несколько непрофессиональной. Не то чтобы он в принципе не согласен с ней в принципе — просто её речь о Ганнибале заставила его занять оборонительную позицию. Неужели все врачи-омеги такие материнские и контролирующие? Он так давно не был у неё, что уже и не помнит, хотя тот факт, что это один из нескольких случаев, когда она вызывала у него раздражение или дискомфорт, говорит о том, что ему, вероятно, стоит поискать другую. Возможно, Аннеке сможет порекомендовать хорошего врача?              — М-р Грэм, вы меня слушаете?              Уилл хочет сказать, что нет, но не может позволить себе быть таким неоправданно грубым.              — Понимаю, — сухо. — Вы думаете, что меня используют? Это не так.              — Я говорю, что вам нужно быть более внимательными к последствиям привязанности к альфе, с которым у вас нет связи. Очевидно, что вы испытываете к нему эмоциональную близость, и вы уже зависите от его заботы о вас во время течки. — Уилл открывает рот, чтобы возразить, но д-р Рейнольдс поднимает руку, призывая к тишине. — Вы уже ясно давали понять, что вам не нравится идея связи, но, к сожалению, вы не можете совмещать всё. Вам нужно серьёзно подумать о том, что лучше для вашего здоровья.              — Всё в порядке, — говорит Уилл, резко вскакивая на ноги. — Я поговорю об этом со своим альфой, мы вместе всё решим.              Затем он закрывает за собой дверь с резким щелчком — и только спустя несколько часов он вспоминает этот разговор и осознает, что на этот раз он назвал Ганнибала своим альфой без всякого смущения или колебания.              \\\              В тот же день Уилл получает сообщение с требованием прийти в кабинет Джека, чтобы, как он предполагает, прочитать ему неизбежную лекцию после едва не погибшего Мэтью Брауна. В свою очередь, тот факт, что у Джека нет другого выбора, кроме как самому прочитать лекцию, не добавляет Уиллу энтузиазма, и, стуча в дверь, он не может подавить то же чувство вины, которое испытывал в детстве, когда его тащили в кабинет директора. Правда, тогда худшее, что могло случиться, — это остаться после уроков или сделать дополнительные домашние задания, а теперь — это Бог знает что. Психиатрическая экспертиза кажется вероятным вариантом, хотя на самом деле чётких ограничений в действиях Джека нет. Он разговаривает по телефону, когда входит Уилл, и раздражённым жестом предлагает ему сесть на один из стульев для посетителей, прежде чем продолжить выкрикивать инструкции в трубку, пока Уилл сидит и ёрзает. Инструкции кажутся гораздо более длинными, чем необходимо, и трудно подавить параноидальное ощущение, что он делает это намеренно, чтобы нагнетать напряжение.              — Молодец, что показался, агент Грэм, — с сарказмом говорит Джек, повесив трубку. — Ты не торопился, да?              — Извини, — сухо. — Я приехал так быстро, как только смог. Что, должен тебе сказать, старый жалкий ублюдок, в час пик, в кратчайшие сроки, на самом деле, было довольно быстро.              Джек слегка взмахнул рукой, явно не впечатлённый оценкой Уиллом того, что возможно, а что нет.              — Я весь день был на совещаниях, заступаясь за тебя, — говорит он без дальнейших предисловий.              — Сейчас многие были бы очень рады твоему увольнению. Очень многие.              Он не уточняет, кто эти люди, хотя это несложно представить — Кейд Пернелл и Скиннер, пожалуй, занимают в списке довольно высокие позиции, хотя, без сомнения, есть и множество других претендентов на место в опросе, которых Уилл за эти годы успел разозлить своей чрезмерной чопорностью, излишней сообразительностью или просто непохожестью на то, каким они его себе представляют. Уилл ловит взгляд Джека и едва заметно вздыхает.              — Да, — мрачно. — Могу себе представить.              Каменное выражение лица Джека слегка смягчается, а затем резко снова становится жёстким, словно он поймал себя на излишнем сочувствии и вспомнил, что официально должен осуждать поступок Уилла. Тем не менее, нет сомнений, что он принимает отеческий тон, который всегда появляется, когда Уилл кажется ему особенно трагичным; и Уилл, заметив это, решает, что стоит воспользоваться этим ещё немного, приняв как можно более грустный и печальный вид.              — Наша официальная версия будет такой: ты подумал, что Мэтью Браун вооружён, — добавляет Джек более мягким голосом. — В возникшей панике ты действовал из самозащиты и выстрелил первым.              — Как это может звучать правдоподобно? — возмущается Уилл, на мгновение забыв о жалости. — Было очевидно, что у него нет пистолета.              — Это не твоя проблема, а? — небрежно. — Либо тебя считают глупым, либо склонным к убийствам.              — Хорошо… отлично.              — Ну, тебе стоило подумать об этом раньше, не так ли? — резко говорит Джек, начиная размахивать ручкой в сторону Уилла, словно это был дуэльный меч. — И, кстати, не за что.              — Да, извини, — тут же снова становясь жалостливым. Он видит своё отражение в рамке за столом Джека: он похож на одну из собак, у которых убирают жевательные игрушки. — Я ценю твои старания.              Джек кивает в знак согласия, а затем демонстрирует одну из своих фирменных гримас пресыщения, словно ему всё это надоело (включая, помимо прочего, перо/дуэльный меч, глупость Уилла, его склонность к убийствам и, вполне возможно, даже самого Уилла). Уилл выжидающе поднимает взгляд, внезапно надеясь, что нотации окажутся гораздо менее обширными, чем он опасался.              — Итак, Мэтью Браун, — добавляет Джек, резко возвращаясь к жизни — явно эта тема ему не надоела. — Что будем делать дальше? Уилл уже открывает рот, чтобы ответить, но Джек ловит его взгляд и еле заметно улыбается. — Кроме того, как застрелим его.              Уилл улыбается в ответ, охваченный внезапным порывом благодарности, от которого ему почти хочется обнять Джека.              — Да, кроме того, как его застрелить. Конечно.              — Очевидно.              — Думаю, мы продолжим поиски. Что ещё мы можем сделать?              — Конечно, мы продолжим поиски, но сначала объясни мне одну вещь. Если Мэтью Браун действительно Скульптор, значит, он ненавидит омег. Как это согласуется с его одержимостью тобой? Как думаешь, это искренне или просто какая-то странная попытка блефа?              — Не уверен, — признаётся Уилл. — Возможно, он просто очень талантливый актёр, но интуиция подсказывает, что он искренен.              — И что же тогда? Как оба утверждения могут быть правдой?              — Довольно легко, — говорит Уилл, вспоминая анализ Ганнибалом Скиннера. — Противоположность ненависти — это, в конце концов, не любовь, а безразличие. Он не был бы первым убийцей, выбравшим жертву определённого типа, находясь в отношениях — или, по крайней мере, желая отношений — с представителем той же группы.              — Истинным.              — Но мы до сих пор точно не знаем, каковы мотивы Скульптора, — добавляет Уилл, наклоняясь вперёд в кресле. — И вот тут-то и начинается самое интересное. Перед тем, как прийти сюда, я решил взглянуть на курсовую работу убитого стажёра. Казалось, это маловероятно, но я решил проверить.              — И?              — И ее последняя работа была посвящена делу Ричарда Блэка.              Джек тихонько присвистнул:              — Ни за что.              — Да, я тоже так ответил. И если помни, официальная версия Ричарда Блэка, когда его поймали, заключалась в том, что убийства на самом деле были связаны с альфами. Убийство омег было задумано как высшая мера возмездия группе, которая высмеивала его и делала из него объект.              — Конечно, помню — именно поэтому он называл себя убийцей Немезиды. Разве ты не говорил, что Немезида — богиня возмездия и мщения в греческой мифологии?              — Верно, — отвечает Уилл, слегка поёжившись. — Враг — это источник неизбежного поражения или краха. Конечно, на самом деле Ричард Блэк был всего лишь жалким одиночкой, который ошибался в половине случаев и случайно убивал бета-версий, но его репутация в местной прессе была куда более зловещей. И не может быть совпадением, что почти все первые жертвы Скульптора были так или иначе связаны с приговором Ричарду Блэку.              — Включая тебя, — мрачно говорит Джек.              — Включая меня.              — И что думаешь? Мэтью Браун прочитал о Ричарде Блэке и вдохновился, или это что-то большее? Я имею в виду, что фамилия очень похожа.              Уилл снова хмурится, а затем замолкает на несколько секунд, молча обдумывая факты в голове, рассматривая их с разных сторон.              — Не могу точно сказать, в чём здесь связь, а может, её и нет вовсе. Но когда я впервые встретил его, он придумал странную метафору о ястребах — то есть обо мне и о нём — которые объединяются, чтобы продемонстрировать превосходство над любым, кто пытается нас одолеть. Не могу не задаться вопросом, не имел ли он в виду альф и не затаил ли на них какую-то обиду.              — Но разве он сам не альфа?              — Да, он альфа, но он ещё и альфа-самец, находящийся на дне. У него работа, которую он явно считает ниже своего статуса, и нет очевидного источника контроля или власти в его повседневной жизни. Он также чувствует себя униженным — было очевидно, что он в ярости от мысли, что я считаю Ганнибала лучше его.              На этот раз замолчал Джек, и между его бровями пролегла мрачная складка сосредоточенности.              — Знаю, я уже спрашивал тебя об этом. Но мне нужно спросить тебя ещё раз. Ты сказал мне, что Ричард Блэк умер в тюрьме, заявляя о своей невиновности. Будь честен со мной, Уилл, есть ли хоть малейшая вероятность, что первоначальная команда схватила не того человека?              Где-то в глубине сознания Уилл чувствует смутный укол страха.              — Нет, — говорит он, изо всех сил стараясь не обращать на это внимания и сосредоточиться на фактах. — Не понимаю, как это возможно. — Джек приподнимает бровь, и Уилл добавляет, скорее для себя, чем для Джека: — Настоящий Немезида никак не может быть здесь, в Балтиморе.              — Уверен?              — Насколько, могу быть, — отвечает Уилл, но на этот раз в его голосе слышится лёгкая нерешительность. — Из всего, что я знаю об этом деле, нет никаких логических оснований предполагать, что настоящий убийца остался на свободе. Насколько можно быть уверенным в каком-либо обвинительном приговоре, настолько же я уверен в этом. — Он делает паузу, а затем виновато пожимает плечами. — Я собирался более внимательно изучить дела Ричарда Блэка; Ганнибал тоже. Но с тех пор столько всего произошло… Возвращение Эндрю, убийство Потрошителя, а теперь ещё и Мэтью Браун.              — Всё в порядке, Уилл. Я понял.              Уилл просто вздыхает и сплетает пальцы вместе, охваченный внезапным тонущим чувством, что Джек на самом деле не понимает, потому что, конечно же, — как он может?              — Официально дело Скульптора началось здесь, в Балтиморе, — вот и всё, что он говорит. — Но чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что на самом деле оно началось гораздо раньше.              И это по крайней мере правда, потому что это ощущается как совсем другое время и место: другой город и штат, другая версия Уилла, который сделал профиль, поймавший Ричарда Блэка… целую другую жизнь назад. «Это действительно так», думает Уилл оцепенело. «Тогда я был другим человеком». После чего призрак Ричарда Блэка, точно так же, как и живое тело Эндрю, преследовал его из Нового Орлеана без жалости и ограничений — и все это время Тёмное Отражение опережало его и ускользало от него, каким-то образом контролируя все вокруг. На мгновение слова Ганнибала в тюрьме эхом отдаются в его голове: «Настоящие призраки — это живые, а не мёртвые. Мы преследуем себя — никогда не забывай этого Уилла. Дрейфуя по остаткам нашей жизни, поглощенным всем бременем и сожалением, от которых мы так и не нашли сил избавиться…»              — Нам нужен точный профиль, — говорит Джек. — Всё могло бы проясниться, если бы мы поняли его мотив.              Уилл несколько раз моргает, заставляя себя отказаться от призраков прошлого, чтобы вернуться к реальности настоящего и работе, которую необходимо выполнить.              — Оставим в стороне омег и альф, — мрачно. — Я уже могу сказать, в чём его главный мотив: ему это нравится.              — Мне-то, наверное, не так уж трудно в это поверить, — устало отвечает Джек. — Но сколько бы я ни работал, я никогда не осознаю этого до конца. Убийство ради денег я понимаю. Или из ревности, или из мести, или чтобы замести следы. Кто убивает просто так, просто чтобы получить удовольствие? — Он пожимает плечами и откидывается на спинку стула. Вопрос явно риторический, не требующий и не ожидающий ответа. — Бог знает, — добавляет Джек со вздохом.              — Как странно, — размышляет Уилл туманно, — как люди всегда склонны обращаться к благосклонной высшей силе, чтобы получить ответ на подобные вопросы, — как будто жестокость и безумие под силу развеять только силам добра. — «Бог знает. Небеса знают… Какое отношение ко всему этому имеет Бог?» Не то чтобы он действительно мог винить Джека, потому что это рефрен, который он слышал время от времени на протяжении всей своей карьеры: одна и та же повторяющаяся цитата, произнесённая тем же усталым тоном о том, что «общество находится во власти убийцы без мотива. Но сколько бы раз она ни была произнесена, он никак не может заставить себя принять ее, потому что всегда есть мотив — просто он не тот, который другие люди могут легко понять.              Тем не менее, нет сомнений, что отсутствие отслеживаемых мотивов затрудняет обнаружение таких людей, и это, в свою очередь, делает их гораздо более пугающими, отдаляя их на шаг дальше от сферы типичного человеческого мышления. Нечто непознаваемое и несоотносимое, что бродит среди человечества, очарованное им, зависящее от него и, возможно, даже немного влюблённое в него, и всё же никогда по-настоящему не являющееся его частью. По сути, абсолютный аутсайдер… отдельный вид.       На столе Джека открыт ноутбук с TattleCrime, и, подняв взгляд, Уилл замечает, что на главной странице красуется информация о последнем убийстве Скульптора, перемежаемая предсказуемым возмущением по поводу того, что Чесапикский Потрошитель всё ещё на свободе. Джек, явно смущённый тем, что его застали за проявлением интереса к мнению Фредди Лаундс, неловко опускает крышку, и Уилл мрачно смотрит на неё, пока не видит только верхнюю половину заголовка, мелькающего перед ним алыми пикселями, извивающимися по экрану, словно жуткий семафор: ПотрошительПотрошительПотрошитель.       Он невольно вздрагивает.              \\\              Воздух снаружи здания прохладный и свежий, и Уилл делает несколько глубоких вдохов, прежде чем поискать в кармане телефон. Разумнее было бы дождаться вечера, чтобы поговорить с Ганнибалом лично, но теперь, когда ему пришла в голову эта идея, он с нетерпением ждёт ответа и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, пока не слышит гудок. Переключение на голосовую почту говорит о том, что у Ганнибала есть пациент, но Уилл всё равно вешает трубку и набирает номер в офисе, надеясь, что тот свободен. Вопреки ожиданиям, администратор сразу же соединяет его, и Уилл не может не быть тронут этим — как будто Ганнибал оставил инструкцию всегда соединять все звонки от Уилла.       Ганнибал отвечает, и его голос звучит слегка официально, что сразу же подтверждает подозрения Уилла, что он не один.              — Извини, — довольно смущённо говорит Уилл. — Кажется, я тебя потревожил?              — Вовсе нет, моя встреча как раз только что закончилась. — Последовала небольшая пауза, и когда он снова заговорил, голос его был довольно приглушённым, словно он перенёс трубку, чтобы обратиться к кому-то другому в комнате. — Прошу прощения, Франклин, но мне нужно ответить на звонок. Увидимся в то же время на следующей неделе.              Откуда-то на заднем плане Уилл слышит мужской голос, отвечающий ему каким-то ворчливым, тявкающим тоном, который снова напоминает ему о том, как реагируют собаки, когда у них отнимают то, что они хотят.              — Естественно, — говорит Ганнибал, и Уилл невольно улыбается, видя тщательно скрываемое раздражение, которое, как он чувствует, никто, кроме него, не заметит. — Извините, Франклин, — добавляет Ганнибал, когда голос начинает лаять ещё громче, — но, боюсь, это невозможно.              — Ты такой лжец, — говорит Уилл. — Ты совсем не сожалеешь.              — Какое исключительно оскорбительное мнение, — отвечает Ганнибал в трубку. — Мне очень неприятно это слышать. Пожалуйста, передайте агенту Грэму, что я намерен разобраться с ним позже. — Уилл начинает ухмыляться про себя, а Ганнибал снова переводит трубку и сообщает визгливому голосу, что тот должен извиниться, чтобы связаться с коллегой из ФБР.              — Так вы намерены разобраться со мной позже, да? — добавляет Уилл, когда становится ясно, что Ганнибал в своём кабинете. — Я думал, ты уже отказался от этой идеи.              — Возможно, я передумал, но у меня ещё остались какие-то принципы. Такая невероятная грубость не может остаться безнаказанной.              — Делай, что можешь, — с новой ухмылкой. — Давай, рискни. В любом случае, я сказал правду.              — Это действительно было неоспоримой правдой. Это также одна из границ моей профессии, потому что я едва ли могу рассказать ему о своих истинных чувствах.              — Нет, не думаю. Хотя мне почему-то кажется странным, что этого достаточно, чтобы тебя остановить.              — Есть ещё один-два таких же, как он, — неторопливо добавляет Ганнибал. — Не все, к моему счастью, но некоторые точно. Как ты думаешь, почему я всегда оставлял тебя последним?              — Я не знаю, д-р Лектер. Почему же?              — Потому что ты был моей наградой за то, что я терпел чужие глупости. Я приберегал тебя напоследок… как особенно изысканный десерт.              — Боже, — отвечает Уилл, изо всех сил сдерживая смех. — Ты хоть представляешь, как странно это звучит?              — Без сомнения, — довольно саркастически говорит. — Конечно, аналогия всё равно не работает, потому что она подразумевает, что остальные — основное блюдо, а они на самом деле не так уж и важны.              — Это провал. Я не хочу быть десертом — слишком пышно и приторно.              — Тогда ты должен быть тем, кем хочешь быть. Это блюдо можно заказать по-французски: все блюда подаются одновременно.              — Я буду курить сигары после ужина.              — Конечно, так и будет, — отвечает Ганнибал, который теперь, кажется, тоже улыбается. — Взрывоопасно, вызывает сильную зависимость и потенциально опасно для здоровья.              — Здорово, ты такой романтичный. Ой, извини — я имел в виду педантичный.              — Вот именно? Процитирую то, что я недавно слышал: «Ты такой лжец, совсем не сожалеешь». — Уилл громко смеётся, а Ганнибал с явной нежностью добавляет: — Конечно, очень забавно, что ты меня оскорбляешь, но, полагаю, это была не единственная причина твоего звонка? Или, возможно, была; в таком случае можешь продолжать. Мне, кажется, странно приятно стоять здесь и выслушивать твои нотации о моих недостатках.              — Их немало.              — О, это ужасно. Какой у вас грязный рот, агент Грэм. Вы этим ртом разъясняете людям их права?              — Да, — отвечает Уилл, снова улыбаясь. — Я тоже разговариваю с Джеком через него. Собственно, поэтому я и позвонил: мы только что долго обсуждали дело Скульптора.              — И каковы были ваши выводы? — спрашивает Ганнибал, и в его голосе отчётливо слышны нотки интриги.              — Не выводы как таковые, скорее теории, а именно возможная связь с Ричардом Блэком. Ты же помнишь, да?              — Конечно: так называемый Немезида.              Уилл кивает в ответ, хотя и знает, что Ганнибал его не видит, а затем продолжает излагать те же общие положения, которые он уже высказывал Джеку.              — Всё это отошло на второй план с появлением Эндрю, — заключает Уилл, — но чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что эти два случая связаны. Пришло время попытаться доказать это так или иначе.              — Интересно. И как ты намерен это сделать?              Уилл делает глубокий вдох.              — Вернуться на Юг. Я хочу вернуться домой и снова увидеть, где всё это началось. Где я начал. Только… только я не хочу делать это один. — Затем он делает ещё один вдох, выжидая удобного момента, готовясь задать вопрос, который не давал ему покоя с тех пор, как он покинул кабинет Джека. — Ганнибал, ты поедешь со мной в Новый Орлеан?