Браслет прядей вокруг кости моя

      Уилл зевает и потягивается, сгибая ноги в воздухе, прежде чем сложить и снова сложить их во все более причудливые углы, пытаясь устроиться поудобнее. Хотя его ремень врезается ему в бедро каждый раз, когда он это делает (раздражает), поэтому в конце концов он просто переворачивается на спину, затем для полной уверенности натягивает куртку через голову, чтобы заблокировать свет. Сама затея глубоко разочаровывает — скорее, как какая-то дьявольски неразрешимая загадка из народной сказки, которую по определению совершенно невозможно решить. Носить воду в решете. Считать песчинки. Устроиться поудобнее в самолёте. Уилл громко вздыхает от несправедливости этого, и рука Ганнибала немедленно появляется сверху, дабы успокаивающе погладить его по плечу, в то время как другая гладит его по коже головы и зарывается пальцами в его волосы.       Небольшая пауза, прежде чем куртка начинает дёргаться.              — Потяни меня за волосы ещё раз, — раздаётся из-под неё голос Уилла. — Давай. Я бросаю тебе вызов.              Ганнибал слегка ухмыляется, а затем на пробу дёргает за волосы как раз в тот момент, когда другой голос вмешивается:              — Добрый день, сэр, не хотите ли кофе? — тон голоса — чрезмерно почтительный и приправленный искусственной весёлостью — сразу выдаёт в нем стюарда, и Уилл снова вздыхает, услышав его, а затем возобновляет попытки высвободиться из руки доктора.              Ганнибал ждёт, пока голова Уилла затихнет, затем ловко набрасывается на неё и наматывает прядь волос на палец. Из-под куртки раздаётся сердитый хрип, стюард бросает взгляд на неё и поднимает брови.              — Спасибо, нет, — спокойно отвечает Ганнибал.              — Холодный напиток?              — На данный момент, нет.              — Без проблем, сэр, — говорит стюард.              Его голос теперь пропитан той фальшивой жизнерадостностью, которая, безусловно, слишком щедра, и Уилл невольно сочувствует ему, ведь ему приходится так долго её поддерживать… серьёзно, это, должно быть, изматывает. Раздаётся весёлый звон посуды, и стюард добавляет:              — Спасибо, сэр. Не желает ли ваш омега выпить?              Уилл чувствует, как под пиджаком начинает краснеть от смущения, когда слишком поздно понимает, что, накинув на Ганнибала свою одежду, тот, должно быть, выглядит талисманом команды омег по всему миру. Старший же явно раздражён покровительственным тоном вопроса, и Уилл слышит его ответ с явным недовольством:              — Он не мой омега. Но даже если бы и был, это не помешало бы ему ответить за себя.              Несмотря на обиду на стюарда за то, что тот низвел его до уровня типичного омеги, Уилл невольно втайне жалеет, что Ганнибал не ответил за них обоих — не в последнюю очередь потому, что теперь ему предстоит крайне унизительное положение: вылезти из-под пиджака (моргая, как пещерный человек) и как можно более достойно объявить, что кофе он не хочет. Затем следует крайне неловкая пауза, в которой Ганнибал безучастно смотрит на стюарда, который начинает ёрзать и краснеть от обиды, в то время как Уилл всё время переводит взгляд с одного на другого, словно на теннисном матче (прежде чем снова спрятаться под пиджаком и оставить их в покое), когда стюард наконец прочищает горло и произносит довольно трагичным тоном:              — Прошу прощения, сэр.              Его улыбка такая же пластиковая и хрупкая, как кофейник, и Уилл внезапно перестаёт раздражаться и вместо этого испытывает сочувствие. В конце концов, можно быть уверенным, что на беднягу недавно наорал другой альфа за то, что тот заговорил с их омегой без разрешения, а сам оказался объектом уникального ледяного презрения Ганнибала (которое, в чём-то, хуже, чем просто крик) за попытку сделать ровно наоборот. Не то чтобы этот комментарий был так уж вырван из контекста, учитывая, что последние полчаса Уилл дремал на сиденье, положив голову Ганнибалу на колени, цепляясь за его руку и фактически изображая из себя святого покровителя (и талисмана команды) всех когда-либо придуманных омег-стереотипов.       Уилл слегка поморщился от того, как это, должно быть, выглядело, затем снова взглянул на недовольное лицо стюарда и решил проявить солидарность с властным альфа-бредом, сказав ему, что передумал и всё-таки хочет кофе. Стюард благодарно кивнул, чувствуя, что его простили, затем разлил кофе, словно вино для причастия, и снова умчался по трапу; возможно, чтобы ответить на вызов с лётной палубы, но, скорее всего, чтобы скрыться от испепеляющего взгляда Ганнибала, который теперь достиг такой силы и интенсивности, что мог бы усмирить глыбу гранита. Уилл сделал последний выпад, а затем заставил себя выпрямиться и ласково подтолкнул Ганнибала под руку.              — Не беспокойся, — кивая вслед удаляющемуся стюарду. — Всё в порядке. Мне всё равно.              — Лучше побеспокойся, — резко отвечает Ганнибал, кто наконец-то перестал смотреть на стюарда и с ужасом смотрит на кофе в самолёте. — Так говорить с тобой —невероятно грубо.              — Наверное, — говорит Уилл, ещё раз толкая соседа. — Но это вряд ли испортит мне день.              Ганнибал издаёт двусмысленный звук (возможно, согласие, возможно, нет), затем снова смотрит на чашку, слегка вздрагивая.              — Ты же не собираешься это пить?              — Да, — с вызовом отвечает. — Кстати, сколько нам ещё до приземления?              — Ещё час. Отдохни, если нужно.              — Всё в порядке, — отвечает Уилл, осторожно отпивая кофе (он действительно отвратительный), и снова ставит его на поднос. — Я подожду, пока мы не доберёмся до отеля.              — Ты уверен?              — Я уверен, — твёрдо говорит Уилл.              На самом деле, он безнадёжно устал, хотя, похоже, уже превзошёл обычную сонливость и достиг уровня раздражительного, беспокойного изнеможения, исключающего полноценный сон. В этом отношении прошлая ночь была ужасной, и он провёл её всю в терзаниях: получится ли из его плана хоть что-то стоящее, и совершает ли он ужасную ошибку, отправляясь в Новый Орлеан, — а также в мыслях о том, что Ганнибал вообще откажется лететь, учитывая, как легко было представить, что Ганнибал откажется лететь туда, куда нельзя лететь первым классом. В ответ на это Ганнибал забронировал целый ряд мест, что Уилл поначалу ворчал, считая нелепой тратой денег, но теперь втайне благодарен за это, ведь это дало возможность прилечь.       Напротив, от других его забот избавиться гораздо сложнее, и глупая стычка со стюардом послужила зловещим напоминанием о том, что отношения между омегами и альфами почти наверняка являются зловещей силой, движимой Скульптором… не говоря уже об убийце Немезиды, Ричарде Блэке. При этой мысли он начинает тревожно кусать нижнюю губу, и Ганнибал протягивает руку, чтобы остановить его.              — Всё хорошо, Уилл, — говорит он. — Я сейчас подойду.              — Знаю, — мрачно. — Отчасти это меня и беспокоит.              — Как так?              Уилл хмурится сильнее, а затем наконец поворачивается и смотрит прямо на Ганнибала.              — Я хочу, чтобы ты был осторожен, — в его голосе слышится настойчивость, которой раньше не было. — Я серьёзно — никакого неоправданного риска. Никуда не ходи один после наступления темноты.              — Ты думаешь, здесь тоже есть угроза? — спрашивает Ганнибал с присущим ему спокойствием.              — Не знаю, — признаётся Уилл. — Возможно, и нет. Но после всего, что случилось, было бы глупо принимать это как должное.              Он мельком вспоминает лицо Мэтью Брауна — оскаленные зубы и безумные желтоватые глаза, — затем протягивает руку и кладёт ее на руку Ганнибала в небрежном жесте собственничества.              — Просто будь осторожен, — мрачно. — Ты можешь быть со мной, но и я буду с тобой.              \\\              Отель находится достаточно далеко от центра города, чтобы считаться тихим, и в то же время достаточно близко, чтобы быть удобным. Он построен из множества лакированных палисандровых досок и мягкого кремового известняка, который так похож на нугу, что Уиллу хочется вонзить в него зубы. Воздух гораздо теплее и ароматнее, чем дома, и приправлен разнообразными ароматами, которые поначалу кажутся незнакомыми, но постепенно врезаются в его память, как своего рода ментальное попурри: резкий запах жасмина и жгучий запах трамвайного дизельного топлива, пикантный привкус жареной курицы и землистый солоноватый привкус коры сладких оливковых деревьев. На самом деле, если он закроет глаза, волна узнавания будет подобна уютному ностальгическому одеялу, наброшенному на его плечи, которое напомнит ему о детстве, солнце и более чистом, простом времени, когда жизнь была намного проще, а лето, казалось, никогда не кончалось.       Конечно, это всего лишь иллюзия, но она настолько утешительна, что ему не хочется её снова разрушать, слишком рано открыв глаза и вернувшись во взрослый мир опасностей, раздоров и Скульпторов. Хотя, по общему признанию, всё это уныние не играет никакой роли в его нынешнем окружении. Скорее, само это умиротворение напоминает ему о том, насколько всё изменилось; не в последнюю очередь потому, что, будь он здесь один, он бы рисковал в дешёвом мотеле, где вытирают ноги на выходе, а теперь он стоит перед роскошным зданием в колониальном стиле, где униформа коридорных стоит дороже, чем его багаж, который они сейчас пытаются забрать.       Ганнибал, кто изначально забронировал отель и (конечно же) совершенно невозмутим, даёт таксисту чаевые и идёт в фойе, в то время как Уилл идёт следом и старается не слишком явно размышлять о том, насколько неряшливо, по его мнению, выглядит его ансамбль из клетки, джинсов и собачьей шерсти по сравнению со всеми остальными. Хотя, с другой стороны, риск того, что его здесь разоблачат как омегу, невелик… скорее, мрачно поправляет Уилл, его скорее примут за проститутку, которую Ганнибал подобрал по дороге из аэропорта. В отличие от этого, другие омеги легко узнаваемы по тому, насколько они невероятно лоснящиеся и ухоженные, и по тому, как они парят под руку со своими альфами в маленьких благоухающих миазмах долларовых купюр и хорошего воспитания. На самом деле, думает Уилл, это то, что обычно представляет себе большинство людей, когда слышат слово «омега»: благоухающие, слегка эфирные на вид существа, длинные, длинноногие и бледнокожие, как единороги, с завитками блестящих волос и в одежде, которая, кажется, никогда не мнётся.       Ганнибал отворачивается от стола и оглядывает фойе, чтобы увидеть, куда делся Уилл. Уилл подходит к нему сзади и печально склоняет голову на плечо: охваченный новым приступом усталости, он всё ещё высматривает каких-нибудь омег-соперниц, с которыми, возможно, придётся сражаться (и слегка истерично гадая, не спросит ли администратор Ганнибала, не хочет ли он кофе для мальчика, приехавшего к сэру). В связи с этим он про себя решает, что Ганнибала так же легко опознать как альфу, как дорогих, похожих на фей, существ — как омег: такой же высокий, широкоплечий и внушительный, как и предполагают стереотипы, но с примесью спокойной властности, которой, похоже, мало кто обладает. Ганнибал, словно почувствовав это восхищение, останавливается, заполняя регистр, и обхватывает ладошкой затылок Уилла.              — Устал?              — Нет.              — Тогда почему ты вдруг рухнул? — с нежностью спрашивает Ганнибал. — Будто у тебя сели батарейки.              — Всё в порядке, — слегка прищурившись, когда один из омег проходит мимо и бросает взгляд в сторону Ганнибала. — Просто надоело так долго сидеть.              В этот момент администратор вежливо вмешивается в разговор, рассказывая о газетах, услугах парковщика и звонках-будильниках, а это значит, что Ганнибалу приходится отпустить шею Уилла, чтобы достать свою кредитную карту и расписаться на разных пунктирных линиях своим типичным жестом.              — У тебя ведь нет южного акцента, — добавляет он, возвращая бланки, и это сразу же заставляет Уилла улыбнуться, потому что очевидно, что он с трудом расшифровывал речь секретаря и не хочет в этом признаваться. — Говоришь так, будто всю жизнь прожил на севере. Я думал, ты вырос здесь?              — Наверное, я его потерял.              — Но он у тебя был?              — Немного, — отвечает Уилл. — Он никогда не был особенно сильным. К тому же, когда я был младше, мы много переезжали.              Сейчас он снова ненадолго закрывает глаза, вспоминая душное лето на верфях: как он валялся в потёртых джинсах и солнцезащитном креме, бормоча что-то на керженском французском или крича отцу «где ты». Не то чтобы «потерял» — подходящее слово, потому что оно подразумевает случайную разлуку, а не трудный процесс многих лет сознательного сглаживания этого. Переезд на север стал последним гвоздём в гроб его округлых гласных и резких согласных, хотя он и пытался избавиться от них задолго до этого — в основном из-за реакции, которую они вызвали у Эндрю. «Ты кажешься таким провинциалом», — заявил он при их первой встрече, — «это действительно мило». Позже Уилл подслушал, как он разговаривает по телефону с одним из своих богатых друзей-альфа с Манхэттена, снисходительно, но самодовольно собственнически, словно описывал нового питомца: «Он говорит так, будто только что вылез из болота. Это самая милая вещь, которую вы когда-либо слышали в своей жизни». Хотя акцент Уилла к тому времени уже значительно смягчился, он тут же удвоил усилия, чтобы от него избавиться.       Внезапно он толкает Ганнибала лбом и говорит:              — Тебе нравится, как я говорю?              Ганнибал выглядит слегка удивлённым.              — Звучит отлично, — отвечает он после паузы. — Честно говоря, меня больше интересует то, что ты говоришь, а не как.              Уилл слегка улыбается, затем немного переносит вес на Ганнибала и ещё раз украдкой оглядывает фойе, стараясь не слишком откровенно презрительно усмехнуться, глядя, как другие омеги почтительно хлопочут рядом со своими альфами, словно принимают их за королевскую особу. Эндрю радовался каждой возможности выставить его напоказ, но Уиллу каким-то образом всегда удавалось этого избегать, и видеть его так близко после всего этого времени — это нечто сюрреалистичное.       Тем не менее — и несмотря на их наиболее нелепые элементы — трудно отрицать, что он начинает чувствовать некоторое замешательство из-за столь вопиющего поведения людей, которые не просто обеспечены, а богаты. Учитывая, что он неоднократно стоял там со своим хрупким телосложением 5 футов 11 дюймов и сверлил взглядом преступников всех возможных толков порочности и разврата, тот факт, что он подавлен богатыми светскими львицами, довольно нелеп, и ирония этого не ускользает от него. Тем не менее, невозможно избежать того факта, что он чувствует себя отчётливо не на своей земле. С недоверием он теперь вспоминает тип отелей, в которых он обычно останавливался, с их потрёпанными пластиковыми стойками регистрации и постоянным запахом несвежего кофе и влажной резины, и насколько разителен контраст с этим, что это могло быть творением рук совершенно другого вида. Сама комната также внушает благоговение… если вообще можно считать комнатой правильное слово для того, что больше похоже на настоящую квартиру с отдельной спальней, гостиной и даже кухней открытой планировки.              — Здорово, — говорит Уилл, который предпочёл бы что-нибудь попроще, но не хочет показаться неблагодарным. — Спасибо, что всё организовал.              — Думаю, подойдёт, — отвечает Ганнибал, с явным недовольством осматривая запасы кухонной утвари. — Это был лучший набор, который можно было найти за столь короткий срок.              — Да, извини за это.              — Почему? Это была не твоя вина.              — Наверное, мне стоило лучше всё спланировать, — начиная рыться в портфеле в поисках ноутбука. — Возможно, я просто спустился сюда импульсивно.              — Может быть, так оно и было. Но это не значит, что это неправильно.              Уилл издает невнятный мычащий звук в знак согласия, а затем нетерпеливо барабанит пальцами, ожидая подключения к Wi-Fi.              — У тебя была интуиция, — добавляет Ганнибал. — И ты ей последовал… хотя сейчас в этом нет необходимости. — Уилл пожимает плечами, но не отвечает. — Ты же не работаешь?              — Мне нужно арендовать машину.              — Оставь это на утро. Или попроси администратора сделать это.              — Я бы хотел просто всё уладить, — упрямо говорит Уилл. — Многое нужно устроить.              — Начиная с чего?              — Начнём с дочери Ричарда Блэка, — отвечает Уилл, пытаясь подавить лёгкую дрожь предчувствия, которая, кажется, всегда возникает при этой мысли. — Мне удалось её найти, и она согласилась поговорить со мной.              — О да, — с интересом говорит Ганнибал. — Я помню, ты говорил, что хочешь найти его семью. Думаешь, она может пролить свет на мотивы своего отца              — Честно? Понятия не имею. Но я уже давно подозревал, что Скульптор может быть знаком с Ричардом Блэком или, по крайней мере, находился под его влиянием. Его дочь, возможно, знает кого-то, кто подходит под это описание. — Он замолкает, затем вздыхает, на мгновение ошеломлённый масштабом предстоящей задачи. — Мне же нужно с чего-то начать, верно?              — Да, пожалуй, так и есть, — задумчиво. — Где-то буквально находиться здесь. Честно говоря, Уилл, меня это весьма завораживает. Ты, Ричард Блэк, и, возможно, Скульптор тоже — все вылеплены в одном горниле. — После этого заявления следует пауза, и Уилл слегка напрягается; он прекрасно понимает, даже не глядя, что тёмные глаза в данный момент бегают по его лицу. — Будь честен. Какая часть этого путешествия посвящена возвращению к истокам Немезиды, а какая — исследованию твоего собственного?              Уилл криво усмехается, но всё ещё не отрывает взгляда от ноутбука.              — Приятно слышать, что я такой откровенный.              — Вовсе нет: почему бы тебе не покопаться в своём прошлом? Учитывая, насколько ты в последнее время поглощен своим самоощущением, вполне логично, что тебе захочется вернуться… по своим следам. — Ганнибал снова делает паузу, позволяя невысказанному намеку повиснуть в воздухе, и Уилл сразу понимает, что он имеет в виду прошлое в целом (и Эндрю в частности), как шаги, которые проложили путь Уиллу на его пути к первому убийству. — Я просто рад, что ты пригласил меня с собой, — более небрежно, когда становится очевидно, что Уилл не собирается отвечать. — Тебе нужен свидетель, так что я с радостью окажу тебе эту услугу. А если ты сможешь совместить всё с более практичной целью — расследованием деятельности Скульптора — тем лучше. Кстати, полагаю, ты планируешь завтра увидеться с его дочерью. Хочешь, я пойду с тобой?              — Да, — признаётся Уилл. — Но, наверное, лучше мне пойти одному. По телефону она говорила нервно; вдвоём мы, пожалуй, для неё перебор. Но я потом тебе всё расскажу. Мне интересно твоё мнение.              — Могу ли я чем-то помочь, пока тебя нет?              — Вообще-то есть, — говорит Уилл, указывая на большой пакет с документами, прислонённый к его чемодану. — Это тюремные документы Ричарда Блэка.              — Те самые, которые Джеку пришлось так постараться раздобыть, — саркастически отвечает Ганнибал. — Хочешь, чтобы я их прочитал?              — Да. Спасибо.              — Не нужно меня благодарить. Мне действительно интересно — если бы ты не предложил, я бы всё равно спросил.              — А я пока займусь судебными протоколами. Мне нужно встретиться с кем-то из первоначальной команды по делу Блэка, и мне не помешало бы освежить память. — Сняв очки, Уилл довольно громко вздыхает и проводит рукой по волосам. — Это странно. Когда ты в самом центре событий, кажется, что это останется с тобой на всю жизнь, но всегда забываешь, когда на смену приходит что-то новое.              — Понятно. Экономия памяти очень точна; без сомнения, ты обнаружишь, что оригинальная команда ощущается почти так же. — Ганнибал снова делает паузу, а затем добавляет тем же заинтересованным тоном, что и раньше: — Это твои бывшие коллеги?              — Некоторые из них, да.              — А знали ли они, что ты омега, когда ты работал с ними?              — Нет, — сухо. — Поначалу — нет. Но Эндрю быстро это исправил.              — Ах, извини. Должно быть, это было очень обидно.              Уилл кивает, не вдаваясь в подробности, а затем начинает яростно печатать, как будто вымещая на клавишах недовольство воспоминаниями.              — Хочешь, я пойду с тобой, когда ты встретишься с ними? — добавляет более мягким голосом.              — Может быть. Вероятно. Да… думаю, да. Думаю, было бы полезно.              — Тогда я пойду с тобой, — спокойно говорит Ганнибал. — А как насчёт оставшегося времени — есть ли у тебя другие планы? Кого из друзей или родственников ты хочешь навестить?              — Нет, — говорит Уилл.              Несколько секунд он не двигается и не говорит, а затем резко захлопывает крышку ноутбука и встаёт. Ганнибал продолжает молча смотреть, а Уилл демонстративно поворачивается к нему спиной и начинает беспокойно расхаживать по ковру.              — Что случилось, Уилл? — спрашивает Ганнибал тем же спокойным голосом. Уилл пожимает плечами, но не отвечает. — Ты невероятно напряжён.              — Ты так считаешь? — саркастически. — Это твоё медицинское мнение?              — Так и есть. Я бы рекомендовал немедленный покой и расслабление. Я бы также рекомендовал щадящие процедуры, но я знаю… — Ганнибал выжидает несколько секунд и улыбается, — но я знаю, что ты сделаешь то же самое лицо, что и сейчас, и скажешь, что тебе это не нужно.       — Ты прав, — резко отвечает Уилл. — Мне это не нужно.              — Тогда тебе это не нужно. Принудительное смягчение, в конце концов, скорее всего, сводит на нет саму суть.              — То, что я омега, не значит, что смягчение —ответ на все вопросы.              — Нет, — успокаивающе. — Конечно, нет.       Уилл раздраженно вздыхает, затем открывает рот, словно хочет поспорить, но потом делает вид, что передумал, и продолжает беспокойно расхаживать. Ганнибал, в свою очередь, уже привыкший к тому, как Уилл использует гнев, чтобы скрыть страх, решает позволить ему выйти из себя, когда тот будет готов, и устраивается на диване, не говоря ни слова. На самом деле, переменчивое настроение Уилла и его язвительный характер порой делают его невероятно трудолюбивым, но ни то, ни другое не может изменить тот факт, что будь он другом, коллегой или любовником, он почти невыносимо очарователен. Уилл, не замечая этого молчаливого одобрения, еще немного походит, прежде чем, наконец, кажется, выбиться из сил и сам направляется к дивану, чтобы устроиться на полу рядом с коленом Ганнибала.              — С возвращением, милимазис, — говорит Ганнибал. Он наклоняется, чтобы снять очки Уилла, аккуратно складывает их и начинает гладить его волосы. — Всё выяснил?              — Нет, — мрачно. — Не совсем.              — Ты такой неутомимый, Уилл. Иногда мне кажется, что у тебя есть только две скорости: полный газ или полное изнеможение. — Уилл снова вздыхает и наклоняется вперёд, чтобы Ганнибалу было удобнее дотянуться до руки.              — Возможно, ты прав.              — Конечно. Уилл не остановится ни перед чем.              — Боже, — говорит Уилл, хотя уже начинает улыбаться. — Даже не думай начинать с Уилла.              — Или что? — с нежностью спрашивает. — А вдруг Уилл начнёт с меня?              — Я начну с тебя, а затем прикончу тебя.              Ганнибал улыбается, а затем аккуратно расстёгивает несколько верхних пуговиц на рубашке Уилла, чтобы провести ладонью по его шее сзади.              — Понимаю, что возвращение сюда тревожит, — добавляет он уже серьёзнее. — Должно быть, тебя окружают призраки прошлого.              — Да, что-то в этом роде.              — Естественно, да. Тебя преследуют все твои призраки… неудивительно, что ты на взводе. — Ганнибал снова замолкает, а затем проводит пальцем по горлу Уилла. — На самом деле, это был первый раз, когда ты упомянул Эндрю с момента своего прибытия. Мне было интересно, не захочешь ли ты поговорить о нём.              — Не особо. Мне кажется, тут больше нечего сказать.              — Нет, возможно, не знаешь. В конце концов, его смерть имела гораздо большее значение, чем его жизнь, — и мы уже много об этом говорили. — Уилл слегка ёрзает, но не отвечает, поэтому Ганнибал немного подождал, а затем медленно поёрзал, чтобы начать массировать ему плечи. — Полагаю, это должно быть довольно близко к тому месту, где ты впервые с ним встретился?              — Да, — устало. — Всего пара миль. Хотя я с ним не встречался лично; скорее, он увидел меня и подумал: «хочу такого же». — Ганнибал судорожно усиливает хватку в ответ, Уилл тут же вздрагивает и пытается вырваться. — Ой, прекрати, — рявкает он. — Ты делаешь мне больно.              — Прошу прощения, — нежно поглаживая по шее в знак извинения. — Только сама мысль об этом… невыносима.              — Да, расскажи мне об этом, — отвечает Уилл с несвойственной ему злобой. — Когда я впервые его увидел, он сидел за кухонным столом моего отца с договором собственности: подписанным, скреплённым печатью, доставленным. Хотя, конечно, для большинства людей это не так уж и важно. Такое случается каждый день; вероятно, это происходит и прямо сейчас.              — Я знаю, Уилл. Но с тобой этого больше не случится — никогда.              — Потому что этого хотят альфы, — добавляет Уилл с явным презрением. Он замолкает на несколько секунд, а затем поворачивает голову, чтобы посмотреть прямо на Ганнибала. — Будь честен со мной: ты когда-нибудь мог представить себя на такое?              — Возможно, — без тени смущения говорит Ганнибал. — Полагаю, это будет зависеть от обстоятельств. Зная тебя сейчас, я бы сказал — нет, не могу себе этого представить, потому что принуждать тебя к чему-либо никогда не принесёт такого же удовлетворения, как убедить тебя хотеть этого на твоих условиях. Но если бы я встретил тебя тогда… ну, кто может сказать, что меня не охватило бы такое же желание обладать, как и его?              — Ага, я так и понял, — выгибаясь, как кот, под пальцами Ганнибала. — По крайней мере, ты честен, полагаю. Но, Боже мой, какой образ: появиться в доме моего отца и увидеть, как ты смотришь на меня через кухонный стол.              — Я бы вряд ли стал на тебя так злобно смотреть. Я бы приложил немало усилий, чтобы выглядеть как можно более милым.              Уилл коротко усмехается, а затем запрокидывает голову назад, на колено Ганнибала.              —Милым?              — Естественно, я бы попыталась переубедить тебя.              Уилл снова рассмеялся, а Ганнибал улыбнулся ему сверху вниз необычайно доброжелательно, а затем нежно откинул волосы со лба.              — Полагаю, этого нельзя сказать об Эндрю. Несомненно, в ту первую встречу он приложил больше усилий, чтобы очаровать твоего отца, чем тебя?              — Да, почти. Почему бы и нет? Мой отец был тем, кто мог дать ему то, чего он хотел.              — А что бы произошло, если бы ты возразил?              — Отец знал, что я не буду возражать, — с явной горечью. — Даже если бы он сказал, что хочет, что бы я это сделал. Трудно объяснить, но тогда я был совсем другим. Конечно, я был моложе, но я был таким… пассивным, наверное. Как и большинство омег. Нас практически с рождения приучают верить, что у нас нет другого выбора.              — Любимый, — тихо говорит Ганнибал. Он на мгновение отрывается от массажа и проводит большим пальцем по скуле Уилла.              — Да, ну что ж, так оно и есть.              — И как быстро всё развивалось дальше?              — Невероятно быстро. Эндрю с самого начала проявил смекалку в отношении денег.              — Он предложил большую сумму?              — Да, это была большая сумма, но он принёс её наличными. Будь у него чек, мой отец, возможно, не сдался бы так быстро. Как только он увидел огромную пачку купюр в портфеле, игра была окончена.              — Контракт был подписан в тот же день?              — Контракт был подписан, но окончательное соглашение было оформлено лишь через несколько недель. Сначала Эндрю провёл со мной несколько личных встреч.              — А как насчёт права на заключение договора? Он пытался тебя осмотреть?              — Да, но я ему не позволил, — отвечает Уилл с присущей ему яростью. — Я заставил его вызвать врача.              Ганнибал одобрительно кивает, а затем собственнически крепче сжимает плечи Уилла.              — Какая жалость, что он мёртв, — говорит он легкомысленно. — Ты лишил меня этого удовольствия — я бы предпочёл убить его сам.              Уилл смеётся, хотя и знает, что это не так уж и смешно, и протягивает руки за голову, чтобы Ганнибал мог их взять. Следует небольшая пауза, во время которой они смотрят друг на друга, и когда Уилл снова заговаривает, голос становится таким тихим, что Ганнибалу приходится наклониться, чтобы расслышать.              — Хотел бы я, чтобы это был ты, а не он, — тихо. — Правда, очень. — Ганнибал нежно кладёт лицо Уилла на ладонь и шепчет его имя, а тот резко прочищает горло, явно смущённый этим проявлением эмоций и желая снова смягчить тон. — В том числе потому, что было бы забавно наблюдать, как ты втираешь чушь моему отцу и притворяешься «милым».              — Вот как? — спрашивает Ганнибал, снова начиная массировать плечи. — Не будь таким уж торжествующим, дорогой; твой план мог дать обратный эффект. В конце концов, будь я на его месте, ты бы не смог направить меня к другому врачу, не так ли? Я мог бы настоять на том, чтобы сам тебя осмотрел.              Уилл запрокидывает голову назад, опираясь на колено Ганнибала, и ухмыляется ему.              — Хм, да. Держу пари, ты бы так и сделал.              — Это привилегия альфы, — отвечает Ганнибал, ловко расстёгивая ещё одну пуговицу на рубашке Уилла. — В конце концов, мы платим за вас так много денег. Обычай диктует, что мы можем заранее определить, за что платим.              — Ты просто не можешь себя контролировать, да? — говорит Уилл, чьё дыхание учащается. — Ни один альф не может.              — Конечно, нет. Потому я бы отказался подписывать, пока не смогу осмотреть твоё прекрасное омежье тело. Не потому, что это что-то меняет, понимаешь — как и Эндрю, я был бы полон решимости заполучить тебя в любом случае. Но ты бы об этом не узнал, так что осмотр был бы прекрасным поводом прикоснуться к тебе ещё до того, как ты официально стала моим.              — Ты бесстыжий, не правда ли?              — В самом деле — я совершенно бесстыден.              Уилл снова смеётся, затем устраивается у ног Ганнибала и слегка толкает его ногой.              — Ну, давай. Как бы ты поступил?              — Ну…? — задумчиво отвечает Ганнибал. —Большинство омег не хотят, чтобы их осматривали в присутствии родственников, поэтому, полагаю, для начала послали бы за кем-то извне. Скорее всего, за кем-то из соседей; за каким-нибудь нейтральным, доброжелательным… Бета, например. Думаю, они бы очень обрадовались, ведь беты неизменно романтизируют омег, увлекающихся своими альфа-ухажёрами.              — Вообще-то у меня был точно такой сосед.              — Конечно, я бы умудрился избавиться от них сразу же, как только они появились, — добавляет Ганнибал с ноткой самодовольства. — И, знаешь, мне бы это удалось, потому что я умею быть невероятно убедительным, когда захочу. Потом я бы взял тебя за руку и повёл в гостиную, закрыв за собой дверь, чтобы мы остались наедине.              — И ты всё ещё ласков? — невинно. — Или напряжение тебя утомило? Может, тебе нужно немного полежать, чтобы прийти в себя.              — Вовсе нет. Наоборот, я был бы невероятно рад, если бы ты был в моём полном распоряжении. Хотя, думаю, поначалу я бы просто сидел на диване, как сейчас, и какое-то время просто наблюдал за тобой. Ты, в конце концов, очень выразителен: мне всегда нравилось на тебя смотреть. И вот ты здесь, в твоей естественной среде обитания. Я словно натуралист, наблюдающий за чем-то очень редким и настороженным и пытающийся завоевать его доверие… за маленьким диким существом. Хотя, конечно, это не может длиться вечно, ведь у меня есть работа, которую нужно выполнять, не так ли?              — Да, — говорит Уилл, опуская голову и притворяясь, что кусает старшего за предплечье. — Твоя совершенно бесполезная работа, идиот. Ты что, забыл, что всё равно меня купишь?              — Хотя как именно осматривают омегу? — размышляет доктор, наклоняясь и прижимаясь щекой к макушке. — Раньше мне не было так интересно этим заниматься. Не мог бы ты мне что-нибудь посоветовать?              Уилл рассмеялся, повернул шею так, чтобы ткнуться лбом в челюсть Ганнибала, а затем нашел его губы для быстрого поцелуя.              — Да. Но я тебе не расскажу.              — Какой ты невероятно бессердечный, — с усмешкой отвечает Ганнибал. — Куда делась вся твоя пресловутая эмпатия? Омеги должны жалеть своих бездумно пленённых альф. Вы должны жалеть нас, когда мы из-за вас теряем голову.              — Не этот омега: хоть реку мне наплачь.              — Да, конечно, — с нежностью. — Тогда мне придётся импровизировать, м? Думаю, я бы начал с проверки твоей шеи. — Он медленно проводит ладонью по тыльной стороне ладони; прикосновение теплое и твердое, и Уилл слегка вздрагивает. — Да, очень хорошо, — Ганнибал говорит одобрительно. — Никаких укусов и царапин, так что я могу быть уверен, что другой альфа-самец не трогал тебя. Или, по крайней мере, не здесь — мне нужно осмотреть тебя целиком, чтобы убедиться. На самом деле, я бы также хотел убедиться в твоём послушании, так что это будет прекрасная возможность проверить и то, и другое одновременно. — Он снова делает паузу, затем продолжает поглаживать шею Уилла ещё несколько секунд, а затем спокойно добавляет, словно между делом: — Раздевайся.              — Ты так представляешь себе, как быть милым? — спрашивает Уилл. Он высвобождается, затем поворачивается к Ганнибалу, и его губы кривятся в улыбке. — Не собираешься попросить меня по-хорошему?              Ганнибал улыбается, откидывается на спинку дивана и складывает пальцы домиком перед лицом, не отрывая взгляда от Уилла.              — Я так понимаю, это «нет»?       Улыбка Ганнибала становится чуть шире.              — Дорогой Уилл, — говорит он. — Я жду. Пожалуйста, не заставляй меня повторяться.              — Или что?              — Иначе, — отвечает Ганнибал.              Уилл снова ухмыляется и в знак протеста слегка закатывает глаза, хотя все еще тянется рукой, чтобы начать расстёгивать его рубашку.              — Вот и всё, — ласково. — Молодец. Опусти воротник и покажи мне грудь. Видишь? Не так уж сложно подчиниться хоть раз, правда? Теперь остальное: расстегни его, но делай это медленно. Очень хорошо, Уилл. Не своди с меня глаз. А теперь опусти рубашку, до плеч.              Это продолжается некоторое время, Ганнибал с нарастающим удовольствием отрабатывает точный момент и расположение каждого предмета одежды, пока Уилл не предстаёт перед ним совершенно голым и слегка дрожащим от очевидного хаоса беспомощного, безнадёжного возбуждения. Он всё ещё выглядит довольно бледным, решает Ганнибал: таким же стройным, гибким и одержимым демонами, как святой Эль Греко, у которого недавняя серия бессонных ночей размазала тени вокруг его больших глаз и сделала сияющую кожу ещё бледнее обычного. В связи с этим на его руках и торсе также отчётливо видна роскошная палитра тонких белых шрамов, хотя они кажутся скорее украшениями, чем изъянами; пятнами, которые были бы печальны или некрасивы на любом другом, но приобретают определённый шарм, имея счастье извиваться по телу Уилла.       Словно кракелюр на особенно впечатляющем портрете, думает Ганнибал, или, возможно, патина на камне: свидетельство и свидетельство о жизни, полной стойкости. В свою очередь, несколько синяков на его бёдрах и шее (бледно-фиолетовые, как фиалки, нанесённые Ганнибалом) выделяются ярким румянцем, который делает его обманчиво хрупким и, если возможно, ещё более привлекательным. На самом деле, решает Ганнибал, его мальчик просто великолепен: такой же скульптурный, вытянутый и с изящной гибкостью конечностей в маслянистом свете лампы, как любимая модель Рафаэля или Микеланджело.              — Иди сюда, mylimasis, — говорит он теперь более мягким голосом.              Он обнимает Уилла за талию, поглаживая большими пальцами нежные впадинки между тазовыми костями, а затем поднимается и ласкает его шею. Уилл издаёт тихое мурлыкание, наклоняясь к нему, и Ганнибал с удовольствием отмечает быстрый здоровый пульсирующий пульс в сонной артерии и восхитительную шершавость щетины Уилла, столь непохожую на бархатистую мягкость его волос.              — Посмотри на себя, — одобрительно. — Ты совсем не смущаешься.              — Нет, — отвечает Уилл, который явно жаждет большего внимания и теперь занят тем, что пытается забраться на колени Ганнибалу.              — Ты бы тогда тоже был таким, не так ли? — говорит Ганнибал, снова хватая Уилла за талию, чтобы тот не двигался. — Если бы я пытался купить тебя много лет назад, тебе бы было стыдно.              На несколько секунд он закрывает глаза, явно наслаждаясь увиденным.              — Конечно, ты бы так и поступил, — наконец добавляет он. — Ты не понимал, насколько ты прекрасен. Ты бы пылал от обиды и унижения и пытался бы увильнуть как можно дольше. Возможно, ты бы сказал мне, что не хочешь этого делать. — Говоря это, он медленно проводит руками по бёдрам Уилла, наслаждаясь тем, как тот дрожит. — Всё сопротивление, конечно, было бы напрасным, — мягко добавляет Ганнибал, опуская голову, чтобы поцеловать кончик бедра Уилла. — Потому что тогда ты бы не понял, насколько терпеливо я готов ждать. А сейчас у нас возникнет интересная ситуация, потому что, как бы я ни пытался это скрыть, ты всё равно увидишь моё восхищение тобой. Ты такой проницательный, что сразу заметишь. И тебе бы это понравилось, правда? Тебя бы это взволновало: ты так жаждешь признания и признания. Так что, даже если бы ты смотрел на меня свирепо, я бы знал, что очаровательный румянец на твоих скулах — это уже не только от смущения, но и от первых проблесков желания.              — Хммм, да, — говорит Уилл, наслаждаясь тем, как он начинает чувствовать себя растерянным от пьянящего, восторженного желания всего этого. Это почти как кайф: глаза зажмурены, дыхание прерывистое и неистовое, всё его тело — калейдоскоп звуков и движений, и он безумно погружён в ощущения, подозревая, что, возможно, это слишком, — но осознавая, что этого совершенно недостаточно.              — Итак, теперь наступает следующая часть моего исследования, — добавляет Ганнибал тем же ритмичным голосом. — Альфа, покупая омегу, рассчитывает стать первым любовником в их жизни. Таким образом, мы можем обработать вас, как захотим. Конечно, мне придётся проверить наличие сексуального опыта; было бы безответственно с моей стороны не делать этого. Что думаешь, Уилл? Ты бы мне это позволил?              — О чёрт, да… Я бы тебе позволил.              — Тогда повернись ко мне, — говорит Ганнибал, снова нежно беря Уилла за талию, чтобы отвести его в сторону. — Вот так. Теперь наклонись в бёдрах и раздвинь ноги. Молодец. Ты такой послушный, правда?              Уилл прикусывает губу, а затем тихонько стонет, когда чувствует, как широкий большой палец начинает массировать его; он беспомощно возбуждён, хотя и немного смущён, тем, как чувствует, как блестящая дорожка смазки начинает скользить по его бедру.              — Идеально, — бормочет Ганнибал, аккуратно просовывая свои ноги между ног Уилла, чтобы тот не мог их сдвинуть. — Очень мило и чувственно. Знаешь, мне бы, наверное, хотелось сфотографировать тебя именно так: на память о том событии, чтобы потом смаковать его на свидании.              — Боже, ты бы этого не сделал.              — Но я бы сделал это, любимый. Что, по-твоему, унизит тебя больше всего? То, что я сфотографирую тебя с широко раздвинутыми ногами? Или то, что ты будешь столь мокрым и возбуждённым, пока я это делаю?              — И то, и другое, — довольно яростно говорит. — Ох, чёрт. Можешь делать это, если хочешь — серьёзно. Мне всё равно.              — Я знаю, что ты меня не любишь, — мурлычет Ганнибал. — Тебе нравится эта идея, не так ли? Тебе нравится, что я так сильно тебя хочу, что не могу этого скрыть; ты думаешь, это даёт тебе власть надо мной. Хотя, конечно, — добавляет он, начиная поглаживать бедро, — тогда ты бы не был таким дерзким. Ты бы начал беспокоиться, потому что знал, что мой осмотр затянулся гораздо дольше, чем следовало бы. Я бы почувствовал твоё беспокойство, и мои альфа-инстинкты взяли бы верх — я бы начал нежно ласкать тебя, даже не осознавая этого. Я бы положил руку тебе на поясницу, наверное. Отчасти чтобы успокоить, но также, признаюсь, потому что мне нужен был повод проверить, такая ли твоя кожа бархатистая, как кажется. Потом я бы очень нежно пробормотал твоё имя, лаская тебя. Моя ладонь, наверное, была бы довольно прохладной, и ты бы дрожал. Пожалуйста, постарайся расслабиться, Уилл, сказал бы я; но, конечно, ты бы не… расслабился, потому что к этому моменту ты бы уже сошёл с ума от предвкушения.              Уилл послушно стонет при этой мысли, раздвигая ноги шире, а затем снова задыхаясь, ощущая, как вниз скользит новый след смазки.              — Ты такой отзывчивый, правда? — бормочет Ганнибал, проводя по нему большим пальцем. — Это просто идеально. Как бы я был рад это увидеть: мы только что познакомились, а мой прекрасный омега-мальчик уже так восприимчив к запаху и прикосновениям своего альфы. — Наклонившись, он ждёт несколько мгновений, а затем царапает зубами бедро Уилла, достаточно сильно, чтобы причинить боль. — Хотя, возможно, это и для него небольшое наказание, за то, что он был таким распутным и бесстыдным.              — Не смей, — говорит Уилл, у которого перехватывает дыхание.              — Но как ты мог меня остановить, дорогой? Я гораздо сильнее тебя. В любом случае, ты хочешь, чтобы я тебя купил, помни, поэтому стараешься произвести наилучшее впечатление.              Он начинает сильнее тереть подушечкой большого пальца сфинктер, пока говорит, и Уилл тут же снова стонет, а затем замолкает.              — Цвет прекрасный, — ласково добавляет Ганнибал. — Очень бледно-розовый. Вместе с твоей шеей это подтверждает, что ты никогда ни с кем не был связан, хотя и не доказывает, что внутри тебя никогда не было другого альфы. Чтобы убедиться в этом, мне придётся как следует тебя осмотреть.              — О, Боже, да, сделай это. Поторопись.              — Терпение, — говорит Ганнибал, снова медленно улыбаясь. — И не так. Я хочу, чтобы ты лёг мне на колени.              Без всякого предупреждения он хватает Уилла за талию, поднимает его с пола, переворачивает в воздухе и нежно кладёт лицом вниз на диван, чтобы расположить его тело именно так, как ему нужно. Уилл ахает от неожиданности, но не пытается вырваться, а лишь извивается на коленях Ганнибала, раздвигая ноги ещё шире.              — Вот именно, — бормочет Ганнибал, проводя рукой по позвоночнику Уилла. — Очень хорошо. Будь красивым для своего альфы.              Он ждёт ещё немного, наслаждаясь растущим нетерпением Уилла, затем медленно просовывает руку между его ног, массируя изысканно-дразнящими кругами, прежде чем наконец дать Уиллу желаемое, глубоко проникнув двумя пальцами в его тело. Уилл тихо стонет и полностью каменеет.              — Чувствуешь? — бормочет Ганнибал, искусно исследуя и ощупывая, пока дыхание Уилла не начинает выходить серией прерывистых вздохов. — Всё именно так, как я и предполагал. Они слишком легко входят: это верный признак того, что у тебя были другие любовники до меня. И всё же тебе это так нравится. Разве ты дрожал бы так, как сейчас, если бы это произошло взаправду? Подозреваю, что дрожал бы. Этот прекрасный маленький омега так возбуждается, подумал бы я про себя. Ему нужна моя забота о нём.              — Да, — выдыхает Уилл, отчаянно потираясь бёдрами о твёрдую часть бедра Ганнибала. — Он чувствует, как по его животу, где он весь покрыт предэякуляцией, разливается влага, и осознание этого заставляет его вздрогнуть, а затем снова закричать. Другая рука Ганнибала тут же скользит по его животу, и он издает тихий звук удовлетворения, чувствуя это. — О, Боже, Ганнибал, — выдохнул. — Мне нравится. Мне очень нравится.              — Как прекрасно, Уилл, — говорит Ганнибал мягким, напряжённым голосом. — Я бы сейчас выдал себя, не так ли — так же, как и ты? В конце концов, это ни за что не может быть предметом для проверки; единственная очевидная цель — доставить тебе удовольствие. И столько удовольствия. Ты едва знаешь, как это выдержать, хотя мы едва начали. Я бы уже представлял, что ты почувствуешь, когда я займусь с тобой любовью в первый раз; я бы просто хотел купить тебя и сразу же отвезти домой — обратно, прямо в свою постель. Мне было бы всё равно, что ты не тот невинный, девственный омега, которого мне обещали.              Уилл просто стонет в ответ, а затем упирается ногами в край дивана, чтобы иметь лучший рычаг для прижимания своего паха к паху Ганнибала.              — Знаешь, видеть тебя таким — просто прелесть, — благоговейно добавляет Ганнибал, хватаясь за бедро Уилла, чтобы раздвинуть его ноги шире. — Такой уязвимый и отчаянный. Судя по тому, как ты корчишься и дрожит, ты почти борешься; как что-то хрупкое и хрупкое, борющееся за свою жизнь. Мне пришлось бы держать тебя до последних судорог, не так ли; держать тебя в своих объятиях, пока ты не успокоишься и не затихнешь? И всё же в тебе так много жизни.              — О Боже. Просто… черт, просто дай мне кончить.              — Терпение, любимый. Не раньше, чем я окажусь внутри тебя. Ммм, вот и всё. Хороший мальчик. Мне нравится смотреть, как ты наслаждаешься. Ты такой потрясающий. Но эти прекрасные звуки, которые ты издаёшь, могут быть звуками страдания в той же степени, что и желания. — Поднявшись, он нежно прижимает руку ко рту Уилла. — Мне пришлось бы тебя заставить замолчать, не так ли? Иначе кто-нибудь мог бы подслушать и прийти проверить. В конце концов, ты стоишь много тысяч долларов. Я должен сидеть здесь и любоваться тобой с почтительного расстояния: смотреть, но не трогать. Что бы сказал твой сопровождающий, если бы вошёл и обнаружил тебя на моём колене с моими пальцами внутри?              Уилл кусает Ганнибала за руку, а затем умудряется выдохнуть довольно злобно:              — На тебя подадут в суд.              — Да, — мурлычет Ганнибал. — И, возможно, за огромную сумму, но мне всё равно. Было бы гораздо лучше просто увидеть тебя таким и изучить твоё тело. К тому же, сколько бы Эндрю за тебя ни заплатил, я бы заплатил вдвое. Втрое. Если бы пришлось, заплатил бы в двадцать раз больше.              Говоря это, он замедляет движение руки, затем дразняще поглаживает Уилла большим пальцем и замирает.              — Ради всего святого, — шипит с явным раздражением. — Что ты делаешь? Не надо. Просто… ах, мне это нужно.              — Не волнуйся, любимый, я точно знаю, что тебе нужно. И ты знаешь, что можешь доверить мне заботу о тебе.              Уилл снова стонет, ещё громче, затем напрягается на несколько секунд, а затем резко переворачивается и поднимается, чтобы сесть Ганнибалу на колено. Тот хватает его за талию, чтобы удержать равновесие, а Уилл снова тихо стонет и делает несколько тяжёлых вдохов, пытаясь взять себя в руки. Ганнибал, чувствуя, каких усилий это стоит, блаженно улыбается, и Уилл, увидев это, хрипло смеётся.              — Боже, какой ты авторитетный, — наконец выдавливает он из себя. Наклонившись, он прижимает их лбы друг к другу, а затем слегка толкает Ганнибала. — Даже для альфы ты невыносим. В любом случае, ты кое-что забыл.              — О, да? Что я забыл?              — Ты забыл, что я тоже буду тебя проверять.              — Правда? — спрашивает Ганнибал, начиная гладить руками позвоночник. — Как предприимчиво с твоей стороны.              — Я бы хотел проверить, на что ты способен, — отвечает Уилл. Он снова прерывисто вздыхает и начинает грубо стаскивать с Ганнибала рубашку, быстро действуя неуклюже и совершенно не обращая внимания на звон, с которым некоторые пуговицы падают на пол. — Я бы хотел, чтобы ты доказал, что умеешь меня как следует трахать. Насколько я знаю, ты всего лишь какой-то богатый, бесполезный альфа, который не будет знать, что делать с омегой, если бы одна у него появилась.              На несколько секунд он отпускает рубашку, а затем болезненно поворачивает шею, чтобы добраться до рта Ганнибала, и жадно хватает его, словно от этого зависит его жизнь, царапая обеими руками его шею и плечи.              — Ох, чёрт, посмотри, — добавляет он, отстраняясь. — Ты такой твёрдый. Ты отчаянно этого хочешь, да? Держу пари, ты не протянешь и пяти минут.              — Думаешь? — отвечает Ганнибал, снова улыбаясь. — В таком случае тебе просто придётся испытать меня и убедиться.              Уилл ухмыляется в ответ, а затем начинает дразняще покачивать бёдрами в сторону Ганнибала.              — Знаешь, мой врач пытался меня отговорить меня от тебя, — говорит он, начиная расстёгивать ремень Ганнибала свободной рукой. — Она думает, что ты просто распутный альфа-самец, кто использует меня как зарубку на спинке кровати. Какая ирония, правда? Если бы ты меня купил, ты бы проверил мою историю, но никогда бы не стал описывать свою.              — Конечно, нет, — наклоняясь, чтобы помочь Уиллу снять ремень. — Альфы не склонны рассказывать такие вещи своим омегам. Но можешь спросить, если хочешь. Я к твоим услугам.              — Действительно?              — Правда? Что ты хочешь знать? — Уилл, не ожидавший такой откровенности, приподнимает бровь; Ганнибал снова улыбается и добавляет: — Я разрешаю тебе быть настолько навязчивым, насколько ты хочешь.              — Настолько навязчиво, насколько мне хочется? — повторяет Уилл. На несколько секунд он замолкает, а затем осторожно перестраивается, пока его бёдра не оказываются плотно обхвачены тазовыми костями Ганнибала, и он не может взять его руки в свои. — Ладно, — добавляет он. — Для начала: со сколькими омегами ты спал, не считая меня?              — Четверо, — быстро отвечает Ганнибал.              — Серьёзно? Столько же.              — Столько же.              — Ты ужасен. У большинства альф никогда не было ни одного.              — Да, — отвечает Ганнибал с ноткой самодовольства. — Но я не большинство альф. И, прежде чем ты спросишь, никто из них не был таким запоминающимся, как ты.              — Я не собирался об этом спрашивать, — лжёт Уилл. — Это не система рангов. — Ганнибал тут же снова ухмыляется, но Уилл делает вид, что не замечает этого. — Так… а что насчёт других альф? У тебя когда-нибудь был?..              — Да.              — Правда? — невольно удивлённый. — Когда?              — Когда я был моложе. Гораздо моложе, если честно — мне было лет 18, и я всё ещё жил во Франции. Ему было примерно столько же, сколько тебе сейчас, может, на несколько лет старше.              Уилл поднимает брови, явно пытаясь представить это.              — Тебе понравилось?              — Да, очень, хотя с тех пор я этого больше не повторял.              — Почему нет?              — Я думал, ты, как никто другой, догадаешься, почему. А именно, что большинство альф, как правило, крайне раздражительны, поэтому сложно найти кого-то достаточно привлекательного, чтобы захотеть с ним хоть какой-то близости.              — Хотел бы я быть альфой, чтобы иметь возможность трахнуть тебя вот так, — довольно яростно говорит Уилл. — Я бы сделал это лучше, чем он когда-либо.              Ганнибал тут же начинает улыбаться.              — В этом, — отвечает он, — я нисколько не сомневаюсь.              Уилл ловит взгляд Ганнибала, затем снова замолкает на несколько секунд, издаёт тихий рычащий звук и грубо набрасывается на него, одновременно стягивая с него остатки одежды, а затем прижимая его к дивану, чтобы иметь возможность провести пальцами по каждой части кожи, до которой сможет дотянуться.              — Наверное, мне стоит быть благодарным, что ты не альфа, — добавляет Ганнибал, пытаясь схватить Уилла за руки. — Ты бы, наверное, разбил меня при нашей первой встрече.              — Ложись на спину, — бормочет Уилл, отстраняясь. — Давай, сейчас же. И ради Бога, замолчи.              — Какой ты ужасный тиран, мой дорогой, — безмятежно. — Мне самому придётся обратиться к врачу, чтобы он дал мне такое же предостережение о тебе.              Уилл снова рассмеялся, затем наклонился для ещё одного, более нежного поцелуя, прежде чем откинуть Ганнибала назад, пока тот не лёг, и Уилл не смог забраться на него сверху. Теперь кажется совершенно невозможным, что кто-то из них сможет долго продержаться, поэтому он не спешит: опускается крайне медленно, пока не чувствует, как член Ганнибала вонзается в горячую, скользкую, тугую плоть его тела — вонзается глубоко — настолько толстый, твёрдый и идеальный, что наполняет его так, как он и представить себе не мог, разве что в состоянии течки.              — О, — говорит Уилл почти в шоке. — О да, ты чувствуешь себя так хорошо.              — Как и ты, моя любовь. Ты чувствуешь себя прекрасно.              Уилл стонет в знак согласия, а затем опускается вниз, в то время как Ганнибал поднимается, чтобы отдаться ему серией ритмичных, мощных толчков, которые Уилл действительно чувствует.              — Боже, да, — беспомощно говорит он. — Вот так.              Ганнибал сильнее вращает бёдрами, и на этот раз Уилл издаёт звук, ужасно похожий на вопль.              — Что теперь скажет мой сопровождающий? — добавляет он с лёгкой усмешкой. — Когда они войдут и увидят меня скачущим на члене моего альфы?              — Они тебе ничего не скажут. — Ганнибал поглаживает Уилла по изгибу позвоночника, затем берёт его за талию и медленно толкает его вперёд и назад, пока тот не начинает дрожать и издавать тихие хнычущие звуки. — Как альфа, я возьму всю вину на себя.              — Тогда тебе лучше сделать так, чтобы это стоило наших усилий, не так ли? — говорит Уилл. Он делает последний толчок бёдрами, а затем грациозно опускается вперёд, чтобы прижаться лицом к шее Ганнибала. — Раз уж тебя собираются засудить, а меня заковать в пояс верности на ближайшие несколько лет. — Ганнибал издаёт довольный звук, а Уилл тоже улыбается и начинает посасывать синяк под челюстью, наслаждаясь тем фактом, что все смогут его увидеть, и тем чувством сопричастности, которое это подразумевает. — Я не собираюсь трогать себя, — добавляет он. — И тебе я тоже не позволю; я хочу, чтобы ты довёл меня до оргазма, просто трахнув меня. И если тебе это удастся, я, возможно, подумаю о том, чтобы позволить тебе меня купить.              — А, понятно, — говорит Ганнибал, запрокидывая голову, чтобы дать Уиллу лучший доступ. — Вот так договоримся?              — Ага.              — Тогда я принимаю условия.              Несколько секунд он просто хищно улыбается, а затем обхватывает Уилла за плечи и целует его — нежно и искренне, и так снова и снова, — а затем хватает его за талию и резко поднимает. Уилл, не ожидавший этого, ахает от удивления; затем тут же ахает ещё громче, когда его переворачивают на пол и на спину. Ганнибал тут же наклоняется к нему и повторяет прежнюю хищную улыбку.              — Готов? — тихо.              Уилл стонет от нетерпения вместо ответа, а Ганнибал улыбается шире, хватая ноги Уилла и прижимая их к своей груди.              — Знаешь, я бы хотел, чтобы у тебя был сопровождающий, — добавляет он гораздо более напряжённым голосом, чем прежде. — Я бы хотел, чтобы они увидели тебя потом. Увидели, как ты шатаешься от того, что внутри тебя сжимается узел: растрёпанный, дезориентированный и совершенно потерявшая сознание от удовольствия. Чтобы все увидели тебя такой и поняли, что это я с тобой это сделал. — Наклонившись, он берет Уилла за подбородок и мягко, но уверенно поворачивает его лицо, пока они не смотрят друг на друга. — Однажды я хочу, чтобы ты сделал это для меня, Уилл, — добавляет он. — Ты будешь моим, а потом я выведу тебя на улицу и покажу всем. Пора людям узнать, кому ты на самом деле принадлежишь.              Уилл открывает рот, чтобы ответить, но на этот раз вырывает все слова в сдавленном стоне, когда чувствует, как толстая, тупая головка члена Ганнибала упирается в него.              — Вот именно, любовь моя, — шепчет Ганнибал, беря Уилла за руку. — Ты этого хочешь? Если я дам тебе это, ты кончишь для меня? Ты кончишь, правда? Я знаю, что да, ты всегда так хорошо это принимаешь. Дай мне посмотреть, насколько тебе нужен твой альфа.              — О, Боже, — выдохнул Уилл. — Боже … Ганнибал…              Он запрокидывает голову назад, открывая горло, чтобы Ганнибал мог впиться в него зубами, затем вцепляется ему в плечи и держится, пока Ганнибал погружается в него одним мощным толчком. К этому времени его руки, кажется, ласкают Уилла по всему телу, и тот дрожит, покачивая бёдрами и выгибая спину, гибкий и грациозный в полном экстазе, выдыхая имя Ганнибала.       На самом деле, он уже не может полностью осознать происходящее: не может разделить лихорадочную какофонию в голове и восторженный наплыв желания во всех частях тела. Каждой клеточкой, каждым фибром, каждой каплей разгорячённой крови, когда их влажная кожа соприкасается, и Уилл чувствует, как сжимается вокруг члена Ганнибала, в то время как его собственный становится скользким и тяжёлым на животе. Затем он снова двигает бёдрами и в этот безумный момент понимает, что, хотя никто из них не касался его, он всё равно кончит. О боже, это случится с минуты на минуту, это точно случится — он больше не выдержит. Он чувствует, как зубы впиваются в нежную кожу лопатки, и, чёрт возьми, его действительно кусают; а затем:              — О, — хрипит Уилл, и его голос кажется вот-вот сломается. — Я сейчас… О, Боже, Ганнибал. О, я кончаю, о Боже, я кончаю, я кончаю… Я…              — Уилл, — благоговейно говорит Ганнибал, вздохнув так тихо, что это почти шипение. — Mano meilė. Возлюбленный. Посмотри на себя: ты совершенен.              Уилл снова вскрикивает, и Ганнибал обнимает его за спину, поддерживая, целуя в шею и бормоча похвалы и ободрения, пока Уилл наконец не перестал дрожать и не затих. Слегка откинувшись назад, он накрывает Уилла, не перекладывая на него весь свой вес. Уилл с довольным вздохом уткнулся лицом в шею Ганнибала, тихонько застонав, почувствовав, как тугой узел сжимает его.              — Любимый, — пробормотал Ганнибал, с восторгом поглаживая лицо Уилла. — Тебе понравилось?              Уилл фыркает от смеха, затем поднимает руку и запускает пальцы в волосы Ганнибала.              — Это было блаженство, но также… немного безумия. — Ганнибал в ответ ухмыляется самой отвратительной ухмылкой, а Уилл морщит нос, а затем нежно дергает его за волосы. — И как только мы снова сможем двигаться, нам нужно принять душ. Мы потные, воняем и покрыты спермой.              — Великолепное использование аллитерации, Уилл, — безмятежно. — И немного ямба — какой же ты поэт.              Уилл громко рассмеялся, прежде чем в конце концов снова замолчать; заметно став серьёзнее, он убрал руку с волос Ганнибала, чтобы вместо этого погладить его щеку. Ганнибал смотрит в ответ с довольно напряжённым выражением, и Уилл протянул другую руку, чтобы схватить Ганнибала: переплетая их пальцы вместе, он посмотрел на Ганнибала, смотрящего на него сверху вниз. Глаза Ганнибала очень мягкие и тёмные, почти блестящие, и в этот момент у Уилла перехватило дыхание, когда его охватило новое чувство, что прямо сейчас Ганнибал действительно видит его: сбрасывает слои и искусственность и по-настоящему видит Уилла таким, какой он есть — всё, что несовершенно, фатально и повреждено — как будто это бесконечно искусно и завораживающе. Как будто это что-то прекрасное: жизненное начинание Ганнибала и шедевр… его личное произведение искусства.       Уилл шумно сглатывает, чувствуя, насколько подозрительно влажными становятся его ресницы. Боже, неужели там не может быть слёз? Он несколько раз моргает, внезапно охваченный чувствами, и Ганнибал наклоняется и целует его в лоб.              — Что случилось, Уилл? — тихо. — Что случилось?              — Ничего, — бормочет Уилл, на мгновение прикрывая глаза. Дыхание Ганнибала так нежно ласкает его кожу: нежное тепло и влажность, когда он касается губами век Уилла. — Я в порядке.              — Ты кажешься таким задумчивым.              — Не совсем, — Ганнибал снова прижимается к его лицу, не отвечая, а Уилл делает слегка прерывистый вдох и наконец добавляет: — Наверное, мне просто иногда приятно смотреть на тебя.              — А ты? — спрашивает старший после небольшой паузы. На самом деле, за его обычным невозмутимым тоном сквозит лёгкий оттенок эмоций, которого обычно не бывает, и Уилл невольно тронут тем, что Ганнибал ожидал услышать совсем другой ответ. — И почему?              — Почему? — молча думает Уилл.              «Потому что ты смертоносен по замыслу и разрушителен по замыслу; но при этом изобретателен и вдохновляешь, и хотя ты, возможно, и не сделал меня лучше, ты вдохновил меня стать лучшей версией себя. Потому что ты полон тайн, тоски и невысказанных вещей; и потому что ты возвышаешь и просвещаешь меня, и потому что я никогда не знаю себя так хорошо, как когда мы вместе.» Но в конце он просто слабо улыбается, а затем проводит пальцем по краю скулы Ганнибала, не пытаясь вдаваться в подробности.              — Потому что, — тихо, — иногда, когда я смотрю на тебя, мне кажется, что я вижу себя, смотрящего на тебя в ответ.              \\\              У Уилла были заранее подробные указания, но даже без них он бы всё равно знал, какой дом ему нужен. На самом деле, само здание на первый взгляд кажется ничем не примечательным: очаровательно живописным, словно детский рисунок домика, уютно расположившегося в центре аккуратной пригородной улочки, с такими же зелёными ставнями, такой же расписной верандой и такими же стелющимися эвкалиптами, как и у соседей. Но если присмотреться повнимательнее, то наконец заметишь, что у него есть ещё одна особенность, которой нет у других: слово «Убийца», стекающее по стене алыми буквами, которые скользко и влажно блестят на послеполуденном солнце.       В этом отношении сходство с граффити на парковке ФБР поразительно, и именно это жуткое сходство поначалу бросается Уиллу в глаза больше, чем само значение слова. Хотя он также считает, что здесь всё выглядит ещё хуже, потому что на фоне детских игровых комплексов, семейных джипов и ароматного аромата магнолии этот акт вандализма выглядит гораздо более шокирующим, чем на фоне автомобилей и асфальта; словно гнилой зуб в безупречно чистом рту. Очевидно, решает Уилл, в этом уголке мира некоторые преступления не были ни прощены, ни забыты.       Точно по сигналу в доме напротив раздаётся шелест штор, и Уилл с вызовом смотрит на них, прежде чем постучать в дверь один раз, затем второй, пока она наконец не скрипнет, и из-за цепочки на него не устремляется взгляд. Уилл представляется, показывает свой бейдж, и взгляд на мгновение исчезает, прежде чем цепочку снимают, и Уилла пропускают. Женщина, стоящая по ту сторону, хрупкая и стройная, с коротко стриженными тёмными волосами и лицом, на котором от беспокойства преждевременно появились тонкие морщинки вокруг рта и лба. Уилл знает, что, согласно официальным данным, её зовут Хелена Джонсон, она владелица успешной риелторской фирмы, выпускница Университета Лойолы и, насколько удалось выяснить с помощью быстрого поиска в Google, страстная сборщица средств для нескольких местных благотворительных организаций по защите животных. Но что он знает дополнительно — и что, очевидно, знает и владелец алого баллончика с краской — так это то, что она также младшая дочь Ричарда Блэка.              — Прошу прощения, — говорит Уилл, махнув рукой в сторону двери. — Должно быть, это действительно…              Он замолкает на несколько секунд, пытаясь подобрать подходящее прилагательное. На самом деле, это легче сказать, чем сделать, ведь нужно выбрать что-то, что не преуменьшит значение (раздражающее, раздражающее), но и не будет сенсационно (ужасное, тошнотворное). В конце концов он останавливается на слове — жёстко, но тут же сожалеет, что оно неадекватно; Хелена лишь пожимает плечами.              — Тебе нужна помощь, чтобы от него избавиться? — добавляет Уилл.              — Всё в порядке. Спасибо. Я позвонила одной из своих подруг, и она с мужем придут сегодня вечером. — Она откидывает волосы со лба — беспокойный, суетливый жест, который Уилл сразу понимает, что она проделывала уже сотню раз, — а затем смотрит на него довольно пустым взглядом, словно пытается сосредоточиться на его лице. — Могу я предложить вам кофе?              Уилл втайне от всех жаждет кофе, но видит, как дрожат ее руки, и искренне переживает, что она может ошпариться.              — Спасибо, всё хорошо, — говорит он. — Может, позже.              — Конечно.              Ее лицо снова становится непроницаемым, и Уиллу кажется, что она прокручивает в голове какой-то сценарий того, что ей следует делать дальше, раз уж кофе предложили, а она отказалась.              — Я ценю, что вы согласились встретиться со мной, знаю, это трудно.              Хелена лишь снова пожимает плечами, и Уилл предполагает, что, по большому счёту, это, вероятно, не так уж и сложно — по крайней мере, по сравнению с мрачной, изматывающей реальностью жизни изо дня в день с воспоминаниями об отце и его поступках. На самом деле, это практически невозможно представить, даже с таким воображением, каким его, по идее, должно быть. В конце концов, как вообще можно справиться с осознанием того, что сущность такого человека, как Ричард Блэк, вплетена в ткань каждой твоей клетки — что всё, от волос до ногтей на ногах и морщин тревоги на твоём встревоженном лице, выросло из него? Возможно, это очевидно и для неё на поверхностном уровне, и она чувствует, что похожа на отца… возможно, она видит его лицо, глядящее на неё каждый раз, когда проходит мимо зеркала?              — Хочешь присесть? — наконец спрашивает Хелена.              Она тут же снова выглядит обеспокоенной, словно думает, что он откажется от стула так же, как от кофе, и тогда ему нечего будет предложить. Уилл ободряюще улыбается, Хелена кивает в ответ, затем резко разворачивается и исчезает в коридоре, а Уилл молча следует за ним в то, что, как он предполагает, является гостиной. Учитывая мрачность обстановки, он почему-то ожидает, что она будет мрачной и печальной по своему декору, поэтому с радостью обнаруживает, что она вместо этого ярко-жизнерадостная: множество пышных растений с глянцевыми листьями, стены ярко-византийского синего цвета и большое эркерное окно, впускающее свет. Гигантский рыжий кот, дремлющий на диване и линяющий на подушки, добавляет приятный домашний штрих. С того места, где он стоит, он видит, что книжный шкаф заполнен путевыми изданиями, а разбросанные по стенам и мебели предметы создают экзотическую атмосферу: ухмыляющиеся китайские Будды соперничают за место с резными кенгуру, андалузскими плетёными изделиями, красочными расписными масками как современного, так и традиционного дизайна, и разнообразной керамикой, словно её с любовью собрали со всех четырёх уголков Европы. Его немного утешает мысль о том, что у этой убитой горем женщины есть хотя бы один источник утешения в жизни, и он старательно любуется ими, прежде чем наконец сесть на диван рядом с кошкой. Элена садится напротив него, обхватив колени тонкими руками и обхватив себя, словно ей больно.              — Давно ничего подобного не случалось, — тихо говорит она. — Я имею в виду граффити. Раньше это случалось гораздо чаще.              — У вас есть идеи, почему это произошло снова?              — Конечно, — отвечает Хелена, и её плечи слегка тревожно съёживаются. — Это из-за дела Скульптора. Кто-то другой убивает омег — это, очевидно, всколыхнуло какие-то воспоминания.              — Мне очень жаль, — повторяет Уилл, в основном потому, что ему действительно жаль, но ещё и потому, что он не может придумать, что сказать. — Это, должно быть, очень огорчает вас.              — Да, ну что поделаешь? Я часто думаю, что, возможно, это семьи жертв, и если им это поможет, то они выплеснут всё на меня… мне кажется, мне не на что жаловаться.              Уилл сочувственно хмыкнул в ответ, про себя решив, что в Хелене есть что-то очень знакомое, хотя и не может точно сказать, что именно. Делая вид, что гладит кошку, он наклонился вперёд, а затем присмотрелся повнимательнее, пытаясь понять причину всплеска узнавания, вызванного контурами её лица. Однако сложно определить, что именно его вызвало, поскольку узнавание исходит не столько от общих черт лица, сколько от того, как они выглядят по отдельности.       Нахмурившись, он медленно скользит взглядом по губам и скулам, отмечая тёмные глаза и волосы, пытаясь вспомнить, где он их уже видел. Но впечатление настолько мимолётно, что определить его с какой-либо степенью точности невозможно, и в конце концов он вынужден признать, что эти черты лица могут принадлежать кому угодно. Как и визитные карточки Скульптора, чьи близнецы, как было показано, есть не только у Джека и Прайса, но и у Скиннера, доктора Рейнольдса, частного детектива Эндрю, и даже у самого Эндрю. В этом отношении даже её настоящая фамилия не полностью её собственная, учитывая её сходство с фамилией Мэтью Брауна. Возможно, дело только в этом — она напоминает ему фотографию Ричарда Блэка.       Прочистив горло, он спрашивает:              — Вы когда-нибудь думали о переезде?              — Да, — просто отвечает Хелена. — Я имею в виду, что зарабатываю на жизнь продажей домов, это должно быть самым лёгким занятием на свете. Но я никогда этого не делала. Назовите это… не знаю. Покаянием, наверное.              — За что?              — Мне кажется, я должна была догадаться, — отвечает Хелена, и её голос звучит всё более напряжённо. — Как будто я должна была это увидеть.              Уилл ёрзает на подушке, слегка колеблясь, прежде чем ответить.              — Иногда просто невозможно, — тихо говорит он. — Поверь мне. Я сам через это прошёл.              — Но я был там всё это время: я жил с ним в одном доме. Мне следовало сделать больше, чтобы это остановить.              — Как ты мог? — мягко спрашивает Уилл. — То, что сделал ваш отец, было исключительно его ответственностью — чьей-либо ещё. И уж точно не вашей.              Хелена снова сгорбленно пожимает плечами, как и прежде, а затем смотрит на Уилла с каким-то глубочайшим, поистине гнетущим, унынием. Это напоминает ему знаменитые фотографии солдат, вернувшихся с Первой мировой войны: пустое оцепенение, словно ледяная гладь, мучительные тени, мелькающие за глазами. Видел я такое …              — Вы ведь здесь именно поэтому, не так ли? — только и говорит она. — Из-за Скульптора?              — Да, — отвечает Уилл, обрадованный тем, что наконец-то узнал, о чём действительно хочет её спросить. — Как я уже говорил по телефону, мы думаем, что это может быть связано с делом вашего отца. Не могли бы вы всё ещё взглянуть на эту фотографию? — Хелена кивает в знак согласия, и он роется в портфеле, чтобы достать копию фотографии Мэтью Брауна. — Можете сказать, узнаете ли вы этого человека?              Хелена мельком взглянула на фотографию.              — Нет.              — Вы уверены? — спрашивает Уилл, изо всех сил стараясь скрыть разочарование в своём голосе.              — Нет, — повторяет Хелена, не взглянув на фотографию ещё раз. — Я никогда в жизни его не видела.              Уилл вздыхает про себя, затем убирает фотографию обратно в портфель; сквозь отверстие на него словно смотрит дикое лицо Мэтью Брауна, и он автоматически снова протягивает руку и защёлкивает портфель.              — Ну, ладно. В любом случае, спасибо.              С другой стороны дивана кот приоткрывает один жёлтый глаз и одаривает Уилла таким величественным, что даже Ганнибал, пожалуй, слегка позавидовал бы ему. Хелена протягивает руку, чтобы погладить пушистый кремовый мех на его животе, и, когда кот перекатывается на бок, его мурлыканье наполняет комнату, словно звуки маленькой пневматической дрели.              — Он милый, — лжёт Уилл. — Кажется, очень дружелюбный.              — Он один из четырёх. Я взял их из приюта, — Уилл одобрительно кивает, а Хелена едва заметно улыбается, щекоча шёлковые ушки кота. — Остальные все на улице, а Джимми — домосед.              — Нашего патологоанатома зовут Джим, — говорит Уилл, и кот одаривает его ещё одним испепеляющим взглядом. — Он часто смотрит на меня так же, как этот.              Хелена снова слегка улыбается.              — Вы могли бы прислать это мне по электронной почте, — добавляет она, не отрывая взгляда от кота. — Только не говорите, что проделали весь этот путь, чтобы показать мне фотографию?              — Мы не можем делиться такой информацией с гражданами в электронном виде. Но нет, я тут ещё и кое-что разузнаю. — Пока он говорит, кот вытягивает передние лапы и радостно вонзает когти ему в манжет рубашки, и ему приходится быстро убрать руку, чтобы избежать этого. — Завтра я пойду в участок, чтобы поговорить с некоторыми сотрудниками, которые изначально занимались этим делом.              — Надеюсь, это будет полезно.              — Спасибо, — говорит Уилл, раздумывая, действительно ли это так. — Я тоже на это надеюсь. — Затем он снова прочищает горло, пытаясь придумать, как задать следующий вопрос, чтобы он не прозвучал слишком обвинительно. — Я так понимаю, у вас есть брат и сестра, — осторожно спрашивает он. — У вас случайно нет их контактных данных? — Хелена кивает, не вдаваясь в подробности, и он добавляет: — Я не нашёл никаких записей о них, когда искал.              — Нет, по той простой причине, что они не хотят, чтобы их нашли. — Она делает паузу, затем кивает головой в сторону окна, примерно в направлении граффити. — Не могу сказать, что виню их. Лиз всё ещё здесь, в Штатах, но она не соглашается разговаривать с тобой. Последние несколько лет она полностью дистанцировалась от всего, что связано с фамилией Блэк. Сейчас она занимается поддержкой омег. В основном это здравоохранение, но также правозащитная деятельность, агитация и тому подобное… как будто это может хоть как-то искупить то, что сделал наш отец.              — А что насчёт брата? — спрашивает Уилл. — Как он со всем этим справился?              — В общем, как и ожидалось: он отгородился от нас и не хотел иметь с нами ничего общего. В каком-то смысле, думаю, ему было тяжелее всего, потому что в детстве он был любимчиком отца. Они вместе ходили на охоту, играли в футбол, чинили машины. Ну, знаете, как у отца с сыном.              Она неопределённо машет в сторону Уилла, явно взывая к его мужскому полу, чтобы понять, о чем она говорит, и Уилл ободряюще кивает, несмотря на то, что у него никогда не было таких теплых отношений типа охоты-футбола-машин со своим отцом.              — Поэтому, когда арестовали впервые, он полностью всё отрицал, — добавляет Хелена. — Он настаивал, что они взяли не того человека. Потом, когда накопилось достаточно улик, он передумал и испугался, что и сам каким-то образом запятнан — так называемой «дурной кровью». Это было похоже на всю эту историю Кюблер-Росс: отрицание, гнев, торг, депрессия, что-то ещё. Я уже не помню, как это называется.              — Принятие, — говорит Уилл. — И он это принял              — Нет. После суда он уехал за границу. Некоторое время он провёл в Австралии, потом в Китае, несколько месяцев в Лондоне — он словно пытался убежать от всего этого. Я иногда получаю открытки — на Рождество, дни рождения и всё такое, — но мы не так уж часто общаемся.              — Я понимаю.              — У меня нет его текущего адреса, но есть его номер телефона. Честно говоря, я сомневаюсь, что он захочет с вами разговаривать, но я могу дать ему ваши данные и попросить перезвонить.              — Спасибо, — говорит Уилл, мысленно делая себе заметку изучить этот вопрос более тщательно. — Я был бы признателен. А что насчёт матери?              — Моя мама умерла.              — А, я не понял. Извините.              — Официальной причиной был сердечный приступ, — с горечью говорит Хелена. — Но, по-моему, она была последней жертвой отца. Ей было всего 43. У кого в 43 года случается сердечный приступ? Она была стройной и подтянутой, ничем не болела всю жизнь. Её убили шок и горе.              Уилл сочувственно хмыкнул, про себя решив, что это вполне возможно.              — Как долго они были женаты?              — О, они были в разводе уже много лет, когда его арестовали. Не то чтобы она была в него влюблена или что-то в этом роде. Но осознание того, кем он был… что она жила с ним годами, родила от него детей. И всё это время он был чудовищем.              — Могу представить, — мягко говорит Уилл. — Мне очень жаль.              Хелена ошеломленно кивает, а когда она снова заговаривает, Уилл замечает слабый блеск влаги на ее ресницах.              — Дело в том… — нерешительно говорит она, — дело в том, что он не казался таким. Знаю, это звучит безумно, но иногда мне кажется, что я чувствовала бы себя менее виноватой, если бы он обращался с нами так же плохо, как со всеми остальными. Но он не обращался; он был добр к нам, детям. Он казался обычным отцом. То есть, у него бывали вспышки гнева, но они никогда не были направлены на нас.              — Они были альфами?              — Да, — просто отвечает Хелена. Она делает паузу, а затем с тоской смотрит на Уилла поверх очков, и этот жест сразу же напоминает ему о нём самом. — Он их ненавидел. Он чувствовал, что они мешают ему двигаться вперёд в жизни. Как это ни странно: он всегда винил всех, кроме себя.              — Как же так?              — О, он довольно рано потерял работу. В итоге нам пришлось переехать: купить дом поменьше, продать машину — ну, вы знаете, всё как обычно. По его словам, всё дело было в альфах. Думаю, мы, дети, тоже какое-то время верили в это убеждение, пока наконец не поняли, в чём дело, и не выросли из него. Только папа… папа так и не вырос из него.              — Так вы поверили его словам, что убийства были совершены из мести?              — Я думаю, единственный, кто знал это наверняка, был он.              — Да, а что вы думаете?              Хелена пожимает плечами, и на мгновение ее лицо снова становится обеспокоенным.              — Я думаю, он убил этих людей, потому что хотел, м-р Грэм; и потому что ему это нравилось. — На несколько секунд она снова замолкает, прежде чем наконец поднять голову — один из немногих случаев за всю встречу, когда она действительно посмотрела Уиллу в лицо. — Вы такого же мнения? — тихо добавляет она. — Вы его так поймали.              — А, я не был уверен, что вы меня помните.              — Я вас хорошо помню. Обвинение вызывало вас на суд, вы давали показания.              — Да.              — Я всё помню, — говорит Хелена всё тем же страдальческим тоном. — Жаль, что я это помню, но я словно застыла во времени; словно я так и не прожила того утра, когда полиция впервые постучала в дверь. Понимаете, о чём я? Поэтому я даже не пытаюсь от этого убежать. Я просто живу в тени того, что сделал мой отец.              — События прошлого — это всего лишь события, — мягко говорит Уилл. — События прошлого. Они могут влиять на вас, но не обязаны определять вас; и уж точно не обязаны определять ваше будущее. Пожизненный срок получил ваш отец, а не вы.              — Это влияет на всё, — отвечает Хелена, обращаясь скорее к себе, чем к Уиллу. — Моя работа, мои друзья, моя социальная жизнь. Я встречаюсь с этим парнем уже около полугода, и всё ещё не могу ему признаться… Не знаю, как.              — Если он искренне заботится, он это примет, — говорит Уилл. — А если не сможет, то однажды вы найдете того, кто сможет. Но просто не торопитесь и сделай это, когда будете готовы — ва нечего никому доказывать. Сейчас главный приоритет — вы сами.              — Спасибо, — тихо говорит Хелена. Она снова слегка улыбается Уиллу — слабо и дрожащей, но всё же улыбкой, — а затем промокает щеку кусочком бумажной салфетки. Глаза у неё невероятно красивые: большие, тёмные и блестящие, как терн. — Ты, наверное, один из немногих, кто когда-либо говорил мне это. И я ценю это, правда ценю. Но, думаю, ты не можешь понять, каково это.              — Нет, — соглашается Уилл. — Я не знаю, каково это — иметь такого отца, как у тебя. Но я знаю, что такое пытаться убежать от прошлого, и знаю, что такое страх.              Он делает паузу, а затем слабо улыбается, вспоминая парад мотивационных плакатов Джека и то, как он тайно проклинал их в тот день, когда на парковке появилось граффити.              — Мой начальник любит развешивать лозунги на работе, — добавляет он теперь. — Честно говоря, они меня большую часть времени просто раздражают, но один особенно засел в голове. Он был о страхе и о том, что у него два значения: «забудь всё и беги» или «Встречайся со всем и восстань». Оба варианта, конечно, полезны, но нужно знать, когда выбрать каждый из них.              Он снова делает паузу, затем обводит жестом комнату, указывая на разнообразные дорожные принадлежности.              — Ты уже начал. У тебя есть дела, которые тебе нравятся. У тебя есть работа, у тебя есть друзья. У тебя есть… он. Он уже без энтузиазма указывает на кошку, втайне мечтая, чтобы это была собака. — Ты можешь жить ради того, что тебе даёт твоя жизнь, а не ради того, что твой отец пытался у тебя отнять.              — Знаю, — тихо отвечает Хелена. — Я знаю, что ты говоришь правду. Уилл слышит, что в её голосе прозвучало — но, и ободряюще улыбается. — Но я просто… мне просто кажется, что это не так.              Горечь и самобичевание ощутимы, они горят в её голосе, словно вспышки. Затем следует тягостное молчание, в котором Уилл сочувственно прикусывает нижнюю губу, колеблясь ещё несколько секунд, прежде чем медленно наклониться вперёд, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. Он не может этого отнять — он знает, что не может; не может изменить того, что было сделано — но он внезапно решает, что если этот визит ничего не даст, он не позволит себе уйти, пока она всё ещё верит в это.              — Сомневаться — это нормально, — говорит он всё тем же мягким голосом, — нет причин верить мне на слово. Но сделай мне одолжение. Хотя бы на один день — хотя бы на несколько часов — попробуй жить так, будто я говорю правду. Даже если пока в это не веришь.              Хелена снова слегка улыбается.              — Притворяться, пока не получится?              — Конечно, почему бы и нет? Позвони тому парню, о котором ты говорила, и сходи в кино или на ужин. Не обязательно рассказывать ему об отце, просто сконцентрируйся на том, чтобы хорошо провести вечер. А если тебе будет слишком тяжело чувствовать, что ты этого заслуживаешь, просто потренируйся вести себя так, будто ты действительно этого заслуживаешь.              — Не знаю, — говорит Хелена, начиная нервно рвать пальцами бумажную салфетку. — Не знаю, хватит ли у меня смелости.              — Послушай меня, — мягко добавляет Уилл. — Ты всё ещё здесь: твои брат и сестра не смогли с этим справиться и ушли. В этом нет ничего плохого и нечего стыдиться, но это лишь подтверждает то, что я говорил.              — Что?              — То, что сделал твой отец, не сломило тебя, — отвечает Уилл. — Это сделало тебя одним из самых храбрых людей, которых я когда-либо встречал. — Последовала небольшая пауза, и когда он снова заговорил, он понял, что разговаривает не только с ней, но и с собой. — Призраки из нашего прошлого всегда будут вызывать нас, мисс Джонсон, но вряд ли им когда-либо удастся сказать что-то новое. Нам действительно нужно научиться быть слишком занятыми жизнью, чтобы отвечать им.              \\\              Когда Уилл наконец уезжает через несколько часов, первым делом он садится в арендованную машину и ищет телефон, чтобы позвонить Ганнибалу. Конечно, это не так уж и необходимо, и в глубине души он чувствует себя немного неловко из-за своей чрезмерной опеки — словно суетливый родитель, — но искушение слишком сильно, чтобы ему противостоять. К тому же, ему хочется услышать голос Ганнибала.              — Привет, — ласково говорит Уилл, когда трубку поднимают. — Ты кажешься сонным. Я тебя разбудил?       На заднем плане слышится слабый звук классической музыки, и он на мгновение пытается представить себе эту сцену: Ганнибал бродит по гостиничному номеру с закатанными рукавами рубашки, возможно, держа в руке бокал вина, и все это время излучает непринужденный гламур, даже не прикладывая к этому усилий.              — Я же сказал, да? — добавляет он. — Ты же просто спал?              — Я не сплю, — с достоинством отвечает Ганнибал.              — Держу пари, что так и было. Тебе стоит быть с этим поосторожнее. Разве не так поступают старики?              — Понятия не имею, — говорит Ганнибал. — Если увижу, спрошу.              Уилл усмехается про себя, затем поворачивается к стоящей в дверях Хелене и машет ей на прощание.              — А если серьёзно, с тобой всё в порядке, да? Ничего не случилось, пока меня не было?              — Абсолютно ничего — всё прошло совершенно спокойно. А как насчёт тебя?              — Да, я в порядке.              — А как поживает дочь Ричарда Блэка?              — Грустно, — говорит Уилл. — И травмировано; мне было так жаль её. Она, правда, утверждала, что не узнала Мэтью Брауна, что было обидно.              — Расскажи мне об этом, когда вернёшься, — отвечает Ганнибал. — Кстати, я хочу, чтобы ты сделал это немедленно, потому что тебя уже слишком долго не было, и я скучаю по тебе. В отеле без тебя невыносимо скучно.              — Я уже отправляюсь. Вернусь через час, в зависимости от ситуации на дорогах. Уилл смотрит на часы и снова ухмыляется. — Можешь ещё раз вздремнуть, пока ждёшь.              — Какой ты ужас, — говорит Ганнибал. — Не думаю, что мне стоит поощрять такую грубость, хотя я всё равно это сделаю, потому что собираюсь приготовить тебе ужин.              — Ты не хочешь выйти?              — Не особенно. Я бы предпочёл, чтобы мы побыли немного наедине.              — Ну ладно, — говорит Уилл, тут же повеселев. — Звучит здорово. Скоро увидимся.              — Недостаточно скоро.              — Я буду проезжать на каждый красный свет, когда смогу, — говорит Уилл с улыбкой. — А пока веди себя хорошо, ладно?              — Только если ты тоже.              Уилл снова улыбается, затем неохотно вешает трубку и заводит двигатель, сразу же съезжая с обочины с обычной осторожностью, свойственной вождению чужой машины. В боковое зеркало он видит, что Хелена всё ещё стоит в дверном проёме, машет ей в последний раз, прежде чем умчаться. Хелена машет в ответ и снова улыбается, затем смотрит ему вслед, пока он не скроется из виду, прежде чем снова застегнуть цепь и тихонько вернуться в гостиную. Там она несколько мгновений колеблется, затем достаёт со стола сумочку и начинает рыться в поисках телефона.                     — Привет, дорогой,. Как дела? Извини, что не связалась раньше… У меня были кое-какие дела. Нет, ничего, я… я расскажу тебе об этом в другой раз. Но я хотела спросить, свободна ли ты сегодня вечером, чтобы сходить в кино? Хорошо, здорово! Конечно, можешь, без проблем: если придёшь сюда в девять, я всё сделаю.              Хелена продолжает разговор ещё несколько минут, прежде чем наконец повесить трубку; хотя даже после окончания разговора она не бросает трубку. Вместо этого она ждёт какое-то время, покусывая нижнюю губу и хмурясь про себя, прежде чем сделать глубокий вдох и снова нажать кнопку вызова. На этот раз телефон звонит, звонит и звонит, и когда наконец отвечает, требуется некоторое время, чтобы несколько сотрудников регистратуры соединили её. Хелена всё время ждёт в беспокойстве, расхаживая взад-вперёд по ковру, словно совершая покаяние, а её худое лицо всё больше искажается от беспокойства.              — Алло? — вдруг спрашивает она. — Алло? Это ты? — Снова пауза, и её лицо слегка вытягивается. — Да, извини. Знаю, что давно не виделись.              Человек на другом конце провода повышает голос. Его тон хриплый и металлический, и от этого звука кот Хелены слегка напрягается, затем спрыгивает с дивана и уходит на кухню. Хелена молча смотрит ему вслед, слегка дрожа от прохладного воздуха, пока солнце начинает садиться за окном эркера, и тени начинают просачиваться по полу.              — Я просто… мне просто нужно было кому-то выговориться, — наконец говорит она. — У меня был трудный день, и я не знала, кому ещё рассказать. Приходил кто-то из ФБР… нет, ничего подобного. Он спрашивал о деле Скульптора и о том, как оно может быть связано с отцом.              Снова повисает пауза, голос на другом конце провода становится громче и резче, и Хелена слегка вздрагивает.              — Конечно, я с ним поговорила. Пришлось. Но я была очень осторожна в своих словах. — На несколько секунд её напряжённое лицо слегка смягчается, и в её голосе появляется нотка теплоты, когда она снова заговаривает. — Нет. Нет, ты ошибаешься — он был очень хорошим человеком. Он мне очень нравился. Что? Да, конечно, я знаю его имя: я его узнала. Это он давал показания на суде.              На несколько секунд собеседник на другом конце провода замолкает. Затем резко снова начинает говорить: теперь тон другой, гораздо тише, чем прежде, почти шипящий.              — Почему ты такой злой? — с досадой спрашивает Хелена. — Да ничего страшного. Но да, всё верно, это был Уилл Грэм. Он вернулся в Новый Орлеан…