Браслет прядей вокруг кости моя

      Для Уилла следующие несколько дней — калейдоскоп самых разных эмоций, которые, кажется, противоречат друг другу, что немыслимо в одно и то же время. На самом деле, это ощущение довольно странное и даже не имеет для него полного смысла, пока он не сядет и не задумается о нём. И только анализируя свои реакции, он начинает понимать, как легко страх уравновешивается ожиданием, как озабоченность будущим может сочетаться с одержимостью прошлым, и как его собственная тревога может усиливаться почти постоянным спокойствием, которое дарит присутствие Ганнибала.       Уилл полагает, что теоретически эти противоречивые эмоциональные состояния должны нейтрализовать друг друга, как кислота и щёлочь, и оставлять его в состоянии безмятежно комфортного оцепенения; но, конечно же, этого не происходит, и вместо этого он обнаруживает себя в нескольких крайностях с почти головокружительной скоростью, которые то заставляют его молчать, то резко огрызаются. Он с некоторой виной осознаёт, что именно Ганнибал, похоже, принимает на себя основной удар этих перепадов настроения, хотя он всегда с излишним терпением принимает переменчивость Уилла и никогда не подаёт никаких явных признаков недовольства. Порой Уиллу даже кажется, что Ганнибал активно наслаждается всем спектром его эмоций, словно это что-то бесконечно искусное и завораживающее, чем можно наслаждаться; и после целой недели Уилл всё ещё не может решить, находит ли он это слегка милым или откровенно жутким.              — Прости, — говорит Уилл в этот вечер, — знаю, что веду себя как заноза в заднице. — Ганнибал слабо ухмыляется в ответ, и тот, заметив, с трудом сдерживает улыбку. — Всё в порядке, можешь согласиться, если хочешь.              — Я бы не стал называть это такими словами, — отвечает привычной неторопливостью. — Но да, это правда, что ты очень… реагируешь с тех пор, как мы прибыли.              Уилл выгибает бровь и спрашивает:              — Реактивно? — после чего Ганнибал тут же снова ухмыляется. — Это звучит подозрительно, как эвфемизм, — старший широко раскрывает глаза, изображая невинность, что заставляет Уилла рассмеяться. — Да, ну, мне всё равно жаль, прости, что был такой реактивной занозой в заднице.              — Нисколько.              — Я ценю твоё терпение по отношению ко мне.              — Я не принимаю это на свой счёт, — всё понятно, учитывая, какой стресс ты пережил. — Протянув руку, он хватает Уилла за руку, проводит большим пальцем по костяшкам, а затем поглаживает нежные косточки запястья. Внимание, которое он уделяет этому занятию, совершенно очевидно — словно археолог, изумлённый особенно редкой находкой, — и, заметив, что Уилл наблюдает за ним, он снова по-кошачьи улыбается, не пытаясь отпустить руку.              Уилл теперь сам высвобождает своё запястье из хватки Ганнибала (отчасти потому, что, если предоставить его самому себе, Ганнибал продолжит изучать его всю ночь, а отчасти потому, что все поглаживания начинают щекотать), а затем объявляет с ноткой зависти:              — Ты ведь на самом деле не напрягаешься, правда?              — Да. Просто умею лучше скрывать. — Уилл смущённо кивает, предполагая, что это упрёк за его поведение, и Ганнибал, воспользовавшись случаем, снова хватает его за запястье, прежде чем добавить: — Не смотри так удручённо; я не хотел его критиковать. На самом деле, в некоторых отношениях я бы сказал, что ты более эмоционально устойчив, чем я, потому что у тебя более высокая способность принимать и переносить негативные чувства. — Уилл тут же смотрит скептически, а Ганнибал на несколько мгновений замолкает, внезапно задумавшись. — Потеря, например, — то, что я почти не переношу. Потеря любимого человека, будь то по его собственной воле или по воле кого-то другого, затрагивает во мне что-то первобытное. На самом деле, я считаю это невыносимым — и это заставляет меня вычеркнуть. — Теперь Уилл выглядит заинтригованным, и Ганнибал на мгновение ловит его взгляд, а затем слегка элегантно пожимает плечами. — Этот разговор лучше отложить на другой раз, — легкомысленно говорит он. — Тебе нужно что-то, что поможет расслабиться, а размышления о потере — не лучший способ.              — Хм, пожалуй, — говорит Уилл, тактично приготовившись сменить тему, поскольку у него сложилось впечатление, что Ганнибал искренне не хочет обсуждать это. — Мне пора заканчивать собирать вещи. И, если не возражаешь, мне, пожалуй, не помешает массаж — спина у меня просто ноет. — Ганнибал с сожалением хмыкает, а Уилл добавляет: — Это всегда первое, что происходит, когда я переутомляюсь: это и кожа становится ужасной. Вот и сейчас так случилось. У меня появился ужасный прыщ.              — Где? — спрашивает Ганнибал. Уилл послушно откидывает волосы со лба. — Там почти ничего нет.              — Он огромный, — с мрачным удовлетворением. — Все подумают, что у меня растёт вторая голова.              — Не будь смешным.              — Без шуток. Ты что, не можешь отличить огромную точку от обычной? Я думал, ты врач.              — Тебе нужна нормальная еда, — резко. — И немного отдыха. А потом я хочу тебя искупать.              — Господи, ты меня не помоешь. Я же не собака.              Ганнибал начинает улыбаться.              — Ты прав, — говорит он. — Глагол выбран неудачно. Но это не меняет того факта, что ты крайне утилитарен в своём подходе к заботе о себе; можно даже сказать, спартанец. Еда и чистота — это, в конце концов, не просто обязанности, а возможности для удовольствия и отдыха. — Уилл тихонько вздыхает, чувствуя, что ему читают нотации, и Ганнибал добавляет с ноткой твёрдости: — То есть я хочу сказать, что намерен сам посидеть в ванне, а потом обнять тебя и не дать тебе вылезти, пока я не решу, что ты достаточно отдохнул.              — Ни в коем случае.              Ганнибал приподнимает одну бровь, явно намекая на намечающуюся бойню.              — Ну, ладно. Поживём — увидим, правда?              — Конечно, увидим, — отвечает Уилл, изо всех сил сдерживая смех. Он закатывает глаза, глядя на Ганнибала (кто, кивнув, поворачивает правую сторону спины), и Уилл наконец смеётся, прежде чем подойти и встать позади него, чтобы обнять мужчину за грудь и ткнуться лбом ему в шею. На самом деле, это тот самый типичный омеганский жест, которого он обычно избегает как огня, но почему-то больше не чувствует себя смущённым. Когда это случилось? Он даже не помнит.              — Ты говорил, что будешь вызывать такси? Нам нужно быть в аэропорту к 10:30.              — Да, уже, — отвечает Ганнибал, слегка наклоняясь вперёд, чтобы дать Уиллу лучший доступ. — Я сделал это как раз перед твоим возвращением.              — Спасибо.              — Пожалуйста. Учитывая всё остальное, что тебе пришлось организовать, заказать такси было самым малым, что я мог сделать. Полагаю, ты с нетерпением ждёшь возвращения домой?              — Да, пожалуй, — говорит Уилл, который пока не заглядывает так далеко. — Хотя это странно: всё ещё кажется, будто мы только что приехали. На самом деле, я, пожалуй, пойду прогуляюсь перед отъездом — осмотрюсь и попрощаюсь с этим местом. Наверное, пройдут годы, прежде чем я снова сюда вернусь.              — Не обязательно. Мы можем приехать снова в любое удобное для тебя время.              — Кажется, я хочу прокатиться на трамвае, —добавляет мечтательно. — Я не делал этого с подросткового возраста. Хотя, наверное, с меня возьмут два штрафа: один за меня, а другой за мою вторую голову. — Ганнибал усмехается, и Уилл снова толкает его в шею, чуть ниже волос. — Ты сказал, что собираешься что-нибудь приготовить? — с надеждой добавляет он. — А ты сможешь сделать то же самое с морской рыбой, которую приготовил вчера вечером?              — Могу, — начиная поглаживать предплечье Уилла, обёрнутое вокруг талии. — Думаю, ингредиентов ещё достаточно. Но только при условии, что ты прекратишь работать и согласишься, чтобы тебя помыли. — Уилл вздыхает и в третий раз толкает Ганнибала в шею. — Тебе не обязательно со всем мириться, — добавляет Ганнибал. — Я разрешаю тебе сидеть здесь и всё это время злиться на меня. Можешь и лежать на мне, если хочешь, и причинять мне максимально возможный дискомфорт в качестве мести.              Уилл смеётся над этим, затем в последний раз подталкивает Ганнибала локтем, прежде чем неохотно отпустить его, чтобы они могли начать готовить ужин. На самом деле, совместная готовка уже стала почти обычной традицией, несмотря на то что участие Уилла, похоже, всегда сводится к не слишком амбициозным обязанностям вроде смешивания соуса или нарезки овощей, поскольку Ганнибал неизменно отказывается от более существенной помощи. Поначалу Уилл считал это проявлением своего контроля, но с тех пор пересмотрел своё мнение, сочтя его более благосклонным: Ганнибалу, похоже, искренне нравится кормить его, и это одновременно и проявление заботы, и искреннее, почти художественное, наслаждение самой едой. Уилл придвигает табурет к краю стойки и, как обычно, спрашивает:              — Могу я как-либо помочь? — просто чтобы Ганнибал мог ответить (тоже как обычно):              — Спасибо, но думаю, всё в порядке, — а затем находит Уиллу какое-нибудь совершенно несложное задание, чтобы тот чувствовал себя вовлечённым, выполняя всю сложную работу самостоятельно.              Окончив этот ритуал, Ганнибал теперь с невероятной ловкостью собирает ингредиенты, координируя все компоненты, словно дирижёр, управляющий оркестром, и Уиллу всегда интересно наблюдать за этим.              — Итак, какие выводы ты сделал по итогам прошедшей недели? — начиная смешивать паприку, орегано и тимьян в небольшой миске. — Чувствуешь, что добился того, на что надеялся?              — Нет, — прямо говорит Уилл. — Пока нет явных признаков потенциального подражателя Ричарду Блэку. Не то чтобы я ожидал их найти, но всё равно обидно. — Он на несколько секунд отвлекается от сегодняшнего задания (нарезки лимонов на тончайшие ломтики), а затем, нахмурившись, смотрит вдаль. — Я был убеждён, что это будет кто-то местный. Освещение в прессе было настолько скудным, что трудно поверить, будто кто-то посторонний вообще знал, кто это.              — Вполне правдоподобно, — соглашается. — В конце концов, он думал, что убивает только омег. Если бы ему это удалось, он стал бы таким же печально известным, как Скульптор сегодня.              — И всё же ничего нет, — раздражённо. — Никакой переписки с Ричардом Блэком в тюрьме, никаких подобных убийств поблизости и никаких сведений о сообщниках. — Он снова хмурится и откладывает нож, чтобы помочь Ганнибалу достать филе морского окуня: в мягком свете лампы их плоть кажется перламутровой и бледной, как пластины воска. — Более того, никто не узнаёт Мэтью Брауна. На самом деле, это самое разочаровывающее.              — Да, — действительно. Должен сказать, что отсутствие информации о нём само по себе подозрительно.              — Точно, — соглашается с явным разочарованием. — Я столько раз это перечитывал, но так и не смог найти никаких записей о нём до того, как он начал работать в больнице. Как будто его до этого не существовало — будто он появился на свет два года назад, полностью сформировавшись. Я убеждён, что он сменил имя.              — Блэк?              — Не знаю, — отвечает Уилл, слегка содрогнувшись. — Возможно. Единственное утешение — он всё ещё в тюрьме, и мы знаем, где он. На самом деле, окончательной проверкой станет то, будут ли совершены ещё убийства за это время. Ещё одно убийство Скульптора докажет его невиновность.              — О да, — лениво отвечает Ганнибал. Он аккуратно раскладывает полоски рыбы на сковороде, а Уилл с некоторым интересом наблюдает, как пухлая белая корочка тут же начинает тлеть. — Вообще-то, совсем как ты.              — Что ты имеешь в виду?              Ганнибал отвечает не сразу, а лишь осторожно поливает сковороду растопленным маслом, а затем отступает назад, наблюдая за клубами пара. Картина получается немного адской: огонь и дым обрамляют его лицо, ещё сильнее подчёркивая лёгкий красноватый оттенок глаз.              — Я имею в виду, — ласково, — что какое-то время все считали тебя Чесапикским Потрошителем. Так продолжалось до тех пор, пока настоящий Потрошитель не вмешался в твою защиту.              На несколько секунд Уилл замирает, а потом снова берёт нож и продолжает резать ещё быстрее.              — Да, — сухо отвечает он, не отрывая взгляда от стойки. — Именно так.              Взгляд Ганнибала неторопливо скользит по Уиллу, позволяя тишине затянуться до неловкой, а затем резко поливает рыбу маслом, заставляя её шипеть и дымиться. Звук в тишине неожиданно громкий, и плечи Уилла тут же слегка вздрагивают. «Ты подозреваешь, правда, дорогой?» — с интересом думает Ганнибал. «Ты просто не хочешь признавать то, что всегда подозревал».              — Конечно, они не могут вечно держать Мэтью Брауна под стражей по прихоти Скульптора, — говорит он теперь вслух. — Есть ли у Джека другие планы?              — Он звонил мне сегодня утром, — отвечает Уилл тем же хриплым голосом. — Они всё ещё пытаются предъявить обвинение в нападении. Он сказал, что пытался связаться с тобой по этому поводу, но ты не отвечал.              — Конечно, нет, зачем мне говорить с Джеком, если в этом нет необходимости? — Напряженное выражение лица Уилла слегка смягчается, появляется намёк на улыбку, и Ганнибал добавляет: — Хотя ключевое слово здесь — «пытаться», что подразумевает отсутствие успеха.              — Ага, именно, — отвечает Уилл, позволяя едва заметной улыбке тут же исчезнуть, уступив место свирепому взгляду. — Его адвокат пытается снять обвинение в нападении и настаивает, что это была драка альфа-доминирования, которая вышла из-под контроля. И это может сработать, потому что Мэтью Браун, похоже, наврал о тебе и много обо мне — особенно о том, как я, по идее, вёл себя с ним, пока лежал в больнице. — Он сердито вздыхает и начинает работать ножом ещё яростнее, чем прежде. — Только представь.              — Тогда его, возможно, скоро отпустят, — невозмутимо отвечает Ганнибал. — Выпустят обратно на свободу… может быть, нам с тобой удастся навестить его?              — Возможно, — отвечает Уилл, который теперь звучит слегка смущённо и изо всех сил старается не попадаться на глаза Ганнибалу. — В любом случае, что касается Скульптора, Мэтью Браун временно отстранён.              — И всё же нет никаких доказательств существования других известных сообщников или поклонников Ричарда Блэка, — говорит Ганнибал. — И что же это значит?              — Полагаю, мы ещё узнаем, правда? — нервно проводит языком по губам, а затем начинает беспокойно, суетливо водить ножом по разделочной доске, наблюдая за этим бесконечно увлекательным жестом. — Но есть ещё один камень, который остался нетронутым — семья Ричарда Блэка, а точнее, его сын.              — Да, конечно, — говорит Ганнибал с явным одобрением. — Ты был прав, подметив эту деталь: сын, кто ходил на охоту со своим исключительно кровожадным отцом. — На несколько секунд он замолкает, словно представляя себе эту картину. — Невольно задаёшься вопросом, какие разговоры они, должно быть, вели.              — Да расскажешь. Но пока его невозможно найти.              — Его дочь не дала никакой дополнительной информации?              — Нет, и она перестала отвечать на мои звонки. Я вообще не могу найти никаких записей о её брате — или, если уж на то пошло, о другой её сестре — хотя это неудивительно, учитывая, сколько усилий они, по её словам, приложили, чтобы скрыть свои личности. На самом деле, она была невероятно скрытна в отношении обоих своих братьев и сестёр. Жаль, что я не могу настоять на получении их данных, но нет никаких законных оснований требовать их, так что… я не могу.              — И она знает, что речь идёт о Скульпторе?              — Да, она в курсе. Я подумывал не говорить ей, но это показалось мне лучшим способом получить информацию. Я также не уверен, согласилась бы она встретиться со мной в противном случае. Даже когда я открыто говорил ей о важности этого, её всё равно пришлось долго уговаривать.              — Неудивительно, — резко говорит Ганнибал. — Это тяжкое наследие, с которым приходится жить. И всё же я согласен с выбранным вами курсом: ты был прав, пытаясь исключить другие варианты, но при очевидном их отсутствии семья Ричарда Блэка — многообещающий путь. — Он делает паузу, а затем мрачно улыбается. — Грехи отцов падут на сыновей. — Снова пауза, и улыбка становится чуть шире. — И зло будет изгнано злом.              Уилл рассеянно мычит, а затем медленно осознаёт, что Ганнибал всё ещё смотрит на него, и поднимает взгляд.              — Что? — раздражённо. — Почему ты так на меня смотришь?              — Потому что я вижу, какую игру ты ведёшь, — отвечает Ганнибал странно ласковым тоном. — Будь честен, Уилл. То, что ты так быстро связал дело Скульптора с делом её отца, — это ведь не только для того, чтобы добиться её сотрудничества, не так ли? Ты мог придумать ей кучу всяких легенд вместо правды. Нет, полагаю, ты сделал это намеренно; ты надеешься, что если кто-то из её братьев и сестёр знает о Скульпторе, то ты хочешь, чтобы она упомянула о твоём визите. Звонок из ФБР вызвал бы у них панику, м? А если они почувствуют, что сеть сжимается, то, скорее всего, их выманят на чистую воду.              — Не совсем так, — с лёгким раздражением говорит Уилл. — Ты говоришь так, будто я использую себя как приманку.              — Тогда как бы ты предпочёл это назвать? — спокойно не обращая внимания на очевидное противодействие. — Я бы подумал, что наживка — идеальный термин. Знаешь, что это напоминает мне, Уилл? То, как ты описывал свою любовь к рыбалке. Ведь рыбалка — это своего рода охота, не так ли? Она требует планирования, настойчивости и терпения. Бесконечного терпения: кладёшь наживку, закидываешь её и ждёшь, когда добыча сама попадётся на крючок. — Уилл пристально смотрит перед собой, не отвечая, а Ганнибал наблюдает за ним несколько секунд, и тихо добавляет: — Так скажи мне: насколько ты будешь разочарован, если окажется, что ты закинул удочку не в ту воду и тебе будет отказано в возможности лично встретиться со Скульптором?              — Конечно, я буду разочарован, — резко отвечает Уилл. — Кто-то должен его остановить.              — Естественно, так и есть, — его голос становится низким, тлеющим, словно мурлычет ягуар. — Но ты же не просто говоришь о том, чтобы посадить его в тюрьму, правда? Нет, ты имеешь в виду что-то другое. Потому что охота теперь действительно личная, а значит, просто арестовать его будет недостаточно. Уже недостаточно. Для этого потребуется близость, не так ли, Уилл? Для этого потребуются твои собственные голые руки. — Уилл слегка напрягается, но отказывается отвечать. — Смелая стратегия, — добавляет Ганнибал после паузы. — Поздравляю тебя — хотя мне бы хотелось, чтобы ты сначала обсудил это со мной.              — Нечего особо обсуждать.              — Нет, конечно, — саркастически отвечает Ганнибал. — Не считая возможных последствий.              Уилл снова пожимает плечами, а затем несколько секунд раздражённо кусает нижнюю губу.              — Какая ирония, — добавляет он, словно говоря сам себе. — Моя работа над делом Ричарда Блэка была одной из главных причин, по которой Джек нанял меня. Она позволила мне сбежать от Эндрю. И теперь из-за неё какой-то сумасшедший подражатель угрожает убить меня. И — если это действительно Мэтью Браун — убить и тебя.              — Определенная степень симметрии, конечно, есть.              Уилл снова напрягается, наконец поднимает взгляд и смотрит прямо на Ганнибала.              — Почему ты так говоришь? — резко. — Так, будто рад этому.              — Да, — мгновение становясь ещё более сфинксоподобным и непроницаемым, чем обычно. — Я ценю равновесие во всех его проявлениях, и оно безмерно радует меня всякий раз, когда я его нахожу. Жизнь, в конце концов, так полна фрагментов, а симметрия позволяет нам ценить их по отдельности и одновременно наслаждаться ими, когда они складываются в единое целое. Это так изящно, Уилл. Тебе следует уважать силу симметрии. Подумай о различных фрагментах: ты охотишься за Ричардом Блэком, Скульптор охотится за тобой, и путь Эндрю определяется обоими, что соответственно движет его возмездием. Ты ловишь одного, уничтожаешь другого и обречён на то, чтобы совершить комбинацию того и другого с третьим. Поступая так, ты открываешь и принимаешь свою истинную природу — и таким образом круг замыкается. — Ганнибал снова улыбается. — Всё это из любви к симметрии.              — Тогда, полагаю, ты воодушевишься, если окажется, что сын Ричарда Блэка в этом замешан, — лаконично говорит Уилл. — Симметричнее и не придумаешь.              — В самом деле, классическое семейное дело. — Уилл ошеломлённо кивает, внезапно бледнея и устав, и Ганнибал окидывает его взглядом, а затем добавляет уже мягче: — В любом случае, сейчас ты ничего не можешь с этим поделать — а еда уже готова.              — Правда? — спрашивает Уилл, кто даже не заметил.              — Так и есть. Так и есть. Нельзя хорошо думать, хорошо любить или хорошо спать, если не пообедать.              — Банально, как в аду, — говорит Уилл. — Ты это с наклейки на бампере взял, да?              — Нет, конечно, я украл это с поздравительной открытки.              Уилл рассмеялся, и Ганнибал снова улыбнулся, а затем взял его за плечи, чтобы подвести к столу. Уилл послушался без особого энтузиазма, затем сел и довольно раздражённо ёрзал салфеткой, но снова оживился, лишь увидев рыбу и с удовольствием вдыхая аромат трав и масла, образовавших густую, соблазнительную корочку цвета карамели. Ганнибал отодвинул ноутбук Уилла и большую стопку файлов, затем сам сел, и в конце концов еда была съедена в приятном молчании. Ганнибал лишь изредка с усмешкой поглядывал на то, как Уилл, отбросив свою обычную сдержанность, с упоением поглощает всё, что перед ним поставили, словно полуголодный.              — Это было очень вкусно, — сказал он потом. — Спасибо большое.              — Пожалуйста, — аккуратно складывая нож и вилку. — Рад, что тебе понравилось. Но, боюсь, тебе пора выполнить свою часть сделки. — Уилл приподнимает бровь, и Ганнибал слегка ухмыляется, а затем указывает в сторону ванной. — У тебя ровно две минуты, чтобы зайти и раздеться, — добавляет с наигранной строгостью. — Или я тебя подниму и понесу.              — Да? А не слабо?              — Нет.              — Удачи тебе в этом, — твёрдо говорит Уилл. — Хотел бы я посмотреть, как ты попробуешь.              За этим следует преувеличенная гримаса, которая тут же заставляет Ганнибала снова улыбнуться, прежде чем он поднимает большой палец и разглаживает складку между бровями Уилла.              — Я знаю, тебе не нравится об этом говорить, — добавляет он уже мягче, — но нам нужно подумать о подготовке к твоей течке, а именно о том, чтобы ты расслабился физически и эмоционально за несколько недель до неё. Ты так расстроился в прошлый раз, Уилл. Когда это повторится, я хочу, чтобы ты пережил прекрасный, спокойный опыт, что не ошеломит тебя.              — Конечно, — говорит Уилл, которого это не может не трогать. — Спасибо, я ценю твою заботу. Но, честно, не думаю, что это что-то изменит.              — Как бы мне ни было неприятно тебе противоречить, боюсь, медицинская литература утверждает обратное. И да, я понимаю, что обобщения не могут быть окончательными. Но даже если мы обречены на неудачу, думаю, стоит хотя бы попробовать.              — Ну… ладно. Пожалуй, — изо всех сил стараясь казаться восторженным, хотя в глубине души убеждён, что никакая забота о себе не может смягчить ситуацию. Но он не хочет показаться неблагодарным и в конце концов идёт в ванную без дальнейших жалоб. Там, в качестве дополнительной уступки, он не только проводит несколько минут, экспериментируя с лампой, дабы добиться нужного рассеянного света, но и выливает в воду полбутылки дорогого гостиничного масла для ванн, пока она не становится ароматной и нежно парящей, как греческий фонтан.              — О да, отлично, — говорит Ганнибал, кто возвращается через несколько мгновений с двумя бокалами и остатками бутылки вина. — Очень хорошо, Уилл. — Уилл, которому не так уж важна ванна, но который рад, что Ганнибал доволен, неопределённо улыбается — В награду я намерен сдержать своё обещание и позволить тебе лежать на мне.              — Ну не тебе же на мне лежать.              — Ты, кажется, настроен очень решительно, — начиная расстёгивать рубашку одной рукой, а другой балансируя бокалами на полке. — Это вопрос принципа, ведь ты омега, а я альфа?              — Нет, — замолкает, снимая рубашку, а затем блаженно улыбается Ганнибалу. — Это потому, что ты весишь тонну.              Губы Ганнибала дёргаются, словно он изо всех сил старается не рассмеяться.              — Неужели?              — Да, отвечаю.              — Сочту за комплимент.              — Полагаю, это не твоя вина, — беззаботно говорит Уилл. — Всё дело в твоей альфа-силе — большой, неповоротливой мышечной массе. К тому же, твои кости должны быть плотнее.              — Плотнее чего? — спрашивает Ганнибал, залезая в ванну и довольно сладко потягиваясь. — Плотнее всех омег вообще, или тебя в частности? Это твоё молчаливое признание… — он делает паузу, затем начинает ухмыляться ещё шире прежнего.              — Что бы ты ни собирался сказать, не надо, — отвечает Уилл, сбрасывая джинсы, чтобы самому залезть в воду. — Это явно будет что-то оскорбительное; я понял по твоему выражению лица. — Вода чуть горячее, чем ожидалось, и он немного поёрзал, чтобы привыкнуть, прежде чем наконец успокоиться, прижавшись спиной к Ганнибалу и уткнувшись головой ему в подбородок. — Ты собирался сказать — слабость, да? Держу пари, да. Если скажешь, что я слабак, я тебя утоплю.              — Сейчас я не могу ничего подтвердить, не то чтобы ты собираешься меня утопить. — Он улыбается про себя, несколько раз проводит щекой по локонам, прежде чем обнять его за грудь и крепко прижать к себе. — Вот: ты мой. Даже не пытайся уйти, пока я не разрешу.              — В какой-то момент я заставлю тебя уйти, — отвечает Уилл, глаза которого уже закрыты. — После этого отнесу тебя в постель. — Он замолкает на несколько секунд, зевает и потягивается. — Только теперь она кажется такой далёкой: мили и мили.              — Ммм. Да, так оно и есть, не так ли?              — Может, нам стоит сделать несколько остановок по дороге? На полу в ванной… у стены в гостиной…              — Послушай. Я думал, альфы — ненасытные?              — Значит, ты ошибался, — вытягивает ногу и хлопает Ганнибала по ступне, а затем резко пинает её пальцами ноги. — Это научит тебя прислушиваться к стереотипам.              — Обезьяньи¹ пальцы, — ласково, поглаживая своими. — Смотри, какие они длинные.              — Заткнись, это не так.              — Ложь. У тебя длинные фаланги пальцев: очень тонкие и правильной формы…              — …как у обезьяны?              — Ага, нам нужно найти им какое-то практическое применение. Например, у меня есть несколько фруктовых деревьев, с которых каждый год нужно собирать урожай. Обычно я нанимаю кого-нибудь, чтобы он принёс лестницу, но теперь буду просто отправлять тебя.              Уилл смеётся, затем тянется к волосам Ганнибала.              — За это тебя стоит утопить. Считай, что тебя предупредили. — Лектер делает вид, что кусает его за ухо, а Уилл издаёт забавный звук и снова тыкает его ногой. — На самом деле, это очень мило, — сонно. — Хорошая идея. Обычно я никогда не заморачиваюсь с купанием.              — Ура, Уилл похвалил. Обычно ты прыгаешь под душ на минимально возможное время, а затем сразу же выпрыгиваешь обратно. Утилитарно — как я и говорил раньше. — Уилл мычит в знак согласия, слегка отодвигается, чтобы запрокинуть голову назад на плечо Ганнибала, молча показывая, что хочет, чтобы его поцеловали в лицо. — Знаешь, это действительно не от страха утонуть, — послушно прижимаясь губами ко лбу, — но я не собирался использовать какой-либо синоним к слову «слабый». Независимо от принадлежности, ты невероятно силён. На самом деле, ты даже в лучшей форме, чем был несколько месяцев назад. — На несколько секунд он замолкает, а затем медленно проводит ладонями по грудной клетке Уилла. — Ты также стал здоровее. У тебя прекрасная структура костей, но раньше она была слишком близко к поверхности.              — Вот это всё твои кулинарные изыски — я, наверное, стану ещё тяжелее тебя. Только в твоём случае это мышцы, а в моём — горы жира.              — Какое необычное изображение.              — Знаю: тебе придётся отвезти меня на место следующего преступления. Хотя, с другой стороны, это, по крайней мере, может отпугнуть Мэтью Брауна.              — Меня это не отпугнёт — чем тебя больше, тем лучше.              Уилл снова рассмеялся, а затем ещё раз ткнул Ганнибала в ногу, чуть сильнее, чем в прошлый раз.              — Не глупи.              — Я не шучу. Мне всегда нравилось смотреть на тебя, и я находил тебя очаровательным, в каком бы облике ты ни был. Более того, однажды я намерен увековечить своё очарование и уговорить тебя позировать для портрета.              — Хочешь меня нарисовать? — нерешительно спрашивает Уилл. — Не знаю. Не думаю, что мне понравится.              — Понимаю. Твоя природная скромность восстаёт против этой идеи. К тому же, ты так полон энергии, что тебя, вероятно, будет трудно заставить долго оставаться неподвижным. Может быть, тогда подробный набросок отпадает, и вместо него сойдёт красивая, беспорядочная каракуля?              — Ладно, отлично. Хочешь нарисовать меня?              — Да, почему бы и нет? — мечтательно говорит Ганнибал. — Что-то дикое и хаотичное, с острыми краями и толстыми линиями, нарисованными углём, — разливающееся по всей странице и наполненное энергией до самых четырёх углов. — Говоря это, он снова начинает гладить грудь Уилла, и тот пытается рассмеяться, но на полпути смех переходит в тихое урчащее мурлыканье. — Знаешь, я постоянно удивляюсь, насколько я невероятно восприимчив к этому, — слегка прижимая пальцы к ложбинке у основания горла Уилла. — Мне нравится думать, что я выше подобных вещей, но, когда я слышу, как ты издаёшь этот звук, я словно регрессирую в полноценного альфа-самца.              — О, дорогой д-р Лектер, — говорит Уилл, ещё раз похлопывая Ганнибала по ноге. — Это довольно неловко для вас.              — В самом деле. И неосторожно, потому что теперь я признался, и ты можешь использовать само знание себе на пользу.              — Ты имеешь в виду манипулировать тобой? — невинно спрашивает. — Разве я бы так поступил? К тому же, мне пришлось бы очень внимательно следить, чтобы ты не манипулировал мной одновременно. Иначе это было бы похоже на какую-то космическую чёрную дыру манипуляций; мир, вероятно, сошёл бы со своей оси.              — Непреодолимая сила сталкивается с несокрушимым препятствием. Хотя, честно говоря, у меня с самого начала сложилось такое впечатление; я знал тебя всего несколько месяцев, прежде чем у меня возникло предчувствие, что я встретил достойного соперника.              — Гейм, сет и матч, — обхватывает руки Ганнибала своими и замолкает на несколько секунд. — Я знаю, что это шутка, — наконец добавляет он уже серьёзнее. — Но я очень ценю, что ты это сказал.              — Знаю. Точно так же, как знаю, что ты понимаешь, что я не совсем шучу. — Уилл слегка кивает, и Ганнибал нежно дышит ему в кожу, прежде чем крепче сжать его руки. — Я знаю, что равенство важно для тебя, — мягко. — Так же, как я знаю, что ты думаешь о ситуации с Эндрю. Она тревожит тебя всю неделю, не так ли: ты мучаешься мыслями о том, что бы с тобой случилось, если бы тебе не удалось сбежать в первый раз? — Уилл вздыхает, не отвечая, и Ганнибал снова сжимает его руки. — Если хочешь поговорить об этом, знай, я готов тебя выслушать.                     Вместо ответа Уилл просто хмурится, словно пытается упорядочить свои мысли, а Ганнибал терпеливо ждёт, пока наступит тишина, не предпринимая никаких попыток торопить его.              — Ладно, я недавно услышал кое-что, чего раньше не знал, — наконец говорит Уилл. — О том, как к омегам относятся в школе.              — Я совсем не этого ожидал, — отвечает с явным интересом. — Я заинтригован — продолжай, пожалуйста.              — Прозвучит странно, но я узнал, что нам очень долго читают сказки: дольше, чем бетам, и гораздо дольше, чем альфам. — Уилл делает паузу, затем вытягивает ногу, чтобы ещё раз постучать Ганнибала. — А вам вообще читают что-нибудь подобное?              — Не особо. По крайней мере, в Европе; насчёт Америки сказать не могу.              — Дело в том, что эти истории предназначены для маленьких детей, и нас засыпают ими до подросткового возраста.              — Правда? Я тоже об этом не знал.              — Сначала я думал, что это потому, что нас считают слишком глупыми, чтобы справиться с чем-то другим, — мрачно. — Или, по крайней мере, нас заставляют так думать. И, вероятно, в основном это так… но есть и кое-что ещё. — Он глубоко и горько вздыхает, и Ганнибал тут же поглаживает его руки в молчаливом знаке солидарности. — Потому что это аллегории. Это способ подготовить нас к той жизни, что нам придётся вести.              — Понимаю, — в его голосе слышны нотки искреннего сочувствия, чего обычно не бывает.              — Они сосредоточились на одной конкретной истории, — добавляет Уилл, снова сжимая руку Ганнибала. — О молодой женщине, которую отправили жить в замок к чудовищу. — Он делает паузу, а затем снова хмурится. — О, Боже, у меня в голове пустота… Не могу вспомнить, как это называется.              — Синяя Борода?²              — Нет-нет, другая. По нему фильм сняли: там роза, и на весь замок наложено проклятие.              — Да, полагаю, первое вряд ли подойдёт детям. Ты описываешь «La Belle et la Bête»?              — Ты такой смешной, — дружелюбно. — Почему ты просто не можешь сказать по-английски?              — Потому что его родное название французское, — говорит с ноткой самодовольства. — Но да, я понимаю, о чём ты говоришь. В «Красавице и чудовище» речь идёт о женихе-животном, воспитанном любовью и верностью. Другими словами, всё именно так, как ты и сказал: юных омег готовят к идее принудительной связи, когда их обменивают на улучшение родительского благосостояния и отправляют жить к незнакомцу, кто вполне может оказаться пугающим — или даже чудовищным.              — По сути, это вовсе не сказка, — говорит Уилл всё так же мрачно. — Это история ужасов. Конечно, в детской версии подчёркивается её согласие, и, подчиняясь ему, она в итоге его укрощает. Но как часто такое случается в реальной жизни?              — Ты имеешь в виду, как часто омеги получают счастливый конец? Я бы сказал: крайне редко.              — Именно. И всё же они годами кормят нас этой дрянью, пока ты не вырастешь достаточно взрослым, чтобы тебя продали, и один вид плена не сменится другим. — На несколько секунд Уилл снова замолкает, затем ещё сильнее откидывает голову назад на плечо Ганнибала и крепко зажмуривает глаза. — Я говорил то, что говорил раньше про Эндрю. Ни один суд в мире не принял бы это, но его убийство действительно было самообороной. Я бы точно не выжил при такой жизни.              Вместо ответа Ганнибал лишь ритмично поглаживает щеку Уилла своей, а когда наконец заговаривает, его голос звучит так, будто тлеет.              — Ты впервые так откровенен с той ночи, как тебя освободили, — тихо говорит он. — Ты так старательно избегал обсуждения этой темы. Так расскажи мне — мне любопытно. Что ты сейчас думаешь о случившемся?              Под его руками он чувствует, как Уилл слегка вздрагивает, словно хочет вырваться, и издаёт успокаивающий звук, прежде чем продолжить удерживать его на месте, мягко, но убедительно сжимая его.              — Ты об его смерти?              — Да.              — Я уже объяснил.              — Ты объяснил, что чувствовал тогда. Я хочу знать, что ты чувствуешь сейчас.              Уилл снова колеблется, а затем слегка наклоняет голову, так что Ганнибалу приходится наклониться, чтобы услышать.              — Мои чувства не изменились.              — А ты бы хотел иначе?              — Возможно, — говорит Уилл после ещё более долгой паузы.              — Но?              — Но всё равно не изменились.              Ганнибал глубоко и удовлетворённо вздыхает, затем притягивает Уилла ближе и царапает зубами его затылок в том самом месте, где, если бы они были сцеплены, был бы след укуса. Уилл тут же вздрагивает, а затем застывает — и хотя он явно нервничает из-за того, что альфа впервые его касается, это ощущение не заставляет его отстраниться.              — Mano meilė, — бормочет в кожу Уилла. — Aš tave labai myliu. Так что… твои ощущения себя хищником не изменились. Но твои мысли изменились, да? Теперь, когда страсть момента прошла, твой рациональный разум размышляет о твоих чувствах и желает их изменить.              — Конечно, — с ноткой защитной реакции.              — Да, разум так легко сдаётся, не правда ли? — отвечает Ганнибал тем же гипнотическим тоном. — Он так податлив; так непоследователен. Его, как грозовые тучи, швыряет буря, — так восприимчив к любому мимолётному влиянию. Каждый проступок, как буквальный, так и воображаемый, совершается в разуме. Именно поэтому народная мудрость советует нам — слушать своё сердце. Но для этого, конечно же, нужно сначала научиться доверять ему; да и как можно доверять такому инстинкту?              — Ты меня спрашиваешь или рассказываешь? — резко спрашивает Уилл.              — Конечно, я спрашиваю, — деликатно скользя зубами по шее Уилла чуть резче прежнего. — В этом-то и вся суть; я никогда не мог тебя полностью предсказать. Я могу кормить гусеницу и шептать через куколку, но то, что вылупляется, следует своей природе и находится за пределами моего понимания. Кроме того, главная цель жизни — самореализация: постичь свой собственный темперамент и склонности. — Ганнибал ждёт несколько секунд, позволяя тишине затянуться, затем резко хватает Уилла за плечи и заставляет его повернуться так, что тот оказывается у него на груди и смотрит ему прямо в глаза. — Так скажи мне, — тем же мягким, ритмичным голосом. — Что же будет дальше?              Уилл снова неловко ёрзает, явно негодуя на допрос, но всё же готовясь его вытерпеть. От пара волосы лезут ему в глаза, и лёгкая улыбка Ганнибала становится чуть шире, когда Уилл смотрит на него: яростно бесстрашный и мерцающий в мягком свете лампы, словно окружённый крошечными вспышками.              — Благодарность, — наконец говорит он, не отрывая взгляда.              — Именно так, — выдыхает Ганнибал, и в течение нескольких секунд ему приходится неимоверно стараться не выдать своего восхищения. — В полной мере: жить полностью, принимать всё беззастенчиво, создавать свой собственный ритм и рапсодию и отказываться быть бледным, разочарованным эхом композиции, созданной кем-то другим.              — Да ну? — спрашивает Уилл, внезапно устав от игры. Подняв руку, он сжимает ладонь на лбу Ганнибала, мягко, но уверенно отводя её назад и чередуя надавливание, словно демонстрируя собственное чувство контроля. — А что, если это твоё сочинение? В прошлый раз, когда я смотрел, тебе, похоже, нравилась роль дирижёра.              — Вовсе нет, — мягко. — Всё, как я и сказал: я могу предполагать, могу исследовать — возможно, даже взращивать, — но я не могу исказить твой инстинкт, выведя его за пределы присущей тебе формы. Я не могу изменить твою природу. Так что прими её, Уилл, а затем исследуй себя. Напиши свой собственный миф, создай своё предназначение; будь великолепной версией себя, а не посредственной версией того, кем тебя хотят видеть другие — ты не должен себе ничего меньшего. Не бойся, не стыдись и не чувствуй вины. Будь живым.              Взгляд Уилла на мгновение отрывается, явно охваченный противоречивыми мыслями, вплетёнными в эту речь.              — Что ты, собственно, предлагаешь? — резко спрашивает он. — Ради Бога. Я же убил человека. И осквернил тело.              — Нет, — тем же спокойным голосом. — Ты превратил бесполезное и ненужное в нечто художественное. Ты устранил из мира невыразимое уродство и, в процессе собственной метаморфозы, оставил на его месте нечто прекрасное. Это прекрасно — ты, Уилл Грэм, — в этом твой замысел. — Уилл тут же замолкает, слегка пошатнувшись, словно оглушённый физическим ударом, и Ганнибал видит это и улыбается в полумраке: уравновешенный, хитрый и бесконечно терпеливый. — Ты разжёг аппетит, не так ли, любимый? Убийство Эндрю дало тебе вкус, и поэтому просто арестовать Скульптора уже недостаточно. Потому что это тебя раздражает, не так ли? Именно это заставляет тебя так упорно его ловить. Ты чувствуешь вину за то, что эпизод с Эндрю отвлёк столько твоего времени от дела, но также чувствуешь жгучую ярость от того, что кто-то снова использует жизни омег лишь из-за их относительной ценности для альф. Я всё понимаю, Уилл, тебе не нужно мне объяснять. Ты как Агнец из Откровения — воплощение праведного гнева, вершитель правосудия над недостойными. И это не представление Джека Кроуфорда о суде, а исключительно твоё собственное.              Уилл долго не отвечает, лишь опускает голову ещё ниже, пока не чувствует дыхание Ганнибала у своего уха. Наконец, он отвечает, и это лишь одно слово, произнесённое очень тихо и напряжённо:              — Да.              — В самом деле, да, — тихо говорит Ганнибал. — Возмездие за все эти смерти омег: ты собираешься уничтожить его, когда найдёшь, верно, Уилл? Это твоя форма правосудия. — Он делает паузу, затем касается губами виска. — И ещё одна форма симметрии.