Браслет прядей вокруг кости моя

      Следующий день выдался серым и унылым, с небом, в основном затянутым облаками, и липким, клаустрофобным ощущением в воздухе, обещающим взрывы дождя. Аэропорт же, напротив, кажется удушающе искусственным с его затяжным запахом пота, несвежего кофе и чужого нетерпения, и Уилл стоит и покачивается под яркими огнями очереди на регистрацию, пытаясь игнорировать тлеющий страх возвращения в город, который невозможно не считать охотничьими угодьями Скульптора. На самом деле, единственное, что сильнее этого предчувствия — его невыносимая усталость, и после почти часа прерывистой дремоты он наконец отказывается от самообладания и вылезает из ремня безопасности, чтобы вытянуться поперёк сиденья и уснуть, положив голову на колени Ганнибалу (потому что пофиг, что подумают бортпроводники или кто-нибудь ещё), прежде чем сделать то же самое по дороге домой (потому что пофиг и с таксистом).       Конечно, он бы так не поступил, будь он полон сил, но, несмотря на это, нельзя отрицать, насколько приятно игнорировать чужие глупые мнения, и Уилл несколько раз мысленно проверяет это, прежде чем решить, что к этому определённо можно привыкнуть. Затем он поднимается наверх и бросает чемодан на пол, словно живёт здесь уже много лет, а затем, почти без неловкости, спрашивает Ганнибала, не возражает ли тот, чтобы Уилл купил им в спальню шторы на специальной подкладке, которые, как он недавно видел в рекламе, успокаивают омег перед течкой. Выражение лица Ганнибала говорит о том, что он был бы совсем не против — а Уилл так занят поздравлениями себя за то, что упомянул об этом так небрежно, что лишь спустя какое-то время понимает, как легко было назвать «их» спальню общей собственностью, хотя формально она ему вовсе не принадлежала.       Следующее, что делает Уилл, — ныряет под душ, чтобы смыть с себя всю грязь, оставшуюся после перелёта, а затем, стекая по коридору, натягивает чистую одежду и ищет ключи от машины. Уже давно перевалило за полдень, и, несомненно, самое время расслабиться, но та же навязчивая потребность в срочности, которая терзала его всю неделю, не собирается утихать, и он понимает, что не успокоится, пока не увидит, как продвигается дело Скульптора (или, что более реалистично, не продвигается вообще). Ганнибал явно недоволен, но Уилл игнорирует неодобрительные взгляды и решает отправиться в унылое паломничество на работу, чтобы собрать несколько документов и лично сообщить Джеку новости.       Джек находится в своём кабинете, когда появляется Уилл (таящийся со всем мрачным великолепием Линкольна, восседающего на памятнике) и продолжает украшать каждый ответ серией вздохов и хмурых лиц, пока Уилл объясняет, как все пока подтверждает подозрение о связи с Ричардом Блэком, включая встречу с Еленой (вздох), исчезновение дочери и сына (хмурый вид) и явное судебно-медицинское сходство между Немезидой и Скульптором. Последняя часть вызывает у Джека комбинацию вздохов и хмурых лиц, которая выглядит физически болезненной, поэтому Уилл тоже вздыхает, чтобы составить ему компанию, а затем для пущей важности меланхолично пожимает плечами. Джек тут же пожимает плечами, как будто участвует в молчаливом соревновании, кто из них может быть самым пресыщенным и уставшим от жизни, поэтому Уилл мудро решает, что сейчас самое подходящее время закончить встречу и оставляет Джека пожимать плечами и хмуриться в мире.       Уилл намеревается забрать кое-какие документы из лаборатории перед тем, как отправиться домой, но, сам того не желая, в последний момент его ноги, словно сами собой, поворачивают направо, а не налево, когда он спускается по недрам здания к камерам содержания под стражей. На самом деле, это желание немного похоже на ковыряние коросты: он знает, что это будет неприятно и бесполезно, но всё равно не может устоять перед этим импульсом — и вот он оказывается окутанным пыльной тенью, глядя за двухстороннее зеркало в надежде увидеть Мэтью Брауна.       В жутком гулком полумраке это очень похоже на воссоздание их первой встречи. Только на этот раз, конечно, ситуация обратная: Уилл может молча наблюдать, пока Мэтью Браун заперт в клетке… по крайней мере, пока. Его кожа пугающе бледная и липкая, словно он обитает под скалой, во тьме и сырости, не видя солнца. Приоткрытые губы обнажают влажный блеск зубов под флуоресцентными лампами. Уилл слегка хмурится, затем присматривается, пытаясь уловить хоть какое-то сходство с Хеленой. Он остро осознаёт, насколько скрытен, словно боится сделать что-то, что могло бы выдать Мэтью Брауну его присутствие, и хотя он знает, что его невозможно было увидеть, то, как бледные глаза тут же метнулись к зеркалу, всё равно заставляет его покрываться мурашками.       Губы Мэтью Брауна тут же растягиваются, обнажая зубы — хотя невозможно сказать, улыбка это или оскал, — и Уилл невольно не может сдержать глубокой тревожной дрожи. Выражение лица так похоже на то, что они видели в камере Уилла: лицо Мэтью сияло всем уродливым рвением настойчивости и одержимости, когда он распевал о том, какой Уилл особенный, настолько особенный, что даже Скульптор это видел, и тем самым болезненно ясно давал понять, что ему не нужно ничего, кроме нескольких статей в «TattleCrime», чтобы понять ноты и нюансы «Тёмного отражения» Уилла. Тогда это было похоже на то, как будто тебя раздели и содрали кожу, и то же самое ощущается сейчас: осознание того, что самые тёмные, скрытые части Уилла полностью видны во всей своей капающей, гротескной деформационности тем, кто, как Мэтью Браун, хочет их увидеть.       Уилл резко разворачивается и отступает по коридору, пробежав последние несколько ярдов почти бегом, а затем отчаянно нажимая кнопку спуска. В комнате охраны работник настроил монитор на бейсбольный матч, и он виновато выключает его, прочищает горло и только потом замечает выражение лица Уилла.              — В чём дело, сэр? — спрашивает он, и его лицо постепенно омрачается тревогой. — Он что-то сказал вам? Выглядите так, будто увидели привидение.              — Одного, — думает Уилл оцепенело, и на несколько лихорадочных секунд ему кажется, будто он слышит в голове слова Ганнибала из больницы. Это жуткое ощущение: словно мысли Уилла приобрели дымный акцент с тлеющими гласными, которые на мгновение кажутся более реальными и правдоподобными, чем его собственный голос. Настоящие призраки — это живые, а не мёртвые. Мы преследуем себя — никогда не забывай об этом, Уилл. Дрейфуя по остаткам нашей жизни, поглощённым всеми тяготами и сожалениями, от которых мы так и не нашли сил избавиться.              — Сэр?              — Ничего, — коротко отвечает Уилл. — Охранник смотрит в ответ, явно не убеждённый, и Уилл с огромным усилием заставляет своё лицо изобразить нечто, напоминающее улыбку. — Ничего не случилось, — повторяет он. — Абсолютно ничего… Всё в порядке.              \\\              Лаборатория обычно пустует в это время дня, поэтому Уилл крайне удивлён (и невероятно недоволен), когда подходит к двери и узнаёт безошибочно костлявый силуэт Скиннера, мелькающий за стеклом. Под этим углом его чёрный костюм и угловатые конечности напоминают большое неуклюжее насекомое, и Уилл тихонько ругается про себя при виде их, а затем неохотно открывает дверь. Скиннер резко оборачивается на шум, затем, кажется, застывает на несколько секунд, прежде чем его чёрные, как бусинки жука, глаза начинают мерцать и ползать, со взглядом, который почти так же пронзителен, как у Мэтью Брауна. На самом деле, интенсивность настолько экстремальна, что Уилл поначалу не может понять, что происходит; и требуется несколько мгновений искреннего замешательства, прежде чем он понимает, что Скиннер пытается заглянуть ему в затылок.       Надо признать, что Уилл мысленно готовился к тому, что многочисленные альфы почувствуют, что он готов к предварительным атакам, но реальность происходящего всё ещё отвратительна, и в этот момент ему требуется всё его самообладание, чтобы не вздрогнуть. К счастью, осознание меняющегося запаха заставило его заранее спланировать и надеть одну из рубашек Ганнибала, чтобы скрыть это, поэтому теперь он с огромным облегчением замечает, как ноздри Скиннера начинают подёргиваться, прежде чем он бледнеет и инстинктивно отступает назад.       Рубашка на самом деле слишком велика, и Уилл подозревает, что из-за этого он выглядит раздражающе хрупким (а также раздражающе провисает на воротнике), но всё равно стоит того, чтобы просто посмотреть, как альфа-феромоны эффективно дрейфуют по комнате и пинают Скиннера в лицо. Конечно, также раздражает необходимость полагаться на присутствие другого альфы для защиты, но по сравнению с тем, что было несколько месяцев назад, когда Уилл был в постоянных спазмах тревоги и шатался от подавляющих веществ и спрея с феромонами, контраст не может не быть положительным. Воодушевлённый этой мыслью, Уилл теперь делает дерзкий шаг вперёд и опирается на стол, скрестив руки, словно бросая вызов Скиннеру.              — О, Уилл, — коротко говорит Скиннер.              Слова словно сливаются друг с другом — шипящая «и» подталкивает к резкости — «у», а затем переворачивает её — так, что создаётся впечатление, будто он говорит «вытри». Вряд ли это сделано намеренно, но ассоциация, безусловно, неприятная. «Вытри грязь»: пыль или шелуху… Вытри за мной. По какой-то причине в голове Уилла вспыхивает воспоминание о том, как Ганнибал однажды сравнил людей со свиньями, и он прочищает горло, затем несколько раз моргает, снова на мгновение испытывая беспокойство, которое он не может полностью понять.              — Привет, — добавляет Беверли более дружелюбным голосом. Она выглядит довольно розовой и раздражённой, и нетрудно догадаться, что это результат того дурацкого разговора, который Скиннер ей навязывает. — Я думала, ты вернёшься только завтра. Удачно добрался?              Краем глаза Уилл замечает, как Скиннер снова смотрит на него. На этот раз сомнений нет: он точно пытается проверить шею Уилла. Повернувшись к Беверли, он улыбается и старается говорить расслабленно.              — Вроде того. — Мои ожидания были не особенно высокими.              На самом деле, он очень хотел бы рассказать ей, что произошло, но не хочет вдаваться в подробности перед Скиннером, который, в конце концов, не имеет никакого отношения к судебной стороне дела, поэтому лихорадочно ищет в голове правильный, официально звучащий, но в конечном счёте бессмысленный ответ, который можно было бы использовать, чтобы от него отделаться.              — Скорее ситуация наблюдения и ожидания, — добавляет после небольшой паузы.              — О да, я слышал, ты был в Новом Орлеане, — выпаливает Скиннер, чьи бледные глаза, кажется, вращаются в глазницах при каждом движении Уилла. — Ты нашёл то, что искал?              Уилл пробуждает своего внутреннего Джека и вздыхает, а затем пожимает плечами, намеренно изображая неопределённость.              — И да, и нет. Беверли, можешь принести мне отчёт о вскрытии номера пять?              — Конечно, — она быстро переводит взгляд с Уилла на Скиннера и обратно, явно чувствуя напряжение, но опасаясь сделать что-то, что могло бы привлечь к нему ещё больше внимания. — Это тот парень, кого мы нашли в деревне, да?              — Да, это изменило ход расследования, — добавляет Скиннер, явно стремясь получить его мнение несмотря на то, что никто об этом не просил. — Разве нет, Уилл? Именно убийство заставило тебя начать связывать Скульптора с Ричардом Блэком.              — Я помню его по визитке, — говорит Беверли, слегка поёжившись. — Это был первый раз, когда он начал с нами общаться.              — Но это же были не мы, правда? — спрашивает Скиннер. Его взгляд медленно вращается, прежде чем замереть. — Это был Уилл.              Уилл издаёт слабый напевающий звук, притворяясь, что перелистывает страницы дела, и мысленно просит Скиннера отвалить, чтобы он мог поговорить с Беверли наедине.              — В любом случае, хорошо, что ты вернулся, — добавляет Беверли, словно читая его мысли. — Ты теперь пойдёшь с нами поужинать? Ты же обещал.              Уилл замолкает, затем отрывает взгляд от папки.              — Конечно, — отвечает он довольно робко. — Мы… э-э… мы оба придём.              При упоминании множественного числа Скиннер резко вскидывает голову, а Уилл случайно ловит его взгляд и тут же испытывает внезапное мурашки по телу, думая, что Скиннер пытается понять, кем может быть этот второй человек.              — Позвони мне завтра, — настаивает Беверли.              — Конечно.              — Обещаешь?              — Я позвоню, — повторяет Уилл.              Чувствуя, что Скиннер всё ещё смотрит на него, он решительно продолжает смотреть на папку, чтобы избежать возможного зрительного контакта. Скиннер тут же высовывает язык, словно рептилия: влажный и слегка жёлтый на фоне бледных губ.              — Ну, в любом случае, д-р Кац, — объявляет он в возникшей неловкой тишине. — Как я уже говорил, прежде чем Уилл нас перебил: если вы не поддержите мою политику, мне придётся обратиться прямо к м-ру Кроуфорду.              — Как хотите, — резко говорит Беверли. — Он тоже с вами не согласится.              — Нет, пожалуй, нет, — с усмешкой. — Это самый нелепый политкорректный офис, в котором мне когда-либо приходилось работать. Вы все из кожи вон лезете, чтобы никого не обидеть.              Его тон настолько полон яда, что Уилл чуть не опускает взгляд, ожидая увидеть на плитке следы ожогов, которые проступили сквозь слова, вырвавшиеся из его рта. Скиннер резко останавливается, затем снова замирает, агрессивно расправляя плечи, словно разминаясь перед боем, и делает шаг к Беверли.              — Посмотрим, как далеко это зайдёт, когда нас заполонят альфы-иностранцы¹.              Несмотря на его план игнорировать Скиннера, это настолько нелепое заявление, что Уилл не может не взглянуть на Беверли в молчаливой просьбе о разъяснении.              — М-р Скиннер хочет пролоббировать ужесточение критериев отбора для альфа-стажёров, — с иронией говорит Беверли. — Дополнительные проверки биографических данных и тому подобное, особенно если они родились на борту.              — Какое это имеет отношение к делу? — спрашивает Уилл. — Кроме того, чтобы подать заявление, нужно иметь гражданство.              На самом деле, общие критерии отбора постоянно меняются, настолько, что сам Уилл, вероятно, едва ли смог бы пройти отбор, если бы подал заявку сейчас, а не несколько лет назад. Вся эта бюрократия невероятно раздражает… очередное проявление вечно нерадивого ФБР.              — Альфы необычайно агрессивны, — отвечает Скиннер, кого явно не впечатлила оценка Уиллом того, что важно, а что нет. — Разные культурные нормы оказывают большое влияние. Были исследования.              — Нет, это враки, — скучающим голосом отвечает Уилл. — Не глупите. Этой политики нет, потому что она совершенно не нужна.              — Легко тебе говорить, — шипит Скиннер, он оттягивает губы, как собака, и несколько капель слюны вылетают и приземляются на его лацкан маленькими блестящими шариками. — Всю страну можно захватить, и у таких, как ты, не возникнет никаких проблем. — Уилл приподнимает одну бровь, и Скиннер, приняв презрение за замешательство, тут же решает внести ясность. — Такие омеги, как ты, просто сидели бы дома и ничего не делали, — с чувством, близким к отвращению. — Альфам, таким, как я, придётся идти и разбираться с этим. И даже если Америка проиграет, всё равно ничего не будет, потому что в конфликтной ситуации победившие альфы всегда убьют своих соперников, а затем заберут их омег себе.              — Значит, омег «забирают», да? — резко говорит Беверли. — Им это на руку. Кто бы не хотел провести жизнь в сексуальном рабстве с человеком, убившим твоего партнёра?              — Лучше так, чем погибнуть самому, — отвечает Скиннер, чьё обычно восковое лицо теперь покрыто пятнами и рябью от гнева. — О них бы заботились и ухаживали. Альфы никогда не причинят вреда омеге.              — Ты имеешь в виду Скульптора? — спрашивает Беверли с явным сарказмом.              Уилл едва не хочет указать, что они точно не знают, альфа ли Скульптор, но он ни за что не встанет на сторону Скиннера, а не Беверли, потому в итоге просто кусает губу и молчит. Не то чтобы это обязательно было плохо, ведь разговор наполнил его такой кипящей яростью, что он не уверен, что сможет не сболтнуть что-нибудь угрожающее, что может в итоге навлечь на него беду. Помня о предыдущем совете Ганнибала выжидать, когда дело касается Скиннера, он теперь ограничивается одним презрительным взглядом, как раз когда Беверли захлопывает ящик шкафа с резким щелчком, явно означающим конец разговора.              — Думаю, можно с уверенностью предположить, что в ближайшее время Штаты не будут захвачены армией иностранных альф, — решительно говорит она. — Поэтому я не понимаю, почему вы не можете справиться с небольшим притоком внутренних. Нет смысла пытаться сократить потребление альф. — Подняв взгляд, она мило улыбается Скиннеру. — Вас не пугает мысль о небольшой конкуренции, правда?              — Не говорите глупостей, д-р Кац. Конечно, я не напуган.              Беверли дарит Скиннеру ещё более милую улыбку.              — Нет, конечно, нет. Как глупо с моей стороны.              Скиннер бросает на Беверли взгляд, полный глубочайшей неприязни (на который она отвечает с жаром), затем важно поправляет лацканы, хватает портфель и гордо выходит из лаборатории. В тёмной одежде и с паучьими конечностями он похож на длинную полосу тени, скользящую по полу. Беверли ждёт, пока за ним закроется дверь, и поворачивается к Уиллу с выражением искреннего непонимания.              — Боже мой, этот парень, — говорит она с отвращением. — Он совершенно неуравновешен. Кому-то нужно ещё раз поговорить с Джеком.              — Я знаю. Все знают.              Беверли вздыхает ещё громче, а затем начинает перебирать фотографии с последней сцены со Скульптором. В ярком свете они больше похожи на абстрактное искусство, чем на живого человека — гротескные раны, бурлящие и переливающиеся пеной, кровью и алыми брызгами, — и Уилл ловит себя на том, что смотрит на них, изо всех сил стараясь не вздрогнуть.              — Ему действительно стало гораздо хуже после твоего появления, — добавляет Беверли, и на этот раз её слова звучат так, будто она очень осторожно подбирает слова. — Послушай, Уилл, это не моё дело — и я не собираюсь тебя об этом спрашивать, — но мне показалось, что он не мог себя контролировать рядом с тобой.              — И ещё что нового?              — Нет, я не имею в виду профессиональную зависть; мы все к этому привыкли. Я имею в виду его странные разглагольствования об омегах. И как он на меня пялился. Ты, наверное, заметил? Было очевидно, что он учуял… Ха…— Она снова делает паузу, а затем на мгновение ловит взгляд Уилла. — …эм, другого альфу на тебе. Некоторые становятся такими, когда омега не связан, и это сводит их с ума.              — Я думал, Джек заставил его пройти курс сенсибилизации к омегам?              — Да, но посмотри, как хорошо это сработало.              — Но ведь это касается не только омег, правда? — мрачно говорит Уилл. — Кажется, он ненавидит и других альф.       На самом деле, он знает, как важно не позволять личной неприязни затмевать его суждения, но даже в разговоре невозможно не заметить очевидное сходство с Ричардом Блэком. Уилл слегка хмурится, обдумывая это. В конце концов, не заметить этого было бы столь же безответственно? Вслух он просто добавляет:              — Я сам ещё раз поговорю с Джеком. Проблема в том, что, по-моему, он мало что может сделать. Он уже некоторое время наблюдает за ситуацией, но говорит, что, если Скиннер действительно не переступит черту, у него будут связаны руки.              — Этот парень — бомба замедленного действия, — зловеще говорит Беверли. — Я уже видела таких альф: огромный бурлящий комок неуверенности, скрытый под слоями ярости и агрессии.              Уилл, который уже прекрасно это осознает, еще раз устало кивает, но тут в его памяти всплывает что-то из предыдущего разговора, заставляя его напрягаться и поднимать взгляд на Беверли.              — Кстати, — резко говорит он. — Это ты ему сказала, что я в Новом Орлеане?              — Нет, как я вообще с ним могу разговаривать? Хотя несколько человек упоминали об этом — твой отпуск не был таким уж секретом.              — Верно. Думаю, Джек ему сказал.              Что вполне правдоподобно: легко представить, как новость о его поездке могла дойти до половины отдела, и он, как и прежде, знает, насколько губительно подгонять каждую новую информацию под свою любимую теорию о подозреваемом. Скиннер даже формально не является подозреваемым… даже близко. Тем не менее, он всё равно старательно хранит информацию в памяти, чтобы потом снова извлечь её и пересмотреть.              \\\              Уилл ожидал возвращения в пустой дом, поэтому был приятно удивлён, обнаружив на кухне ярко пылающий свет, в воздухе витали соблазнительные запахи готовки и, самое главное, Ганнибала, стоящего у стойки с бокалом вина в руке и выглядящего необычно непринуждённо без галстука и с закатанными рукавами рубашки. На заднем плане играет нежная, тоскливая мелодия, и её звук заставляет Уилла улыбнуться, вспоминая, как эта же мелодия доносилась из зала во время концерта, на который они собирались пойти, а вместо этого провели всю ночь в баре. Это было не так уж давно, но с тех пор произошло так много всего, что это кажется другой жизнью — призрачной, сказочной интерлюдией, случившейся с кем-то другим.              — Здорово, — говорит Уилл, указывая на колонки.              — Мендельсон. Я подумал, что будет уместно что-нибудь успокаивающее.              Уилл, кто подозревает, что это ещё один зашифрованный намёк на подготовку к течке, издаёт неопределённый хрюкающий звук, затем бросает свой портфель на пол и идёт к стойке, чтобы взять бутылку вина.              — Обычно я бы с радостью тебе позволил, — добавляет Ганнибал, тут же подтверждая свои подозрения, отталкивая бутылку. — Но, думаю, сначала тебе стоит поесть.              — О, правда?              — Да, конечно. Поможет алкоголю лучше усвоиться.              — Начинаешь говорить как Мэри Поппинс, — раздражённо. — Просто чтобы ты знал.              — Кто такая?              — Мэри Поппинс… Фу, ты безнадёжен — у тебя вообще нет никаких отсылок к поп-культуре? — Ганнибал выглядит озадаченным, явно ожидая дальнейших объяснений. — По сути, я называю тебя нянькой. Нянькой. Няннибалом.              Губы Ганнибала слегка дёргаются, будто он изо всех сил старается не рассмеяться.              — По крайней мере, я с пониманием отношусь к своим лишениям, — говорит он. — В конце концов, ты даже вино не любишь. Ты вечно издеваешься надо мной за мою любовь к нему.              — О да, — отвечает Уилл с ухмылкой. — Последний из мел-белков.              — Вполне.              Он тоже улыбается, а затем наклоняется вперёд, словно собираясь коснуться щеки Уилла, но внезапно его охватывает перемена: мышцы напрягаются, а лицо превращается в холодную, бесстрастную маску. Уилл смотрит на него в замешательстве, а Ганнибал слегка прищуривается и тут же хватает его за плечо.              — Боже, что теперь? — пытаясь вырваться. — Прекрати. Ты делаешь мне больно.              — Прошу прощения, — отвечает Ганнибал, ослабляя хватку, но не отпуская. — Но сегодня тебя окружал альфа, да? Не просто Беверли или Джек, а кто-то другой. Я чувствую запах по тебе.              На этот раз настала очередь Уилла хмуриться, поскольку он изо всех сил старается подавить сильную дрожь отвращения, что всегда возникает при мысли о том, что его пропитают феромоны какой-нибудь случайной альфы.              — Это… Фу, — наконец выдавливает он из себя. — Это отвратительно. Ты правда чуешь?              — Могу. Кто это был?              — Как ты думаешь, кто? — мрачно спрашивает Уилл.              Ганнибал приподнимает бровь, и Уилл снова вздыхает, а затем, воспользовавшись его невнимательностью, тайком прихлёбывает бокал вина, прежде чем сесть за стол и начать без конца ворчать на Скиннера (после обязательно ворчит на Джека и Мэтью Брауна, а также, для пущей убедительности, ещё и ворчит о деле Скульптора). Доктор терпеливо слушает, не перебивая, хотя уже слышал эти жалобы не раз, затем ждёт, пока Уилл выдохнется и затихнет, и успокаивающе кладёт ладонь ему на затылок.              — Извини, — говорит он. — Похоже, у тебя был очень скучный день.       — И что нового? — спрашивает Уилл, решивший почувствовать себя мучеником по этому поводу.              — Это не ново. Именно это я и имею в виду.              — А какой смысл?              — Я хочу, чтобы ты прекратил работу хотя бы за неделю до начала течки, — твёрдо отвечает Ганнибал. — Лучше за две; тебе нужно пространство, чтобы восстановиться. — Уилл тут же открывает рот, чтобы поспорить по этому поводу, а Ганнибал слегка улыбается, и прижимает палец к губам, чтобы остановить поток возражений. — Мы можем обсудить всё ближе к делу. Просто имей в виду. Договор?              — Наверно, — изо всех сил стараясь не показаться слишком угрюмым.              — А пока я хотел бы понаблюдать за твоим физическим состоянием. Ничего сложного, конечно; просто для контроля. Для начала, разреши мне померить пульс?              Уилл на несколько мгновений замирает, явно встревоженный мыслью о неприятных новостях, неохотно наклоняет горло в сторону, чтобы предоставить Ганнибалу лучший доступ.              — Не говори мне, — с досадой. — Он ведь поднялся, да?              — Так и есть, — отвечает Лектер отрывистым, врачебным голосом. Он поднимает руку и прижимает ладонь ко лбу Уилла, чтобы измерить температуру. Уилл снова вздыхает и ловит взгляд Ганнибала.              — На сколько? — спрашивает он ещё более несчастным голосом, чем прежде.              Ганнибал делает короткую паузу, очевидно, производя какие-то быстрые вычисления в уме.              — Трудно сказать наверняка. Думаю, минимум месяц, но скорее всего, недель пять. О, Уилл… не смотри так расстроенно. Это совершенно естественный процесс.              — Знаю. Мы уже говорили: ты считаешь это естественным, а я считаю, что это ужасно.              — Ну, это же не сразу произойдёт, правда? У тебя ещё есть время привыкнуть к этой мысли. А я пока собираюсь очень хорошо о тебе заботиться — начиная с массажа, который я по своей нерадивости не сделал, пока тебя не было.              — Мне не нужен массаж, — Уилл говорит капризно. — У меня нет настроения.              — Тогда позабавь меня. Если тебе правда не понравится, я прекращу. — Уилл переминается с ноги на ногу, явно желая отказаться, но боясь показаться неблагодарным, а Ганнибал добавляет уже мягче: — Помнишь, что я говорил о мерах предосторожности?              — Да, помню.              — Тогда я остановлюсь на достигнутом. Есть веские основания полагать, что тебе будет легче, если ты будешь более расслаблен в течение нескольких недель до течки, и сейчас самое подходящее время начать. Я хочу, чтобы ты наслаждался этим, когда она придёт, Уилл, а не просто терпел.              Агент жаждет огрызнуться, что у него больше шансов летать, чем наслаждаться течкой, но не может придумать, как это сделать, чтобы не прозвучало грубо — или даже откровенно обидно, учитывая, что Ганнибал тоже будет там всё это время. Поэтому в конце концов он просто печально пожимает плечами и соглашается съесть еду, приготовленную Ганнибалом (слегка обжаренную курицу с нежным салатом из горошка, кабачков, пшеничной ягоды и мелкой стручковой фасоли, приправленной лимоном и петрушкой), ни разу не пожаловавшись на то, что всё это явно приготовлено с учётом здоровой диеты перед течкой. Затем он позволяет Ганнибалу вести себя за руку наверх, в гостевую комнату, где его уговаривают снять куртку и очень тихо сесть на кровать, не выказывая никаких признаков протеста.              — Хорошо, что ты в моей рубашке, — одобрительно говорит Ганнибал, начиная её расстёгивать. — Хочу, чтобы ты продолжал делать то же самое, пока жар не стихнет. — Уилл снова кивает, покорно поднимает обе руки, чтобы Ганнибал мог опустить их вниз по плечам и положить на пол. — Какой послушный, — добавляет с улыбкой. Это действительно очаровательно, тем более что это совершенно не в его стиле. Улыбка становится чуть шире, и он останавливается, снимая рубашку, чтобы поддеть Уилла за подбородок и приподнять лицо. — Настолько, что я убеждён, что это всего лишь игра: призванная внушить мне ложное чувство безопасности перед тем, как я попаду в засаду.              Уилла вдруг охватывает ужасное чувство, что он, возможно, краснеет, и он быстро опускает голову, чтобы скрыть. На самом деле, он искренне хочет, чтобы это было притворством, но правда в том, что в последние несколько дней его охватывает определенное предтечное состояние, что делает его неловко тактильным и покладистым, когда Ганнибал его касается. Конечно, само по себе это не неприятно, но, так долго избегая течки, как чумы, он безнадёжно поддался омежьим инстинктам, и это не может не беспокоить. Только он мало что может с этим поделать, поэтому в конце концов он просто кусает губу и снова замолкает, позволяя снять с себя всю одежду с необычной пассивностью, пока он не оказывается полностью голым и не лежит лицом вниз на одеяле.              — Ты размышляешь над тем, что я сказал, да? — добавляет Ганнибал со свойственной ему сверхъестественной способностью точно чувствовать, о чём думает Уилл, не нуждаясь в подсказках. — Не стоит. У меня есть для тебя одно стремление — одно из нескольких — чтобы ты принял все наклонности, которые исходят от того, чтобы быть омегой, без всякого чувства стыда. Общество приучило тебя верить, что они эквивалентны слабости или неполноценности, но это не так. Ты можешь быть ласковым, или игривым, или искать утешения и защиты у альфы, и это никоим образом не умаляет твоей врождённой силы или целеустремлённости. Принимай все свои наклонности, — с удовольствием добавляет Ганнибал; и хотя намёк не высказан, Уилл сразу понимает, что на самом деле он имеет в виду все те невероятно тёмные наклонности, которые Уилл видит почти каждый раз, когда смотрит в зеркало.              Но, конечно же, простого ответа на этот вопрос нет, и никогда не было, и не предвидится, что он появится в ближайшее время, поэтому Уилл просто кивает, не говоря ни слова, и лежит совершенно неподвижно, пока Ганнибал не тихо произносит его имя. Восхищение в его голосе очевидно, и при этом звуке Уилл забывает о своём предыдущем конфликте и начинает выгибать спину в ответ, осознавая, что то классический жест омеги, призванный получить одобрение альфы.              — Ты так прекрасен, — восторженно проводя ладонью по спине Уилла. — Тебе удобно? Не слишком холодно?              — Всё в порядке, — бормочет Уилл, довольно прижимаясь. — Но почему мы здесь? Почему не в нашей… э-э, твоей комнате?              — Потому что я, скорее всего, всё заляпаю маслом. Честно. — Он достаёт с прикроватного столика маленький флакончик и капает немного на ладони, растирает их, чтобы согреть, а затем медленно круговыми движениями наносит масло на плечи Уилла. — Я не хочу спать в масле, и, полагаю, ты тоже.              — Можно было просто постелить полотенца, — стараясь не слишком извиваться под воздействием масла. Оно, на самом деле, довольно роскошное: аромат очень пьянящий, с нотками специй и гвоздики, а текстура — шелковистая, но не жирная. — Полотенца было бы легко стирать.              — Полотенца совсем не подойдут, — отвечает Ганнибал, такой брезгливый, словно Уилл предложил поваляться на мусорных мешках. — Я хочу, чтобы ты лежал на чём-то более роскошном.              — Но это же шёлковое покрытие. А вдруг оно не отстирается?              — Тогда куплю новое.              — Послушай, — с улыбкой. — Ты такой педант.              — Да, действительно. Я виновен в предъявленных мне обвинениях.              — В избытке.              — И снова, ты совершенно прав, — отвечает Ганнибал, ничуть не обеспокоенный этим. — Хотя, полагаю, это был бы уместный переход к извинениям за то, что я так не смог удержаться от твоих ласк. Обычно я могу быть немного сдержаннее, но ты и так довольно неотразим, а когда приближается начало охоты, ты невероятно соблазнителен.              — Пока нет. Ты же говорил, что это произойдёт через месяц.              — Самой по себе течка нет, но ты уже в продромальной фазе — я определенно могу это сказать.              — Мне придётся тебя кастрировать, — говорит Уилл, когда Ганнибал начинает разминать напряжённую ткань над его лопатками. — Ты, очевидно, не можешь себя контролировать. Ой, нет… не там. Ниже.              — Здесь?              — Ммм, да, идеально.              — Хороший мальчик, — мягко говорит старший. Его руки, скользящие от масла, скользят по талии Уилла, затем по бёдрам лёгкими, словно пёрышки, движениями, достаточно медленными и осторожными, чтобы дать Уиллу время расслабиться и привыкнуть к ощущениям. — Видишь? Я знал, что тебе понравится, если ты просто позволишь себе попробовать.              — Отлично, — бормочет Уилл, снова выгибая спину. — Но я предлагаю тебе остановиться, пока ты можешь.              — О да? Это твой совет мне?              — Мой совет: я понимаю, к чему ты клонишь, так что даже не думай распространять аналогию — если бы ты просто позволил себе наслаждаться этим… Насладись-ка течкой.              Ганнибал издаёт мычащий звук, а затем проводит ладонями по позвоночнику Уилла и обратно, словно знакомясь с каждым изгибом и контуром его тела.              — Ты не единственный, кого это коснулось, Уилл, — добавляет он после небольшой паузы. — Этот процесс обоюдный — и я, и ты, — и если это хоть как-то утешает, я обнаруживаю, что твоё присутствие отвлекает меня в совершенно непривычных для меня направлениях. Я никогда раньше не был так близок с омегой, и это долгий путь адаптации. Порой это почти как наркотик. Я постоянно тоскую по тебе, когда тебя нет рядом, а когда ты рядом, я чувствую себя одновременно собственником и защитником. Например, той ночью на парковке; ты даже не представляешь, как тяжело было слышать, как ты зовёшь меня, и не иметь возможности ответить.              Уилл нахмурился, а затем протянул руку, чтобы резко ударить Ганнибала ногой.              — Хреновый козырь, док. Если ты ждёшь, что я тебя пожалею …              — Вовсе нет, — спокойно отвечает. — Я просто констатирую факты. А именно, что эти обстоятельства были частью тщательно разработанного плана, но осознание того, что ты напуган и нуждаешься во мне, было достаточным, чтобы серьёзно поставить под угрозу его реализацию.              — Но ты же вытерпел, а? — резко отвечает Уилл, не желая говорить о Мэтью Брауне. — Ты всё равно бросил меня одного.              — Да, но только потому, что в твоих интересах было взять ситуацию под контроль. Я хочу сказать, что мне было трудно поставить свои потребности выше своих, а ставить чужие интересы выше других — это не то испытание, к которому я привык.              — Я в это совершенно не верю, — раздражённо. — Ты прекрасно знал, что делаешь.              Только у него не хватает сил по-настоящему рассердиться по этому поводу, и в конце концов ему становится проще оставить эту тему и сосредоточиться на том, чтобы не издавать неловких мурлыкающих звуков и не тереться бёдрами о матрас слишком явно каждый раз, когда он чувствует, как руки Ганнибала скользят по его коже.              — У тебя температура сильно поднялась за последние несколько дней, — одобрительно говорит Ганнибал после нескольких минут приятного молчания. — Ты почти влажный. Мне кажется, если бы я поднёс к твоему телу зеркало, оно бы запотело.              — Хм, ты уже говорил. Честно говоря, я не чувствую особой разницы.              — Это хорошо. Было бы лучше, если бы это было как можно менее заметно.              — Наверное.              — А как насчёт изменений в поведении? — добавляет Ганнибал, слегка наклоняясь, чтобы прижаться губами к затылку Уилла. — Ты готов к этому?              — Уточни? В прошлый раз ничего особенного не произошло.              — Только потому, что течка началась так резко из-за прекращения приёма средств подавления. На этот раз всё будет более заметным.              — О… Ты имеешь в виду гнездовую деятельность, — мрачно говорит Уилл.              — Верно. Думаю, это начнётся где-то через три недели. Ты, вероятно, заметишь внезапное, сильное нежелание находиться рядом с незнакомцами. — Ганнибал делает паузу, затем наклоняется, чтобы снова поцеловать Уилла в шею, и добавляет с явным намёком на самодовольство: — И возжелаешь проводить со мной как можно больше времени.              — Думаю, это уже случилось, — признаётся Уилл. — Хотя я всегда ненавидел находиться в окружении незнакомцев, так что, по крайней мере, я знаю, что делать в такой ситуации.              — Да, конечно, — с нежностью. — Маленький одинокий волк. Ты ведь совсем не любишь общество, не так ли?              — По большей части.              — Это потому, что ты интроверт; ты очень легко перевозбуждаешься. Конечно, это не то же самое, что быть асоциальным, потому что ты невероятно хорошо понимаешь людей. На самом деле, ты понимаешь их даже слишком хорошо, потому они тебя подавляют.              — Иногда я не против, знаю, тебе и самому это нравится. Я не жду, что ты будешь всё время сидеть дома из-за меня.              — Только в духе компромисса, — отвечает Ганнибал, который, в отличие от Уилла, ничуть не смущается, обсуждая их совместное будущее так небрежно. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя принуждённым. Наблюдать, как ты мучаешься всё это время, — не мой идеал приятного вечера. К тому же, мне нравится твоя отстранённость. Ты тихий и красивый.              — Иногда я не против, — повторяет Уилл, осторожно раздумывая, подходящее ли сейчас время упомянуть о приглашении Беверли.              — Ну, даже если так, замыкание в себе — очевидный признак предтечки, — продолжает Ганнибал, начиная работать над особенно упрямым узлом под лопаткой Уилла. — Поэтому, вероятно, тебе захочется отстраняться чаще обычного в течение нескольких недель до её начала. В преддверии течки также может понадобиться создать для себя личное, уединённое пространство в доме.              — Боже мой, как же это всё нелепо, — с несчастьем говорит Уилл. — Зарываюсь в тихом местечке. Из-за этого я звучу как…              Он замолкает, пытаясь придумать достойную аналогию, но в конечном итоге вынужден признать поражение, потому что на ум приходят только песчанки и хомяки, а лежать в элегантной гостевой комнате Ганнибала и отождествлять себя с песчанкой — это явно та черта, которую не следует переходить.              — Как животное, — говорит Уилл после небольшой паузы.              — Вовсе нет. Речь идёт просто о сдерживании и эмоциональной безопасности. К тому же, ты же вряд ли будешь прятаться в коробке или сидеть на дереве — даже с твоими обезьяньими пальчиками.              — Хватит с тебя этих обезьяньих пальчиков, — говорит Уилл, толкая Ганнибала ногой.              Ганнибал улыбается, затем хватает его ногу и проводит по стопе, наслаждаясь тем, как он покачивает и сгибает пальцы его ног.              — В этом нет ничего зловещего или тревожного, — мягко добавляет. — Бояться нечего: просто типичный инстинкт омеги, гнездоваться. По сути, единственное, что ты можешь обнаружить действительно нехарактерным для себя, — желание начать убираться и переставлять комнаты.              Уилл, который уже обдумывал смягчённый вариант обоих вариантов, тут же снова смущается и неловко, неловко ёрзает, прежде чем успевает остановиться. Ганнибал издаёт успокаивающий звук в ответ, а затем нежно гладит его по шее, побуждая лежать неподвижно.              — Всё будет хорошо, Уилл, я буду с тобой всё время. И ты знаешь, нам не обязательно здесь оставаться, если ты так хочешь. Ты смог посмотреть отель, о котором я говорил?              Уилл качает головой, и Ганнибал роется на прикроватном столике, чтобы достать планшет, а затем кладёт его на кровать, чтобы Уилл мог его изучить. Сайт отеля очень хорошо оформлен, а фотографии самого отеля демонстрируют красоту, изысканную и сдержанную: папоротники и плющ вьются по трещинам золотистого известняка, обрамлённого бархатистыми кустами роз.              — Он хорош, — одобрительно говорит Уилл, начиная просматривать другие фотографии.              На самом деле, это выглядит невероятно расслабляюще, и хотя он знает, что они, скорее всего, платные модели, есть что-то успокаивающее в том, чтобы видеть омег и альф вместе, выглядящих такими любящими и спокойными: прогуливающихся рука об руку по лужайкам и берегу озера, ужинающих при свечах и даже альфа, полулежащая на атласном шезлонге, бережно прижимающая к себе спящую омегу.              — У них есть несколько мест, куда альфам вход запрещён, тебе бы это, наверное, понравилось. Думаю, тебе было бы полезно провести время с другими омегами.              — А они есть? — спрашивает Уилл, которому нравится идея, что омеги могут иметь что-то, чего не могут альфы, учитывая, что почти всегда всё наоборот. — А ты что делать будешь?              — Полагаю, придётся сидеть со всеми остальными альфами и ждать твоего возвращения.              — Как будто отдали в детский сад, — с улыбкой. — Нет, смотри-ка — у них на дверях замки с паролем.              — Для чего у тебя будет пароль, — тем же успокаивающим тоном. — Помни, дело не столько в том, чтобы удержать тебя внутри, сколько в том, чтобы не пускать других альф.              Уилл что-то буркнул в знак согласия, а затем присмотрелся повнимательнее к изображению кровати, накрытой замысловатым шёлковым балдахином, в котором он сразу же узнал убежище омеги.              — Кажется, тебя это весьма зацепило, — говорит Ганнибал, тоже разглядывающий экран через плечо Уилла. — Хочешь, я куплю? Они, вроде как, очень успокаивают.              — Да, мне, возможно, понравится, — признаётся Уилл. — Спасибо, но тебе не обязательно покупать всё за меня — я могу заплатить сам.              — Боюсь, не могу этого допустить, — говорит Ганнибал, начиная поливать плечи Уилла маслом. — В том числе потому, что если я предоставлю тебя самому себе, ты получишь что-то невероятно дешёвое и утилитарное, словно привезённое прямиком из Советского блока: линкорно-серого цвета, сшитое из чего-то отвратительного, вроде полиэстера. Возможно, даже клетчатое.              — Ладно, отлично, — отвечает Уилл. — Меня это ничуть не оскорбляет — на случай, если тебе интересно. — Он слегка поворачивает голову, чтобы подтолкнуть Ганнибала лбом по руке. — В любом случае, в полиэстере нет ничего плохого.              — В самом деле, дорогой. Просто тут тоже нет ничего правильного.              — Фу, ты такой сноб.              — Да, осмелюсь сказать, — неторопливо. — Только помни, что мне ещё и спать в нём придётся.              Уилл усмехается, а затем снова толкает Ганнибала в руку.              — Не обязательно. Я могу решить, что не позволю тебе. Я могу решить, что хочу оставить своё коммунистическое полиэстеровое омега-убежище себе.              Ганнибал издаёт довольный звук, и Уилл снова толкает его локтем, после чего довольно прижимается лицом к предплечью и продолжает листать фотографии. Роскошь этих апартаментов неоспорима — она затмевает даже новоорлеанский номер — хотя его безмятежное выражение лица тут же исчезает, как выключатель, когда он видит в одной из спален нечто подозрительно похожее на стол для любви. Название, на самом деле, довольно обманчиво, поскольку они больше похожи на столы с регулируемыми опорами, но как бы они ни назывались, их предназначение остаётся прежним: обеспечить, чтобы лежащий на них был на спине, с раздвинутыми ногами.       Официально это должно быть сделано для удобства омеги, снижая нагрузку на мышцы бедра, но, по мнению Уилла, это явная чушь, и они разработаны исключительно для удобства альф. Более того, Эндрю однажды принёс домой такой — сделанный вручную из полированного сандалового дерева и обитый розовым бархатом, — и Уилл, взглянув на него, закатил истерику такого эпического масштаба, что даже Эндрю слегка смутился и согласился убрать его неиспользованным в гостевую комнату (хотя и обещание вернуть его в магазин так и не сдержал). Нахмурившись при воспоминании, Уилл снова, сильнее толкает Ганнибала в руку.              — Даже не думай меня туда подставлять, — резко. — Ты меня слушаешь? Я серьёзно — я этого не хочу.              — Что? — спрашивает Ганнибал, снова наклоняясь, чтобы прижаться лицом к лицу Уилла. — Не понимаю, о чём ты. Уилл довольно мятежно тычет пальцем в экран, и Ганнибал наклоняется ещё ближе. — Ах да, понятно: эти приспособления для размножения. Нет, конечно, не намерен, без твоего разрешения.              — Обещаешь?              — Обещаю. Какой смысл мне нарушать слово? Я понимаю, почему тебе так не нравится эта идея, так как же я могу наслаждаться тем, что тебе самому не доставляет удовольствия? — «Потому что ты альфа», — мрачно думает Уилл, хотя и понимает, что это не совсем справедливо. Ганнибал тоже это видит, потому что теперь он слегка дёргает кудри и говорит: — Ты не уверен, да?              — Да, ну, без обид, но… ты можешь потерять над собой контроль.              — Я потерял контроль над собой в прошлый раз?              — Ты меня укусил, — торжествующе говорит Уилл.              — Я кусал, но не на твоей шее. И в этом отношении я должен настаивать на перемирии, mano meilė, потому как ты и сам меня укусил — и не раз. — Уилл издаёт ворчащий звук, неохотно признавая это, и Ганнибал снова целует его в шею, а затем добавляет: — Ты же знаешь, Уилл, что я ценю твою уязвимость. Я бы солгал, если бы сказал, что нет. Но это совсем не то же самое, что желать тебя подчинить, ведь именно твоя сила изначально привлекла меня к тебе. Мне никогда не нужен был пассивный партнёр — мне нужен был равный. Не думаешь ли ты, что мне будет ужасно скучно с тем, кто никогда не бросает мне вызов?              — Это не то же самое, — с досадой говорит Уилл. — Ты говоришь о повседневной динамике. Это не то же самое, что когда у меня настоящая течка.              — Ты всё ещё переживаешь из-за этих стульчиков для размножения, да? — отвечает Ганнибал уже мягче. — Эта мысль тебя действительно беспокоит. — Несколько секунд он гладит Уилла по лицу, а затем добавляет с явным сочувствием: — Эндрю пытался заставить тебя им воспользоваться?              — Нет, — лжёт Уилл, не желая, чтобы собеседник его жалел. — Послушай, я не собирался устраивать из этого такую большую проблему. Просто…              — Иной повод для беспокойства, — заключает Ганнибал. — И ещё один способ бояться, что тебя лишат контроля. Я понимаю, Уилл. Тебе не нужно извиняться. — Говоря это, он скользит руками по бёдрам Уилла, и Уилл вздрагивает, а затем тихо вздыхает, чувствуя, как руки снова начинают скользить вверх, на этот раз по внутренней стороне. — Хороший мальчик, — бормочет Ганнибал очень успокаивающим и медленным голосом, словно приглашая Уилла ответить ему. — Ты же знаешь, что можешь мне доверять. А что, если я скажу, что никогда не стану заставлять тебя влезать в эти штуковины, потому что предпочту чувствовать твои ноги на своей спине? Ты ведь уже так делал, правда? Ты цепляешься за меня, а потом упираешься пятками в мой позвоночник, словно показывая, как сильно хочешь почувствовать меня внутри. Иногда ты поднимаешь бёдра, чтобы я знал, что тебе нужно глубже или сильнее.              Он замирает на несколько секунд, затем снова кладёт руки между бёдер Уилла и мягко, но уверенно надавливает, чтобы раздвинуть их шире.              — Какие стройные, сильные ноги, — одобрительно. — Смотри, какие крепкие мышцы: созданы для бега, прыжков и драк. Ты такой ловкий, Уилл. Думаю, ты мог бы держать их прямо очень долго без какой-либо помощи. Но я бы следил за твоим лицом, чтобы не пропустить признаков дискомфорта, и если бы мне показалось, что ты устал, я бы прижал их к своим плечам. Или сам бы их тебе приподнял.              Уилл тихонько смеётся, а затем заводит руку за спину, чтобы схватить Ганнибала.              — Ага, — усмехается. — Держу пари, так бы и было.              — Но я бы с радостью, дорогой. Почему бы тебе не перевернуться, и я покажу тебе, как это сделать?              Уилл снова рассмеялся, а затем аккуратно перевернулся на спину, довольно вызывающе глядя вверх и подняв обе брови. «Ну давай», взгляд словно говорит: «впечатли меня».              — Кажется, ты совсем разучился говорить, — ласково говорит Ганнибал. — Полагаю, ты собираешься оценить моё выступление? Не то чтобы я возражал; омеги имеют право делать это со своими альфами. Ладно, я же сказал, что покажу, м? Для начала я хочу, чтобы ты подтянул ноги к груди. Но медленно, не нужно торопиться — вся ночь впереди. Выгни спину. Очень хорошо, Уилл. Ты выглядишь так, будто годами тренировался как омега, но это совсем не так, верно? Это просто природная грация. А теперь расставь ноги и подними стопы в воздух.              Уилл улыбается и подчиняется, а Ганнибал улыбается ему в ответ, затем наклоняется вперёд, чтобы взять его за лодыжки, нежно поглаживая большими пальцами малоберцовые кости.              — Вот и всё. Молодец. Видишь? Теперь я смогу смотреть на тебя, занимаясь любовью; я буду смотреть тебе в глаза всё время, не принуждая тебя к каким-либо приспособлениям. А если тебе станет некомфортно, я встану на колени и позволю тебе отдохнуть на моих бёдрах, расположив ноги по обе стороны от меня. Я обниму тебя за талию и нежно буду двигать тебя — тебе даже не придётся двигаться, любимый, я всё сделаю сам. Помнишь, как ты устал в конце последней течки? Так измотан, что едва мог говорить. Если это повторится, я буду заботиться о тебе именно так и давать тебе всё необходимое, не утомляя тебя ещё больше.              Уилл тихонько вздыхает, на его лице появляется одна из редких искренних улыбок, которые всегда озаряют его лицо.              — Ладно, это был довольно удачный рекламный ход. Думаю, ты донёс свою мысль.              — Ура? — невинно спрашивает Ганнибал. — Возможно, можно считать, что точка зрения доказана… а может, и нет. Посмотрим.              Не отрывая взгляда, он достаёт бутылочку с маслом, капает несколько капель на ладони и начинает медленно скользить ими по груди Уилла. Несмотря на несколько хрупкую внешность, приятно ощущать, насколько силён и жилист Уилл на самом деле — мускулы твёрдые и чётко очерченные, несмотря на бледную стройность и изящную мягкость — и Ганнибал неспешно наслаждается красотой тела, которое теперь ощущает принадлежащим ему так же, как и его собственное: он проводит по рёбрам Уилла, по ключицам, обводит грудь лёгкими движениями, дразнит её кончиками двух пальцев, прежде чем спуститься ниже и погладить упругие мышцы живота.       Масло позволяет его рукам скользить без усилий, и Уилл резко вдыхает, когда Ганнибал наклоняется, чтобы провести языком по его нижней губе, а его руки вычерчивают крошечные круги по ложбинке между тазовыми костями. К этому моменту предвкушение становится невыносимым, и Уилл отчаянно выгибает спину, всё его тело охвачено серией мелких дрожащих толчков. Он даже не успел прикоснуться к своему члену, но тот уже настолько горячий и тяжёлый, что, когда длинные пальцы Ганнибала возвращаются к его соскам, он чувствует, как тот сжимается в животе от прилива предэякулята.              — Терпение, любовь моя, — шепчет Ганнибал. — Я знаю… оно тебе понадобится. — Говоря это, он поглаживает головку члена Уилла большим пальцем, а затем поднимает его, влажный и блестящий, и прижимает к губам любовника. — Открой рот, — мягко. — Попробуй себя. Мой прекрасный омега, как думаешь, долго ли ты сможешь так продержаться? Просто дрожа на грани? Я хочу, чтобы однажды мы попробовали и узнали.              Уилл снова дрожит и стонет — на этот раз с явным намёком на нетерпение — и Ганнибал улыбается про себя, прежде чем наконец смягчиться и взять член Уилла обеими руками, чтобы дать ему желаемое. Благодаря маслу его прикосновения получаются твёрдыми, но восхитительно мягкими, и Уилл втягивает воздух, прежде чем выдохнуть с хриплым вздохом, а его голос становится высоким и молодым.              — О, — тихо. — Как приятно. Боже, Ганнибал… просто хорошо.              — Не закрывай глаза, — очень тихо и напряжённо приказывает. — Не закрывай. Я хочу видеть твоё лицо, пока буду это делать. — Уилл снова задыхается, и Ганнибал медленно начинает проводить рукой по его бедру, уже скользкому и блестящему в свете лампы, оставляющему толстый след смазки. — По крайней мере, это место мне не придётся смазывать, — мурлычет Ганнибал, любуясь, каким стройным и идеальным выглядит Уилл, блестящий от пота и разгорячённый желанием. На самом деле, он выглядит просто роскошно: уязвимый, развратный и почти мучительно красивый, с опущенной, как у юного мученика, шеей и всем телом, дрожащим и напрягающимся, готовясь к оргазму. — Aš tave labai myliu, — тихо добавляет. — Ты и не догадываешься.              Уилл хмурится, услышав незнакомые слова, поэтому Ганнибал бормочет его имя, чтобы успокоить его, а затем снова опускает руку вниз, чтобы раскрыть Уилла и помассировать его дрожащий вход подушечками двух пальцев; сначала просто поглаживая круговыми движениями, затем осторожно увеличивая давление, пока напряженная мышца не расслабится настолько, чтобы можно было глубоко ввести оба пальца. Грудь Уилла трепещет от учащенного дыхания, он вздрагивает, а затем напрягается, закрыв лицо рукой и издавая звук, почти похожий на вопль.              — Такой восприимчивый, — говорит Ганнибал, у кого тоже перехватывает дыхание. Прекрасный омега-член Уилла заметно твёрже, пока его так внимательно исследуют изнутри, и Ганнибал тянется к его руке, направляя её вниз, пока она не оказывается между его ног, и он может заменить пальцы Ганнибала своими. — А теперь ты, — добавляет призывно. — Покажи, что тебе нравится.              Уилл охотно подчиняется, без малейшего колебания или смущения, но, хотя нельзя отрицать, насколько чувственным он выглядит, Ганнибал не может не испытывать сильной зависти к тому, как легко младший может наслаждаться его телом и получать от этого удовольствие, не беря на себя прямой ответственности. Он на мгновение фантазирует о том, как было бы здорово запретить Уиллу прикасаться к себе без его разрешения; или, что ещё лучше, дать Ганнибалу возможность первым позаботиться о нём. Не то чтобы такое вообще было возможно навязать, и мужчина невольно вздыхает, насколько неприятно от этого чувства. Хотя, надо признать, дело не в ревности или контроле, а просто в иррациональности (ревность понятна и допустима, когда дело касается Уилла, тогда как иррациональность во всех её проявлениях просто ужасно утомительна), и Ганнибал криво закатывает глаза, ругая себя за такую нелепость. Это действительно довольно смешно… то, что может чувствовать любой нормальный человек.       Тем не менее, он всё ещё не может устоять перед собственническим желанием снова взять всё под контроль и теперь поглаживает запястье и ладонь Уилла, чтобы его указательный палец мог работать вместе с его собственным. Уилл тихо стонет, и Ганнибал толкается ещё сильнее, наслаждаясь тем, как красиво тот обхватывает его и как учащается его дыхание, когда он покачивает бёдрами, подталкивая медленно и глубоко проникающие пальцы.              — Посмотри на это, дорогой, — мягко. — Твоё тело невероятно жаждет. Ты так готов к этому, правда? Никакого сопротивления. В таком состоянии ты, наверное, мог бы принять сразу двух альф. Согласен, Уилл? Думаешь, смог бы? Один лёг бы на кровать, дабы ты мог на нём покататься, а другой встал на колени сзади и обхватил твои бёдра, чтобы закрепить внутри тебя второй узел.              Уилл выдыхает чужое имя, а затем резко поворачивает бёдра, совершенно не осознавая, что его намеренно удерживают неподвижно, чтобы не дать ему отнять контроль над наслаждением у Ганнибала. Мысль о том, как его заполняют два альфы, одновременно пьянит и непристойна, и он беспомощно стонет от этой картины, когда Ганнибал добавляет ещё один палец, исследуя скользкую плоть, и начинает поглаживать член Уилла свободной рукой.              — Не то чтобы я когда-либо позволил такое, — добавляет Ганнибал с явной угрозой. — Я бы ни за что не позволил другому альфе даже взглянуть на тебя — никогда … Я бы убил любого, кто попытается. — Он снова замолкает, и когда он заговаривает, в его голосе слышится жуткий гул энергии, которого раньше не было. — И ты бы мне помог, правда, любимый? Такой свирепый и безжалостный… Я мог бы спровоцировать казнь, но ты всё равно оттолкнул бы меня, чтобы самому нанести смертельный удар.              Эти слова явно зажигают что-то в Уилле, потому что при их звуке он широко распахивает глаза, затаив дыхание, прежде чем резко вырваться. Он выглядит довольно диким, с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами, и несколько секунд просто смотрит на Ганнибала, прежде чем резко прыгнуть вперёд и наброситься на него: рвёт на нём одежду, царапает за плечи, затем целует с яростной, страстной настойчивостью, прежде чем упасть на колени, чтобы взять Ганнибала в рот.              — Возлюбленный, — тихо говорит старший.              Он запутывается пальцами во влажных волосах Уилла, прижимая его голову к себе, и Уилл громко стонет, грубый, грязный и отчаянный, пока почти не начинает задыхаться. Он благоговейно сосёт головку, перемежая её восторженными поцелуями и облизыванием, и Ганнибал снова тихо вздыхает, а затем запрокидывает голову Уилла, чтобы тот посмотрел вверх: снова нежно поглаживает кудри и заправляет несколько прядей за уши, а остальные убирает с глаз.       От столь нежных прикосновений Уилл издаёт хриплый стон, когда тянется, чтобы попытаться схватить Ганнибала за руку. Затем он снова стонет и дёргает бёдрами, отчаянно трясь о ногу Ганнибала, пытаясь кончить, прежде чем немного отстраниться и вольно открыть рот, чтобы любовник мог видеть, какую часть его члена он принимает. С этой точки зрения Ганнибалу невозможно не вздохнуть с восхищением перед своим прекрасным бесстыжим мальчиком, и все же, как бы хорошо это ни было — а это невероятно хорошо — он не хочет кончить раньше Уилла. С крайним самообладанием он поэтому хватает того за талию и приподнимает его, изо всех сил стараясь не улыбнуться, видя, как Уилл издаёт тихое негодование, когда его удерживает на месте кто-то сильнее его.       Но Ганнибал всегда нежен в своей силе, поэтому, когда он переворачивается на спину и тянет Уилла на себя, тот безропотно подчиняется ему и позволяет ему вести себя, пока не займёт положение, которое доктор хочет, чтобы они прижались друг к другу грудью, а его колени покоились по обе стороны от лица Ганнибала. Он чувствует, как руки Ганнибала прижимают его к себе, и жадно наклоняется, чтобы провести языком по его члену, прежде чем издать прерывистый вздох, когда язык Ганнибала начинает ласкать его дырочку. Ганнибал одобрительно мычит и усиливает давление: сжимает дрожащие ноги Уилла, чтобы тот не двигался, а затем медленно вращает языком и жадно облизывает, используя кончик, чтобы дразнить Уилла, но так и не проникает в него полностью.              — Ох, — слабо говорит. — О, Боже. — Он уже неудержимо дрожит, предэякулят вытекает непрерывным потоком, когда широкий большой палец глубоко проникает в него, а Ганнибал облизывает натянутую скользкую кожу вокруг. — Ах, нет, — выдыхает. — Пожалуйста, остановись. Я сейчас… я…—              Его голос звучит хрипло, застревая в горле, и когда тело снова беспомощно содрогнулось, его охватило чувство стыда от того, что он всё испортит, кончив слишком рано. Это заставляет его болезненно выгибать шею, отчаянно покрывая член Ганнибала щедрыми поцелуями, пытаясь сосредоточиться на чужом удовольствии, отвлекая от своего собственного. Только он так расслаблен и растянут пальцами Ганнибала, что толстому языку поразительно легко проникнуть внутрь; он ощущается таким влажным и твёрдым, а ощущение настолько невероятно сильным, что когда Ганнибал снова тянется, чтобы погладить его член, нескольких коротких прикосновений более чем достаточно. Уилл издаёт протяжный тихий стон, напрягаясь, дрожа, полностью каменея, а затем задыхаясь выдыхает имя Ганнибала, когда его бёдра совершают последний неистовый толчок, и он начинает кончать.       Ганнибал кончает слишком быстро, когда губы Уилла обхватывают его член. Когда он кончает, Уилл отстраняется и нежно вылизывает его, уткнувшись лбом в его живот и не переставая тихонько мурлыкать, словно омега, — прежде чем каким-то образом снова забраться на кровать. Там он падает рядом с Ганнибалом, измученный, и зарывается лицом ему в шею.              — Чёрт, — вот и всё, что он говорит.              — Да, именно так, — с наигранной серьёзностью говорит Ганнибал. — Очень верно.              — Твой план не спать в нефти полностью провалился, — сонно. — Я даже не могу заставить себя двигаться.              — Как жаль, — отвечает Ганнибал, нежно потираясь щекой о край щеки Уилла. — Хотя, учитывая, что мне суждено спать в советском полиэстере, полагаю, спать в массажном масле не будет таким уж мучением. — Уилл бормочет что-то сонное в ответ, а затем придвигается ещё ближе, пока его лицо полностью не скрывается под кожей Ганнибала. — Прошу прощения? — с улыбкой. — Я не понимаю ни слова.              Уилл отстраняется, так что его рот больше не прикрыт, и моргает, глядя на Ганнибала, как сова.              — Всё это было мошенничеством, — говорит он.              — Как же так?              — Ты такой мошенник! Вот тебе и невинный массаж. Ты просто пытаешься меня переманить, чтобы я согласилась провести с тобой неделю в гостиничном номере.              — И мне это удалось?              Уилл смотрит на Ганнибала и морщит нос.              — Возможно.              Ганнибал начинает улыбаться, а затем несколько мгновений молча гладит волосы Уилла, пока тот не затихает окончательно и не издаёт тихий урчащий звук, похожий на мурлыканье.              — Почему ты так любезен со мной? — наконец добавляет Уилл, его голос тихий и хрипловатый от усталости. — Ты никогда так не поступаешь с другими.              — Разве я не такой? — саркастически.              — Ты же знаешь, что нет.              — Нет, — соглашается Ганнибал. — Не думаю, что я такой, хотя иногда я умею быть таким. Хотя, честно признаюсь, я сначала не собирался быть таким с тобой. Похоже, ты меня покорил.              Говоря это, он осторожно отцепляет руку Уилла от своей шеи, а затем перестраивается так, чтобы Уилл распластался на матрасе и мог перекинуть голову через его спину: двигая бёдрами и туловищем по мере движения, затем обхватывает руками плечи Уилла, полностью окутывая его, не неся на себе весь его вес. Интимность происходящего поражает, и Уилл сразу понимает, что Ганнибал его прикрывает — инстинктивный жест альфа-самца, защищающий его.       На самом деле, он никогда не представлял, что это будет комфортно, но теперь, когда это происходит, он находит это невероятно обнадёживающим; ощущение, что кто-то, кого он знает как невероятно могущественного, предлагает ему защиту и безопасность, даёт ему почувствовать себя ценным, чего он не всегда умеет. Поэтому, вместо того чтобы отстраниться, он потягивается и позволяет своему телу стать мягким и податливым, пока Ганнибал над ним бормочет его имя, а затем прижимается зубами к точке слияния на затылке Уилла, очень нежно потягивая её, не рискуя повредить кожу.              — Ты чувствуешь себя таким хрупким, — нежно. — Таким маленьким и уязвимым подо мной — хотя я знаю, что это не так. Просто отдохни, Уилл, и пусть твой разум успокоится. Я знаю, что тебя беспокоят многие вещи, но я не хочу, чтобы моё поведение стало одной из них. Даю тебе слово, что я ничего не сделаю с тобой, пока у тебя течка, без твоего разрешения.              Уилл тихонько вздыхает, а затем ищет руку Ганнибала, чтобы переплести их пальцы.              — Я знаю, — тихо говорит он.              Затем он мысленно намеревается снова замолчать и оставить всё как есть; но почему-то его рот имеет другие планы, и несмотря на то, что он этого не планирует, он всё равно остаётся открытым достаточно долго, чтобы он услышал себя, добавляющего то, чего он никогда в жизни не говорил альфе:              — Я доверяю тебе.              \\\              Уилл, возможно, неизбежно, испытывает сильнейшее нервное напряжение перед тем, как связаться с Беверли. Конечно, всё это нелепо, и звонок должен быть самым простым делом на свете, но сколько бы он ни репетировал это в голове, кажется, нет возможности просто позвонить ей и договориться о том, что фактически является двойным свиданием, не испытывая при этом мучительной неловкости.       Чтобы отложить ещё немного, Уилл теперь прослушивает набор других вариантов, прежде чем отвергнуть их все один за другим, включая электронную почту как слишком официальную, текстовые сообщения как слишком неформальные и личное общение как слишком опасное из-за риска покраснеть или заикаться. О боже, думает Уилл тоскливо. Это так неловко: соберись, тупой засранец. Затем он понимает, что целых десять минут прошли в бессмысленных увиливаниях, и в итоге он так раздражается на себя, что просто выхватывает телефон и нажимает кнопку, прежде чем успевает передумать — и где он не может решить, что это больше облегчение или дополнительный уровень смущения, когда Аннеке отвечает беззаботно:              — Привет, Уилл. Извини, но Бев в душе. Могу я тебе чем-нибудь помочь? — с огромным трудом Уилл сглаживает последние нотки неловкости в голосе и объясняет причину звонка. Более того, учитывая, насколько он скованно пережил этот разговор, он почти ожидает, что сирены и сигнализации начнут вопить, как только он откроет рот, поэтому, когда Аннеке просто отвечает: — Здорово! — Почти антикульминация.              — Да, отлично.              — На самом деле, ты сэкономил ей звонок; она собиралась сама связаться с тобой. Пятница в 7:00 устроит? — Уилл прочищает горло, а затем осторожно соглашается, что пятница, 7:00 — подходящее время. — Отлично, — повторяет Аннеке, и её голос звучит искренне. — Ты один придёшь?              Уилл молча поздравляет себя с тем, что обычно избегает общения любой ценой, потому что, честно говоря, это чертовски утомительно. Затем он снова прочищает горло и объявляет ещё осторожнее, что заранее встречается с Ганнибалом и надеется взять его с собой. Аннеке одобрительно кивает в ответ, хотя к этому моменту Уилл уже не слушает, ибо начинает беспокоиться, что заявление о намерении «привести» Ганнибала может прозвучать странно, словно он какой-то неодушевлённый аксессуар вроде машины или портфеля. Возможно, Лектер думает то же самое, потому что теперь он появляется из-за газеты и поднимает брови. Уилл сердито жестикулирует, требуя от него молчать, и Ганнибал слегка ухмыляется, и снова исчезает за газетой.              — Есть ли что-нибудь, чего вы оба не едите? — спрашивает Аннеке.              И это, конечно, довольно простой вопрос; только Уилл не решается спросить, потому что не хочет, чтобы она услышала голос Ганнибала и поняла, что они оба в одной комнате в 8:30 утра, — и, следовательно, создала бы очевидный вывод, что это связано с тем, что они недавно освободили одну кровать. На самом деле, его нежелание говорить об этом открыто беспокоит его (и в каком-то смысле он хотел бы только с гордостью поделиться этим), но, несмотря на всё произошедшее, он не может избавиться от иррационального страха, что чужой интерес создаст источник напряжения, который может поставить под угрозу новые отношения. По сути, он как будто настолько оберегает их, что хочет скрыть от любого внимания.              — В пятницу в 7.00, — наконец объявляет Уилл, вешая трубку.              — Очень хорошо, — отвечает Ганнибал, откладывая газету и одаривая Уилла одной из своих особенно сфинксовых улыбок. — С нетерпением жду, когда меня приведут.              Уилл лишь пожимает плечами и бесцельно смотрит в пространство, покусывая край ногтя. Он молча корит себя за глупый шум из-за такой безобидной вещи, как ужин с друзьями, но, несмотря на все усилия, не может скрыть тревогу от того, насколько чуждым и нервным кажется ему столь очевидное знакомство с его личной жизнью. В итоге остаток недели он мучается мыслями о том, как он может пожалеть о том, что назвал их с Ганнибалом парой; не в последнюю очередь о том, что эти отношения каким-то образом окажутся уязвимыми, когда их вытащат из кокона из двух человек и покажут другим людям. И всё же, каким бы сильным ни было беспокойство, он так и не позволяет себе позвонить Беверли и сказать, что передумал.       К тому времени, как пятница, хромая, приближается, Уилл уже исчерпал весь свой запас нервозности и стал мрачным и фаталистичным. Ганнибал же, напротив, совершенно равнодушен, и когда они ждут на пороге, он кладёт руку Уиллу на плечо, словно выражая солидарность и уверенность в том, что всё будет хорошо. Уилл никак не может заставить себя стряхнуть это чувство, хотя и испытывает сильное искушение — не в последнюю очередь потому, что пока оно там, первый взгляд Беверли не оставит никаких сомнений в том, что происходит на самом деле. Но, к огромному облегчению Уилла, она никак не упоминает об этом: и к тому времени, как она приглашает их войти, Аннеке целует его в щёку, затем жмёт руку Ганнибалу, а Уиллу удаётся посидеть на диване и пообщаться с её шумным бостонским терьером, он начинает задаваться вопросом, о чём он вообще когда-либо беспокоился.       В этом отношении другая проблема Уилла — что Ганнибал слишком утончён, чтобы вписаться в очаровательно хаотичный мир Беверли — в конечном итоге рассеивается так быстро, что ему становится слегка стыдно за то, что он вообще затаил эту мысль. Конечно, это не тот вечер, на который Ганнибал мог бы согласиться по собственной воле, но если Ганнибал втайне и скучает или раздражён, то он никак этого не показывает. Он даже с Аннеке обходителен и учтив, ни разу не опустившись до той развязности, которую альфы почти всегда используют в отношении омег. Особенно беременные омеги, с содроганием поправляет Уилл. Серия недоразумений, связанных с побочными эффектами подавляющих веществ, когда-то заставила Джека на мгновение поверить, что сам Уилл таковой является, и стыд за то, как он с ним вёл себя, до сих пор заставляет Уилла съёживаться. Беверли также, кажется, на удивление комфортно чувствует себя рядом с другим альфой, и только когда Ганнибал встаёт прямо за спиной Уилла, возможно, уже в восьмой раз, как будто охраняя его, он осознает, что именно его собственное присутствие рассеивает эту атмосферу и что он и Аннеке фактически нейтрализуют друг друга в плане показухи альфы.       Аннеке, очевидно, думает о том же, потому что теперь она едва заметно подмигивает Уиллу, и когда Уилл ловит её взгляд и улыбается в ответ, он чувствует, как начинает расслабляться. На самом деле, ему всегда нравилось находиться в их доме, уютном и привлекательном, в богемном стиле, с полированными половицами, усыпанными яркими коврами, радостно раздутыми книжными шкафами и стенами, увешанными всем — от открыток с современным искусством до пробковой доски с купюрами из всех стран, где побывали Беверли и Аннеке. В углу большое пианино скалится, обнажая ряд зубов цвета слоновой кости, крышка покрыта свечным воском и кольцами от напитков — свидетельством многочисленных вечеринок. Стена над ним продолжает интернациональную тему коллекцией масок: от изящных венских карнавальных лиц до грозных китайских драконов и маски австралийских аборигенов, покрытой рядами старательно выписанных цветных точек.       В отличие от подобных, с которыми Уилл недавно столкнулся, эти кажутся совсем не зловещими, а скорее радостными и буйными. Он пробегает по ним взглядом, а затем довольно прислоняется к дивану, пока не оказывается достаточно близко к Ганнибалу, чтобы их пальцы соприкоснулись. Собака Аннеке начала шумно карабкаться по колену Ганнибала, пытаясь лизнуть его лицо, и хотя Уилл может заметить, что тот тайно раздражён, со стороны кажется, что он довольно спокойно это терпит. Уилл знает, что это происходит потому, что его так замучили собственные собаки Уилла, что он невольно расчувствовался, и невольно тронут этим, прежде чем свистнуть собаке, которая подбежала и обслюнявила его.              — Уилл — заклинатель собак, — говорит Беверли Аннеке с явным весельем.              Уилл слегка улыбается, а затем нежно чешет подбородок собаки, немедленно получая в награду новую волну облизываний.              — Он красивый, как его зовут?              — Такси, — отвечает Аннеке с улыбкой. — Должна добавить, что я не сама это придумала. Он был из приюта, бедняжка. Его первые хозяева, очевидно, решили, что будет забавно стоять на улице и кричать — такси, а теперь он ни на что другое не откликается.              — Он будет ревновать, когда родится ребёнок, — говорит Беверли. — Придётся его баловать.              Они с Аннеке обмениваются взглядами, и Уилл, которого всегда заводит малейшее упоминание о беременных омегах, обнимает собаку, словно защищая её, а затем выпаливает, что с нетерпением ждёт возможности попробовать еду Беверли, в отчаянной попытке сменить тему.              — С минуты на минуту будет готово, — говорит Беверли. — Боюсь, ничего особенного. Просто ризотто и салат, хотя всё равно его приготовление заняло неприлично много времени.              — Она скромничает, — говорит Аннеке. — Бев прекрасно справляется на кухне. Я всегда доверяю ей всю готовку.              — Не так уж и здорово, — извиняющимся тоном. — Я использовала упрощённый вариант соуса, и хотя фокачча делается вручную, это не моё. Я пыталась сделать это сама, но тесто — просто кошмар, оно никак не поднималось. В конце концов, я потеряла всякое желание².              Взгляд Ганнибала тут же скользит в сторону Уилла.              — Я тоже не раз терял, Уилл, — безмятежно говорит он. — К счастью, мне всегда удавалось найти это… Желание. Пару раз оно даже само меня находило.              — Ну, моё точно сбежало, — говорит Беверли. — Лишённое жизни, оно покоится с миром. Если у тебя есть какие-нибудь советы…?              Ганнибал укладывает свои длинные ноги на диван и смотрит на Беверли с одной из своих самых загадочных улыбок.              — Многие сорта итальянского хлеба могут быть довольно капризными, — говорит он. — Мне кажется, помогает смазывание миски оливковым маслом.              Беверли, кажется, довольна этой информацией, а затем спрашивает Ганнибала, не возражает ли он выбрать вино к еде, несмотря на подозрения Уилла, что она просто из вежливости уступает его превосходному вкусу и могла бы легко выбрать его сама. Ганнибал, столь же вежливо, соглашается, что с удовольствием, и все они проходят на кухню, где воздух уже пропитан насыщенным ароматом специй и уютно светится свечами и гирляндами. Общий эффект чрезвычайно привлекателен, а в сочетании с разнообразными вьющимися папоротниками комната выглядит уютно, словно грот, настолько, что Уилл почти ожидает увидеть тигра, крадущегося мимо, с жёлтыми глазами, сверкающими среди листвы.       На самом деле, учитывая, что он ожидал, что вечер будет совершенно мучительным во всех возможных категориях (а также в нескольких других, которые ещё только предстоит придумать), всё идёт на удивление хорошо. Еда, пусть и не дотягивающая до уровня Ганнибала, восхитительна, и беседа течёт так же гладко, как и вино: Беверли расспрашивает его о театрах Нового Орлеана, а Аннеке, сидящая напротив, обнаружила, что Ганнибал говорит по-итальянски, и увлечённо болтает без умолку.              — Бог знает, что они о нас говорят, — весело говорит Беверли. — У Аны блестяще сдаются языки. Это будет её третий, включая английский. Она учит итальянский в вечерней школе, так что ей полезно иметь кого-то, с кем можно практиковаться.              Уилл хочет сказать, что Ганнибал говорит на семи языках, но боится, что это будет выглядеть как хвастовство, поэтому вместо этого спрашивает Беверли, не рассматривала ли она когда-нибудь возможность записаться на вечерние курсы.              — Да, конечно, — отвечает Беверли. — Сначала я просто пошла составить Ане компанию, но потом я действительно увлеклась.              — Что ты изучаешь?              — Эволюционная биология, — звучит на удивление оживлённо, говоря о теме, что, с точки зрения Уилла, не выглядит особенно многообещающей. — Местами она немного упрощена, но всё же полна интересных анекдотов, которыми можно поделиться на званых ужинах. Например, мы только что изучали, чем различаются черты лица у альф и омег.              — Не повезло бетам, — усмехается Уилл. — Полагаю, их не упомянули?              — Нет, то есть да. Честно говоря, основной акцент был сделан на альфах. — Беверли улыбается, а затем виновато пожимает плечами, словно предпочтение альфам — её вина. — Главный вывод: лица альф больше склоняются к линиям, а омег — к изгибам. На самом деле, Ганнибал — очень хороший пример.              Она на мгновение замолкает и выглядит задумчивой, явно подыскивая более лестное прилагательное, чем «острый» или «заострённый».              — Точёные, — наконец говорит с удовлетворением. — Это часто встречается у альфа-самцов: высокие скулы, высокий лоб, мощные челюсти и надбровные дуги. С другой стороны, у вас с Аной типичные лица омеги: черты лица гораздо мягче, носы маленькие, а глаза большие.              — Мы что, котята?.              Беверли ухмыляется:               — Да, почти, извини.              — Итак, что же по этому поводу сказала эволюционная биология?              — Это из-за повышенного уровня тестостерона, — говорит Беверли, явно воодушевлённая своей темой. — Черты лица формируются ещё внутриутробно, и тестостерон — один из гормонов, влияющих на этот процесс. Тестостерон довольно агрессивен, поэтому угловатые черты лица — признак того, что организм способен его выдержать, а значит, сигнализируют о сильной иммунной системе. — Она снова делает паузу, а затем добавляет довольно лукаво: — Альфы с высоким уровнем тестостерона также должны обладать более сильным репродуктивным влечением и быть лучшими любовниками.              Ганнибал, сидящий напротив Аннеке, всё ещё быстро говорит по-итальянски, но Уилл понимает, что тот слушает, потому что перехватывает взгляд Уилла и едва заметно ухмыляется. На самом деле, эта ухмылка настолько слаба и мимолётна, что, вероятно, её никто не заметит, но Уиллу всё равно удаётся казаться менее подходящим для почтенного доктора, чем для какого-нибудь средневекового военачальника, который убивает драконов и спит с девицами. Уилл слегка закатывает глаза (и получает в ответ ещё более широкую ухмылку), затем смотрит в тарелку и изо всех сил старается не рассмеяться, прежде чем потратить несколько минут на применение информации Беверли к знакомым ему альфам.       На самом деле, теперь, когда это стало очевидно, всё довольно очевидно: широкая челюсть и густые брови Джека, высокий лоб и рельефные скулы Беверли, и Ганнибал, которому, как обычно, приходится превзойти всех остальных и собрать весь комплект. Конечно, теории, основанные на биологических различиях, легко не понравиться, учитывая, как их традиционно использовали в интересах альф, но эта настолько тривиальна и, по сути, безобидна, что ему невольно становится интересно поразмышлять над ней. Не то чтобы так легко было относиться к омегам, учитывая, что он знает их так мало. Он коротко перебирает несколько возможных кандидатов — доктора Рейнольдса, Хелену Блэк и даже Сименса — и не может решить наверняка, хотя, если бы его спросили, он, вероятно, выбрал бы бету для всех троих. Теперь он с грустью смотрит на своё лицо, отражающееся в окне, и невольно мечтает, чтобы оно было таким же гендерно-нейтральным.       Когда ужин закончился, и все шумно поздравили Беверли с приготовлением (которая так же шумно настаивала, что это не было чем-то особенным), они снова оказались на диване в гостиной, и Уилл наконец решил, что если Аннеке может свернуться калачиком, положив голову на плечо Беверли, то, вероятно, он не будет против, если и Ганнибал сделает то же самое. Ганнибал быстро встал так, чтобы скрыть Уилла от взгляда Беверли, затем защитно погладил его по затылку, и тот факт, что он так тонко защищает другого альфу, совершенно очевидно, что он почувствовал, как приближается течка, из-за которой Уилл такой сонливый и медлительный. Если честно, это действительно унизительно, хотя почему-то кажется, что ему слишком сложно смущаться, и в конце концов он просто проигнорировал смущённый укол и просто придвинулся ближе к Ганнибалу.              — Тебе пока нельзя уходить, — твёрдо говорит Беверли, когда Ганнибал заговаривает о вызове такси. — Я тебе запрещаю. Я хочу, чтобы мы сыграли в настольную игру.              — О, дорогая, — говорит Аннеке. — Серьёзно?              — Знаю, — отвечает Беверли, на этот раз слегка извиняющимся тоном. — Я превращаюсь в такую хипстершу. Но это очень весело, и сейчас все этим занимаются. Ты знал, что у них даже есть кафе с настольными играми?              Похоже, никто об этом не знает, но Беверли, не обращая внимания на отсутствие энтузиазма, подходит к одному из переполненных книжных шкафов, чтобы достать с нижней полки потрёпанную коробку с — Монополией. Уилл видит, как Ганнибал берёт одну из деталей и рассматривает её с лёгким недоумением, поэтому решает, что, пожалуй, лучше вмешаться, прежде чем он успеет сказать что-нибудь неловкое («пингвин», Уилл?), и вежливо сообщает Беверли, что это звучит весело, хотя и убеждён, что это будет совсем не весело, а скорее утомительно и нудно.       Но в конце концов это оказывается довольно забавным, не в последнюю очередь из-за того, как они с Аннеке постоянно переглядываются и изо всех сил пытаются сдержать смех над тем, как абсурдно соперничают друг с другом альфы даже из-за такой мелочи, как настольная игра (при этом поглядывая на Ганнибала, чтобы убедиться, что он не ограбит банк, когда никто не видит). И в целом всё это настолько шумно и нелепо, и так далеко от его обычного состояния тревожной напряжённости, что он невольно задумывается, каково это было бы жить с такими вот интермедиями: моментами простого беззаботного наслаждения, где ничто не поставлено на карту, нет тёмно-искажённых скрытых смыслов и не на чём сосредоточиться, кроме маленьких кусочков яркого пластика, дополненных гулом разговора и тёплым успокаивающим чувством товарищества и доброжелательности.       В конце концов, Ганнибалу удаётся выйти победителем, к явному негодованию Беверли (и не менее твёрдому убеждению Уилла, что он действительно нашёл способ ограбить банк), и только в такси по дороге домой Уилл обнаруживает себя снова задумчивым и молчаливым, поскольку его прежнее хорошее настроение начинает угасать, и на смену ему приходит что-то другое. По сути, это ощущение поначалу настолько смутное, что он даже не может его осознать, полагая, что это просто усталость и переизбыток гормонов предтепла. Ганнибал, очевидно, думает то же самое, потому что он пробегает взглядом по Уиллу, а затем мягко притягивает его к себе, пока голова Уилла не кладётся ему на колени, и Уилл может пристально смотреть перед собой в темноту, пока различные фрагменты вечера сливаются с воспоминаниями последних недель, пробуждая в его памяти нечто, что неуловимо щемит. На самом деле, таких моментов было несколько с тех пор, как он впервые приехал в Новый Орлеан: лишь лёгкие впечатления, сами по себе незначительные, но каким-то образом сливающиеся воедино, чтобы цепляться за края его сознания, словно жуткие маленькие ручки. «Заметь меня», говорят эти моменты; каждый из них. «Заметь меня, заметь меня».       Уилл закрывает глаза, затем делает несколько глубоких вдохов, смутно пытаясь сосредоточиться, пока калейдоскоп образов сплетается и кружится. Порой это кажется неустойчивым, и ему приходится постоянно напоминать себе о необходимости отступать на несколько шагов назад, чтобы удерживать их на одной стороне, в то время как сам он остаётся в безопасности на другой: наблюдая, интуитивно ощущая и ощущая, но никогда не сливаясь с ними слишком близко. Это пляска смерти, только Уилл и это другое неизвестное мышление, которое резко пересекает с одной стороны на другую и рассекает воздух шёпотом озарений. Жестокая хореография восприятия, словно наблюдение за качанием маятника. Он больше не уверен, сколько времени прошло, оставаясь в неподвижной позе, обрабатывая и вырезая впечатления, чтобы увидеть, что может возникнуть, потому что, о Боже, оно здесь… оно прямо здесь. Оно всегда было здесь. Затем он снова хмурится, перебирая глазами осколки, а затем резко и болезненно открывает глаза.              — Немезида, — тихо говорит Уилл.              Сверху появляются руки Ганнибала и пробегают по его плечам.              — Что случилось? Почему ты вдруг подумал о Ричарде Блэке?              — Потому что, Ричард Блэк называл себя убийцей Немезиды.              — Да, конечно, — терпеливо. — Мы обсуждали это несколько раз. Это связано с его зацикленностью на наказании альф — греческая богиня мщения и возмездия.              — Знаю, — его голос теперь приобретает странный, механический оттенок. — Но Немезида была богиней возмездия, а не богом.              На мгновение он снова замолкает, перебирая в уме ряд улик, которые все это время были перед ним, прячась на виду, и в этот момент он понимает, что его подозрения верны.                     — Но что ты предполагаешь? — спрашивает Ганнибал с явным интересом. — Ты же не веришь, что убийца — женщина?              — Нет, — отвечает Уилл так же размеренно. — Нет, конечно, я нет. Я всё ещё считаю, что изначальным убийцей был Ричард Блэк… Просто хочу сказать, что только что понял, кто вторая дочь Ричарда Блэка.