Браслет прядей вокруг кости моя

      В кабинете Джека Уилл тихонько вздыхает, а затем откидывается на спинку стула, пытаясь удержать внимание от слишком явного или слишком сильного блуждания. Усталость сжимает его лоб, словно тиски, и к этому моменту дня (позднему), и к этой стадии лекции Джека (завершающему) требуется неимоверное усилие, чтобы просто не закрыть глаза и не погрузиться в уют своего внутреннего пространства. Окно напротив залито конденсатом, и Уилл теперь фиксирует взгляд на особенно большой капле, бегущей параллельно другой, словно они вдвоём участвуют в гонке. Он смотрит на неё какое-то время, молча подталкивая её, и смутно гадает, что же с ним, чёрт возьми, происходит. Он настолько отстранён от всего этого; присутствует и в то же время отсутствует. Это странно. Ему просто… всё равно. Капля конденсата то слегка дрожит, то покорно растворяется в окружающих каплях, и Уилл снова вздыхает, а затем снова сосредотачивается на разговоре.              — …значит, мы выпустим пять отчётов вместо обычных трёх, — заключает Джек. — Или, может быть, четыре; что вы думаете насчёт четырёх? Может, мне стоит проверить пропускную способность.              Боже, о чём он вообще говорит? Что-то связанное с криминалистикой (вероятно), но Уилл уже давно потерял цель разговора, и к настоящему моменту всё это, похоже, распуталось, как катушка с нитками. Джек ворчит себе под нос и размахивает пачкой бумаг, словно дуэльным мечом, вероятно, чтобы проиллюстрировать свою мысль о пяти отчётах, или четырёх (или сколько там), а затем останавливается на середине, чтобы наклониться вперёд и повнимательнее рассмотреть Уилла.              — Ты в порядке? — спрашивает он. — Ты кажешься немного…— замолкает, не закончив, и Уилл выжидающе поднимает брови, искренне любопытствуя, что скажет Джек. — Немного осунувшимся, — завершает с нажимом.              Уилл моргнул несколько раз, затем прочистил горло, безуспешно пытаясь придумать подходящий ответ. На самом деле, в выборе слова было что-то такое, что его искренне раздражало, не в последнюю очередь потому, что он не мог представить, чтобы Джек сказал что-то подобное другому альфе. Честно говоря… «острый»? Звучит так деликатно и утончённо — «омега» другими словами — и вряд ли это тот термин, который он мог бы применить к себе. Похоже, именно в таком состоянии могли бы находиться викторианские героини, полулёжа на бархатных диванах с веером в одной руке и колокольчиком в другой. Принесите мне, пожалуйста, нюхательную соль, мастер Кроуфорд, я чувствую себя немного осунувшимся. На самом деле он бы предпочёл, если бы Джек сказал ему, что он выглядит грубо, или больным, или хотя бы просто перешёл к делу: «Уилл, разберись с собой, сынок, ты выглядишь как семь оттенков дерьма».       Джек тоже поднимает брови, явно приглашая Уилла поподробнее рассказать о причине этой напряжённости.               — Я в порядке, — твёрдо говорит Уилл. — Просто немного устал.              — Уверен?              — Я уверен, — добавляет ещё твёрже.              На самом деле, он чувствует себя слегка измотанным (на грани истощения), но едва ли может заставить себя поговорить с Джеком. Он также знает, что Ганнибал тоже беспокоится о нём, судя по его постоянным упоминаниям — многочисленным и зловещим — о риске осложнений перед течкой. Типичная реакция Уилла на эти комментарии — нетерпеливое пожимание плечами, после чего Ганнибал напоминает ему, что во время последней течки он чуть не умер (как будто Уилл мог каким-то образом забыть), прежде чем настоять на том, чтобы взять отпуск на пару недель. Уилл, испытывающий аллергию на указания альф, что делать, сопротивлялся этим предложениям так же яростно, как Ганнибал их давал, и в конце концов было достигнуто шаткое перемирие, по которому Уилл согласился на полурегулярные медицинские осмотры при условии, что Ганнибал перестанет пытаться контролировать его действия.              — Возьми это, — говорит Джек. — Подними немного уровень сахара в крови. — Уилл замолкает, а затем с некоторым сомнением смотрит на то, что ему предлагают: коробку шоколадных конфет ярко-розового оттенка, щедро украшенную красными пятнами, которые очень похожи на капусту, но, вероятно, представляют собой розы. — Это подарок, — оправдывается Джек. — Я не сам их выбирал.              Уилла тут же охватывает любопытство: кто же это может покупать Джеку коробки розовых конфет с цветочным рисунком? Вот только сейчас он настолько параноиден в отношении альфа-самцов, что боится сказать что-нибудь, что может быть ошибочно принято за флирт. В этом отношении он так же параноиден в отношении запаха омеги; и именно поэтому сегодня на нём не только одна из рубашек Ганнибала, но и один из его пиджаков, щедро сбрызнутый его дорогим одеколоном, который Уилл стащил сегодня утром из ванной (и который, конечно, не сильно влияет на наличие феромонов, но по сравнению с дешёвыми марками, которые Уилл обычно покупает, он каким-то образом умудряется пахнуть как настоящий альфа).              — Ты выглядишь очень нарядно, — с нелестным удивлением заявил Джек, когда Уилл впервые вошёл в офис. — Новый гардероб?              Уилл неопределённо зарычал, затем сел на стул, обхватил себя руками за грудь и сердито посмотрел на Джека поверх очков. Увидев своё отражение в окне, он теперь не мог не почувствовать укола смущения от того, каким раздражительным он выглядит, хотя всё ещё кажется слишком большим усилием, чтобы что-то с этим поделать. Боже, да он действительно смущается: его брови нахмурены так сильно, что кажется, будто у него траншея на лбу. Как гоблин, думает Уилл с мрачным наслаждением. Или он действительно о гоблинах думает… может быть, это то другое, что начинается на «г»? Эти ворчливые маленькие ублюдки с вытаращенными глазами. Горгульи? Гремлины? Ох, черт возьми. У него сейчас действительно раскалывается голова, и ему трудно придумать что-то разумное.              — Никаких реальных подвижек в отношении Ричарда Блэка не произошло, — наконец добавляет Уилл. — Я собираюсь снова взять интервью у старшей дочери на следующей неделе.              — Да ты молодец, — одобрительно. — Как думаешь, она могла бы рассказать немного больше о своей семье?              Уилл пожимает плечами, оценивая относительную вероятность этого.              — Вряд ли.              — И смогла ли она обеспечить себе алиби в связи с убийствами Скульптора?              — Нет, — признаётся Уилл. — Не то чтобы это особенно удивляло. Большинство людей не могут точно сказать, чем они занимались в тот или иной день пять месяцев назад. Не думаю, что я бы и сам смог.              — Возможно, — размышляет Джек. — Хотя странно, что она оказалась твоим врачом. Как будто она знала о тебе заранее.              — Не уверен, что она знала. Омеги — редкость; у нас так мало клиник, что вероятность попасть к одному и тому же специалисту в одном городе довольно высока.              — Только не заставляй меня говорить о Скульпторе, работающем в том же городе. Буду с тобой честен, Уилл, мне не нравятся подобные совпадения.              — Не думаю, что это совпадение, — отвечает Уилл, на мгновение вспоминая жутковатое предостережение Ганнибала о симметрии. — Если он действительно сын Ричарда Блэка, то он возлагает на меня прямую ответственность за то, что я отправил его отца в тюрьму. Он считает, что я ему обязан. — Он замолкает на несколько секунд, изо всех сил стараясь не содрогнуться. — Почему бы ему не прийти за мной? Она отрицала, когда я её спросил, но мне кажется, что я переехал сюда первым, он — вторым, а она — следом, чтобы попытаться присматривать за ним.              — И нет никакой новой информации о том, где может находиться сын Блэка?              — Абсолютно ничего.              Джек сердито хрюкает, на мгновение став таким же угрюмым, как Уилл.              — Мы продолжим копать. Я планирую привлечь больше людей.              — Собираешься провести ещё одно заседание целевой группы?              — Полагаю, да, — отвечает Джек, прежде чем остановиться и присмотреться к Уиллу повнимательнее. — Слушай, а у Ганнибала разве нет рубашки точь-в-точь как…              — Итак, какой план на следующую неделю? — быстро спрашивает Уилл.              — Ты имеешь в виду пресс-конференцию? — спрашивает Джек, начиная перебирать бумаги. — Как обычно, наверное: «активно расследуем несколько версий».              Уилл беспокойно ёрзает на стуле, а Джек останавливается, чтобы бросить на него быстрый взгляд.              — Не волнуйся. Я знаю, ты обеспокоен тем, что прикрытие дочери может быть раскрыто, но на данном этапе я даже не вижу необходимости упоминать Ричарда Блэка. Обращение к общественности за информацией не принесёт никакой пользы. Мы уже знаем, кого ищем, — благодаря тебе. — Уилл, как обычно, скромно пожимает плечами, а Джек добавляет: — Ты хорошо поработал над этим, Уилл; очень хорошо. Каждый значительный прорыв, который у нас был до сих пор, — твоя заслуга.              — Но ведь его так и не поймали, не так ли? — мрачно.              — Мы его найдём, — отвечает Джек с неуверенностью, которая сразу же кажется Уиллу зловещей. — Он не может прятаться вечно. Просто дай немного времени.              Уилл хочет резко сказать, что они уже потратили на это достаточно времени и не получили никакой награды за терпение, но подозревает, что указывать на это было бы излишне мелочно — как поступил бы кто-то вроде Кейда Пернелла. К тому же, Джеку не свойственно искать убежища в бессмысленных клише, и тот факт, что он вынужден был ограничиться ими, — верный признак того, насколько сильное напряжение начинает сказываться.                     — Посмотрим, правда? — добавляет Уилл, решив немного смягчиться. — В любом случае, я хотел тебя ещё кое о чём спросить. Я говорил с Беверли… — Джек услужливо откладывает бумаги, чтобы показать, что он слушает, а Уилл наклоняется вперёд на стуле, чтобы описать разговор в лаборатории и настоятельную необходимость что-то предпринять в отношении Скиннера. — Я знаю, ты говорил, что твои возможности ограничены, — заключает Уилл. — Но Беверли считает ситуацию невыносимой — и я тоже. — Он делает паузу на несколько секунд, а затем, поддавшись импульсу, добавляет: — И Ганнибал тоже.              Джек кивает и хмурится, явно взвешивая варианты.              — Предоставь мне это.              Уилл снова отодвигает стул и нетерпеливо вздыхает.              — Точно то же самое ты мне сказал в прошлый раз, Джек, и ничего не произошло. Мне нужно что-то конкретное.              — Ты же знаешь, я не могу просто так его уволить, — с таким же раздражением огрызается Джек. — По крайней мере, без более веских оснований: он подаст на меня в суд по трудовым спорам. Пожалуй, лучший вариант — перевод.              — Ты можешь это сделать?              — Не очень-то это легко. Но я могу попробовать.              — Он может отказаться, — в глубине души убеждён, что Скиннер даже не зашёл бы в другую комнату, по пути не причинив всем максимум неудобств. — Он может захотеть остаться.              — Возможно, — признаёт Джек, начиная трясти, а затем снова тасовать свои бумаги, словно дилер, раздающий карты. — Давай просто перейдём этот мост, когда до него доберёмся, ладно? Да ладно тебе, Уилл, не хмурься так — я же сказал, что сделаю всё, что смогу. В любом случае, это может тебя подбодрить. У меня для тебя хорошие новости: мы получили очень щедрое пожертвование на программу колледжей. — Уилл довольно неопределённо кивает, пытаясь собраться с силами, чтобы хоть как-то проявить хоть какое-то равнодушие к этому. — От Гарри Джексона. Помнишь его?              — Чё? Кто?              — Продавец подержанных автомобилей. Знаешь, он приходил на наш последний сбор средств. Он снимается в телерекламе с мультяшной собакой.              С большим усилием Уилл копается в своих мыслях и, наконец, находит человека, о котором говорит Джек: краснолицый, громогласный альфа с неуклюже болтающимися руками, которые болтались вперёд и назад, словно лапы.              — Здорово, — говорит он, пытаясь говорить с энтузиазмом, но тут же поднимает взгляд и замечает, что Джек всё ещё смотрит на него. — Что? — резко спрашивает Уилл, охваченный подозрением, что эта, казалось бы, бессмысленная история может вести к чему-то очень конкретному.              — Ну, — отвечает Джек, которого внезапно захватила страсть к собственным ногтям. — Конечно, его пожертвование от этого не зависит, но м-р Джексон сказал, что будет очень, э-э, рад, если ты согласишься как-нибудь вечером поужинать с ним. — Уилл открывает рот, чтобы крикнуть, и Джек быстро добавляет: — Это чисто профессиональный интерес. Он прочитал о тебе в интернете и находит твою работу очень увлекательной.              — Да, держу пари, что да, — саркастически. — Ни за что я этого не сделаю. Ни за что.              — Да ладно, Уилл. Этот парень только что пожертвовал 15 000 долларов в наш мемориальный фонд колледжа.              — Мне всё равно, даже если он сдал костный мозг, — режет. — Я не пойду с ним на ужин. Я что, похож на какую-то эскортницу?              Джек издаёт раздражённый звук, раздувая щеки и делая это, как разъярённая лягушка.              — Ради всего святого, не будь таким мелодраматичным. Это профессиональная встреча, а не свидание.              — Сам тогда смотайся, — угрюмо говорит Уилл.              — Он не меня спрашивал. А если бы спросил, я бы с радостью пошёл.              — Он спросил не тебя, — говорит Уилл, говоря очень медленно, словно диктуя какой-то тупой секретарше, — потому что ты альфа. И если бы меня не раскрыли как омегу, он бы тоже не спрашивал. — Джек вздыхает ещё громче, и Уилл сердито ёрзает на стуле, а затем скрещивает руки на груди. — Не смотри на меня так, Джек, я не пойду.              — Ну, думаю, ты преувеличиваешь, — похоже, детектив сменил стратегию на полпути и сменил прежнее раздражение на усталое смирение, что было бы вполне уместно для мученика, распятого на костре. — Я разговаривал с этим парнем. Думаешь, я бы спрашивал тебя, если бы не считал его намерения совершенно честными? — Уилл складывает и снова складывает руки, а затем пристально смотрит на Джека поверх очков. — Ну, конечно, я не собираюсь тебя заставлять, — добавляет тем же мученическим тоном. — Но я думаю, это был бы добрый жест с твоей стороны.              — Мне всё равно, — говорит Уилл, который подозревает, что начинает походить на сварливого подростка, но не может по-настоящему с этим ничего поделать.              Джек неодобрительно смотрит на Уилла (на что тот тут же отвечает взаимностью), а затем начинает раздражённо барабанить пальцами по столу.              — Хорошо, ты доказал свою точку зрения. Но он будет очень разочарован.              — Хорошо.              — И он может быть менее склонен жертвовать в будущем.              — Это уж ему решать, — резко отвечает Уилл, кто уже начал бунтовать, уплетая первый слой шоколада Джека. — Но в мои обязанности не входит ходить на свидания с богатыми альфами только ради финансирования.              — В последний раз говорю, это не свидание, — начинает Джек, но, заметив разъярённое выражение лица Уилла, решает, что лучше оставить эту тему. — Ну, в любом случае… я обещал, что приглашу тебя, и вот я сказал тебе.              — Сам сходи. Если он говорит правду о том, что интересуется нашей работой, то у него нет причин жаловаться.              — Возможно, — с сомнением. — Думаю, я мог бы это предложить. — Уилл скептически фыркает, затем понимает, что съел первый слой конфет, и решает начать со второго. — В любом случае, раз уж ты здесь, думаю, нам стоит начать официально сравнивать характер ран на жертвах Скульптора с жертвами Ричарда Блэка, я знаю, ты, Прайс и Беверли согласились о сходстве, но мне нужно что-то официальное; это может сэкономить нам много времени, если дело дойдёт до суда.              — Может быть, — сердито говорит Уилл, который все ещё не простил ему предложение поужинать с альфой.              — Без Ганнибала сегодня? — продолжает Джек, оглядывая кабинет, словно ожидая, что тот вот-вот появится из-за картотечного шкафа. — Было бы неплохо услышать его мнение.              — В данный момент — нет.              — Ну и где же он?              — На работе, наверное. Не знаю. Я ему не нянька.              — Можешь ему позвонить? Он придёт, если ты попросишь.              — Не обязательно, — возражает Уилл. — Он не придёт, если занят.              Джек слегка ухмыляется, и это можно легко перевести как: это полная чушь, и ты это знаешь.              — Давай, Уилл, — уговаривает он. — Позвони ему.              Уилл снова хмурится, а затем аккуратно раскладывает шоколадки по столу, охваченный внезапной, сильной уверенностью, что если Джек ещё хоть раз намекнёт на то, что его статус омеги делает его эффективным в обращении с альфами, то будет практически невозможно удержаться от решительных действий (включая, помимо прочего, схватить стоящее рядом пресс-папье и дать ему по самодовольному лицу). Джек снова ухмыляется, и Уилл только открывает рот, чтобы сказать ему об этом, как дверь распахивается, и момент упущен: вваливается Прайс. Он довольно сильно запыхался от бега и на мгновение останавливается, пока Джек и Уилл удивлённо смотрят на него.              — Ты нужен, Джек, — объявляет Прайс после драматической паузы. — Прямо сейчас — в спортзале.              — Зачем, черт возьми?              — Группа альфа-стажёров находится на грани драки за место мачо.                     Джек громко вздыхает, а затем раздражённо стучит по столешнице своего стола.              — Начинается. Третий петушиный бой в этом году?              — Четвёртый, — отвечает Прайс с ноткой самодовольства, в то время как Джек отмахивается от его замечания нетерпеливым взмахом руки. — Пятый, если считать тот, что после выпускного бала.              — Есть ли ещё сотрудники, готовые помочь?              — Нет, — Прайс отвечает весело.              — Значит, они все на меня набросятся, — говорит ещё более раздражённо. — Жаль, что Ганнибала нет рядом.              В глубине души Уилл думает, что Ганнибал, скорее всего, подбодрит стажёров, чем остановит их, хотя, признаться, очень легко представить, как он подходит к ним, пристально смотрит на них, добиваясь повиновения, а затем молча уходит. Он устало отодвигает стул, чтобы встать, и тут же ахает от неожиданности, чувствуя, как рука Джека с силой опускается ему на плечо.              — Уилл Грэм, — резко говорит Джек. — Ты что, с ума сошёл? Я не хочу, чтобы ты выходил из кабинета, пока ситуация не разрешится.              — Но я могу помочь в…              — Оставайся здесь, — рычит.              — Ну, Уильям, — добавляет Прайс успокаивающим тоном. — Не будь глупышом, Уилли. Там внизу целая стая разъярённых альф: один взгляд на твою скорбную бородатую мордашку — и они полностью потеряют над собой контроль.              — Прайс прав, — говорит Джек.              — Прайс всегда прав, — соглашается названный. Уилл и Джек оборачиваются и смотрят на него. — Чем я не прав, — беззаботно. — Продолжай.              Джек, которому явно неловко прикасаться к Уиллу без разрешения, быстро убрал руку и сунул её в карман, как будто желая, чтобы тот не вёл себя так плохо в дальнейшем.              — Будь благоразумен, Уилл, — добавляет он уже спокойнее. — Ты всего на несколько лет старше их. В таком состоянии они не будут видеть в тебе сотрудника, а будут видеть в тебе…              — Омегу? — с горечью спрашивает Грэм.              В его голосе явственно дрожит гнев, и на несколько мгновений ему трудно не почувствовать себя слишком подавленным от этой острой несправедливости — от того, как Джек и Прайс, несмотря на всю свою поддержку во всех остальных отношениях, всё равно автоматически приходят к убеждению, что проблема в самом факте существования Уилла как омеги, а не в неспособности альф контролировать себя. Не то чтобы альфы не могли проявить самообладание, если бы постарались; в конце концов, Ганнибал никогда так себя не ведёт с омегами, да и Джек, если уж на то пошло, тоже. Потом он невольно задаётся вопросом, почему его вообще удивляет такое обращение, ведь люди неизбежно начинали вести себя иначе, как только узнавали об этом.       «Не то чтобы я этого не ожидал», мрачно думает Уилл. На самом деле, единственное, что ещё более неизбежно, чем то, что всё произошло изначально, — это то, что всё почти наверняка станет ещё хуже. Затем он на мгновение вспоминает предложение Ганнибала уйти вместе, как только Скульптора поймают, и внезапное желание просто сделать это — просто уйти и ни разу не оглянуться — настолько непреодолимо, что у него перехватывает дыхание.       В голове Уилла сейчас вертится образ, как они с Ганнибалом забирают единственное, что имеет значение — себя и собак — и исчезают вдали, оставляя за собой шлейф тёмно-таинственного блеска, оставляя всех обычных людей волочиться за ними в пыльном облаке серой суеты. Этот образ глубоко романтичен в художественном смысле — в смысле индивидуализма, сильных эмоций и прославления природы — и напоминает ему о той ночи, когда Ганнибал пробормотал свои размышления о ярких волосках вокруг кости.       В ту ночь Уилл был так близок к тому, чтобы убить Мэтью Брауна… шок и экстаз, и глаза Ганнибала, сверкающие в темноте, словно хищные звёзды, когда его пальцы скользнули по лицу Уилла. «Этот клочок волос — реликвия названия: и смертное существование, и бессмертная связь. Поэт верит, что они с возлюбленной могли бы вместе творить чудеса благодаря силе своего союза — он представляет их как символ, которому другие люди могли бы поклоняться и который вдохновлял бы их. Помните, в конце концов, как Ахиллес желал смерти всем грекам, чтобы они с Патроклом могли в одиночку завоевать Трою; потребовалось божественное вмешательство, чтобы покорить их. Между красотой и ужасом такая тонкая грань — между яркими волосами и костью — но посмотрите, как мы разрушили эту грань. Потому что мы её разрушили, не так ли? Ты. И. Я…»              — Уилл?              Воспоминание настолько поглощает своей интенсивностью, что Уиллу требуется несколько секунд, чтобы понять, что Джек обращается к нему. С огромным усилием он отвлекается от того вечера у камина и заставляет себя сосредоточиться.              — Да? — осторожно спрашивает он.              — Я сказал, что мы с Прайсом уходим. Я хочу, чтобы ты подождал меня, пока я не вернусь.              — Конечно, — отвечает Уилл сквозь зубы. — Я просто подожду здесь.              Джек вопросительно смотрит на резкость своего тона, но в итоге ничего не добавляет и просто исчезает вместе с Прайсом. Их шаги эхом разносятся по коридору, пока они окончательно не исчезают, и всё снова стихает. Оставшись один, Уилл с раздражением откидывается на спинку стула, глубоко возмущённый тем, что ему приходится ждать в пассивной зависимости, подобно омеге, пока Официальные Взрослые разберутся с этим. Что, чёрт возьми, ему вообще делать? Затем он довольно громко и театрально вздыхает, несмотря на всю бессмысленность происходящего, и лениво скользит взглядом по заваленному бумагами столу Джека.       Первое, что бросается в глаза, — это экземпляр криминального триллера, который Джек дал ему много месяцев назад, и теперь Уилл не может оторваться от него со смешанными чувствами, вспоминая ту ночь, когда увидел его на своём домашнем столе. Боже, как все изменилось с тех пор; это почти как представить себе другую жизнь. В ту ночь он впервые встретил Сименса и Скиннера, а затем запланировал визит к доктору Рейнольдсу — и в ту ночь, когда он с такой тоской смотрел на газетную вырезку о Ганнибале. На самом деле, он поклялся вообще не читать эту книгу, когда впервые получил её, но в конце концов сдался после того, как Джек проявил детское желание поделиться ею с ним, что было на самом деле довольно умилительно.              — Ну, ты догадался, кто убийца? — спросил Джек, когда Уилл вернул ему книгу.              — Да, это было очевидно, — ответил Уилл. — У убийцы была двойная личность. Джек тут же выглядел разочарованным. — Было интересно, — любезно добавил Уилл.              Думая об этом сейчас, он снова хмурится, медленно вглядываясь в обложку с её кричащей монотонной фотографией и резким кроваво-красным шрифтом. Двойная личность… маска, которую нужно явить миру. Напоминание о маске в кабинете доктора Рейнольдса непреодолимо, и этого более чем достаточно, чтобы он полез в карман и снова набрал неуловимый номер, который он успел запомнить, мельком взглянув на её телефон. На самом деле, его постоянные неудачи в получении ответа глубоко раздражают — словно гигантская паутина без паука в центре — и он часто подумывает оставить сообщение, прежде чем признать, что всё ещё недостаточно знает Скульптора, чтобы рисковать вызвать его враждебность такой тактикой. Но решимость продолжать попытки не ослабевает, и когда раздаётся гудок, Уилл чувствует, как его сердцебиение странно пульсирует в ушах от внезапной и сильной уверенности, что на этот раз он, возможно, услышит голос той самой добычи, за которой так долго охотился. Он пытается на мгновение представить это: как мужчина повернёт голову на звук, протянет руку и замешкается при виде незнакомого номера. «Давай», — молча подбадривает его Уилл. «Возьми трубку, возьми трубку». Но в итоге ничего не происходит, телефон просто звонит, звонит и звонит.              \\\              В конце концов, Джек так долго отсутствует, а Уиллу так скучно его ждать, что он наконец решает нарушить инструкции и уйти домой пораньше. Отчасти это непослушание подпитывается обидой за их предыдущий разговор, но, признаюсь, его главный источник — желание быть с Ганнибалом; желание не только очень сильное, но и слегка унизительное, учитывая, что оно явно вызвано гормонами предтечи. Или, ещё хуже — Уилл невольно вздрагивает — от привычки строить гнездо. В этом отношении даже Ганнибал, при всей своей ледяной серьёзности, доказал, что не прочь иногда подшутить над ним, и тот факт, что он делает это только потому, что находит поведение Уилла очаровательным, не слишком утешает.              — Да, ты прав, на что я вообще жалуюсь? — наконец выпалил Уилл. — Целую неделю я буду сидеть как липкое мокрое чудовище и кричать тебе каждый раз, когда ты выходишь из комнаты. Как тут не радоваться?              — Но представь, как ты будешь сердиться, пока будешь этим заниматься, — со своей обычной ленивой манерой. — Тебе нравится сердиться. Думаю, ты получишь огромное удовольствие.              Уилл издал раздражённый звук и бросил брошюру о приютах для омега в голову Ганнибала (который поймал её одной рукой, а затем бросил обратно), и Уилл в итоге рассмеялся, прежде чем позволил Ганнибалу уговорить себя погладить, побаловать и вообще суетиться вокруг, пока ему не стало лучше. Думая об этом, трудно не улыбнуться, хотя даже очевидное увлечение Ганнибала идеей течки не меняет того факта, что сам процесс остаётся глубоко тревожным. В связи с этим с утра его живот сжимает дьявольская боль, сопровождаемая покалыванием в области черепа, из-за которого голова становится такой свернувшейся и свернувшейся, как будто она набита мокрой шерстью. Словно в подтверждение этого Уилл обнаруживает себя спотыкающимся на последних нескольких ступеньках к парковке; и хотя ему действительно не грозит падение, ему все равно приходится держаться за перила, пытаясь подавить резкий приступ паники от мысли, что случилось что-то серьёзное.       «Нет, ты в порядке, отчаянно думает Уилл. Это далеко не так плохо, как когда ты был на подавляющих; ты просто устал, вот и всё». Тем не менее, он вынужден признать, что водить машину, вероятно, плохая идея в его нынешнем состоянии, а это значит, что ему придётся потратить немного больше времени, переключаясь между вызовом такси (практично, но довольно удручающе) и просьбой к Ганнибалу забрать его (предпочтительнее, но есть неловкость из-за того, что он будет выглядеть нуждающимся). Не то чтобы Ганнибал был против того, чтобы его вытащили с работы для обязанностей по содержанию омеги; на самом деле, учитывая, каким невероятно собственническим он был на прошлой неделе, почти удивительно, что его ещё нет здесь. Уилл вздыхает про себя от неловкости всего этого, а затем быстро дополняет её стоном разочарования, когда понимает, что ближайшие фигуры, которых он принял за студентов, не кто иные, как Сименс и Скиннер. Прайс в последнее время стал называть их «Ужасной парочкой» (в честь предпочитаемого Зеллером названия «Маленький и Огромный», а Уиллом «Дерьмо и Дерьмо»), и то, как они стоят так близко, сдвинув головы, заставляет Уилла не в первый раз задуматься, о чем, чёрт возьми, они находят столько тем для разговоров.              — Эй, Уилл! — кричит Сименс, тут же разрушая надежды Уилла, что они слишком заняты, чтобы его заметить. — Как дела?              — Нормас, — выдавливает из себя Уилл, мысленно ругаясь, когда они оба начинают двигаться в его сторону. — Просто ухожу.              — Ты выглядишь неважно, — назойливо говорит Скиннер. — Выглядишь…— Он делает долгую паузу, прежде чем продолжить, и Уилл тут же чувствует, что начинает злиться. «Давай, ублюдок», думает он с возмущением. «Назови меня хилым… я, блядь, бросаю тебе вызов». — Ты выглядишь очень бледным.              Это прозвучало с огромным удовлетворением, как будто он поздравлял себя с впечатляющей проницательностью, и Уилл снова нахмурился, а затем демонстративно расправил плечи, чтобы отвести от себя дальнейшие обвинения в худобе, бледности или общей незрелости, которыми могли бы захотеть осыпать его находящиеся поблизости альфы.              — Твоя новая машина очень крутая, да? — объявляет Сименс, разгоняя возникшую неловкую паузу. — Звучит заманчиво.              — Да, — соглашается Скиннер с ещё большим удовлетворением, чем когда диагностировал у Уилла бледность. — Она чертовски впечатляет, не буду врать.              Затем он делает глубокий вдох и начинает выпаливать такой обширный список характеристик, что Уилл почти ожидает, что он придёт к выводу, что это тоже Бэтмобиль, и это настолько невероятно скучно, что он даже не может притвориться, что слушает, и вместо этого начинает листать свой телефон в поисках таксомоторной компании. Не то чтобы это была единственная причина его невнимательности, потому что в глубине души у него есть ужасное подозрение, что альфы намеренно выставляют напоказ своё богатство и статус, чтобы привлечь омег. О Боже… неужели Скиннер с ним не флиртует? От этой мысли его голова раскалывается ещё сильнее, и когда Скиннер останавливается, чтобы глубоко принюхаться в его сторону, образ кажется настолько отталкивающим, что Уилл выпаливает:              — Мне нужно идти, я встречаюсь с Ганнибалом через несколько минут.              Обращение к альфе с просьбой о защите всегда заставляет Уилла съёживаться, но даже в этом случае нет сомнений, что это эффективная стратегия, потому что Скиннер резко перестаёт лирически разглагольствовать о легко сплавных колпаках и активном круиз-контроле, а его худое лицо заметно дёргается.              — Ах да? — осторожно. — Он сюда придёт?              — Да, — говорит Уилл. — Вот именно. Вот.              Сименс прочищает горло и смотрит на Скиннера. Взгляд словно говорит: «Ты же знаешь, как и я, что он надерёт тебе задницу на парковке, когда появится». Скиннер прочищает горло, а Уилл слегка ухмыляется, а затем добавляет свой взгляд, словно говорящий: «А после оторвёт тебе голову и пнёт её».              — Ну, передай ему привет от меня, ладно? — как-то слишком небрежно. — Я бы и сам подождал, но ты же знаешь, как это бывает. Дела ждут.              Пока Уилл скрещивает руки на груди, сохраняя каменное лицо, Сименс на прощание дарит одну из своих дрожащих улыбок, затем ждёт, пока Скиннер не отойдёт на несколько метров, прежде чем снова повернуться к Уиллу.              — Я надеялся увидеть тебя, — говорит он, понижая голос, словно они с Уиллом — сообщники, уютно делящиеся секретами. — Я хотел попрощаться. — Уилл поднимает брови, а Сименс добавляет: — Я подал заявление об увольнении м-ру Кроуфорду.              — О да? — изо всех сил стараясь не выдать своей радости.              — Ага. Эту стажёрку убили безвозвратно… прямо у нас под носом. — Нос самого Сименса недовольно дёргается, а затем издаёт глубокий сопящий звук, словно свинья, роющаяся в поисках трюфелей. — Для меня это было слишком, Уилл, и я не собираюсь притворяться, что это не так; сама мысль о том, что убийца может просто так зайти в ФБР.              — Знаю, — мрачно соглашается Уилл. — Было очень тяжело.              Сименс ждёт несколько секунд, словно ожидая, что Уилл скажет что-то ещё, а затем, когда становится очевидно, что тот молчит, молча опускает голову в довольно неловком покачивании.              — Так что… да, — добавляет он. — Я хотел попрощаться. — Он снова замолкает, а затем повторяет тот же самый жест, на этот раз сопровождаемый лёгким грустным покачиванием. — И извиниться перед тобой — за то, как я себя вёл. Знаю, я немного сглупил.              Уилл готов согласиться с тем, что Сименс действительно сглупил, но также не желает иметь дело с новым потоком слезящихся извинений, потому в конечном итоге просто принимает равнодушное выражение лица. Конечно, каким-то странным образом тоска Сименса стала своего рода катализатором нынешних отношений Уилла с Ганнибалом, хотя агент ни в коем случае не считает это его заслугой.              — Надеюсь, ты меня простишь, не следовало мне появляться у тебя дома именно так.              — Надеюсь, ты будешь счастлив на новой работе, — перебивает Уилл, кто видит, что Сименс разгорается в полную силу самобичевания, и хочет немедленно прекратить это. Сименс снова издаёт почти оперный всхлип, и Уилл заставляет себя добавить: — И ещё раз спасибо за помощь при моём аресте. Я ценю это.              — О, пожалуйста, Уилл, — восклицает Сименс. — Это меньшее, что я мог сделать. И надеюсь, теперь тебе станет немного легче. По крайней мере… — Он снова замолкает, затем делает глубокий вдох и снова с силой выдыхает. — Надеюсь, тебе удастся его скоро поймать.              — Конечно.              — Ты ведь позаботишься о себе, правда, Уилл?              — Всегда.              — Я имею в виду это расследование. Ты же знаешь, он охотится на омег.              — Да, знаю.              — То, как он постоянно пытается связаться с тобой, — добавляет Сименс, содрогаясь. — Это пугает. Как будто… будто он где-то рядом. Прячется на самом виду.              — Похоже на то.              — На самом деле, думаю, что расстояние между местами преступлений обманчиво, — серьёзно отвечает Сименс. — Это напоминает мне слова Шерлока Холмса.              Уилл про себя чувствует, что Шерлок Холмс просто не может сказать по этому поводу ничего существенного, не в последнюю очередь потому, что всю свою (вымышленную) карьеру он посвятил поиску украденных браслетов и чаепитию, и не узнал бы такого дела, как Скульптор, даже если бы оно сидело у него на плечах и насрало ему на голову. По сути, Шерлок Холмс может пойти и пойти куда подальше — хотя вслух признаться в этом вряд ли возможно, поэтому в конце он просто выжидающе поднимает брови, словно ожидая прозрения Великого Детектива через Сименса-Ватсона. Сименс лучезарно улыбается, чувствуя, что Уилл обратил на него внимание, затем засовывает руки в карманы и довольно драматично объявляет:              — «Нет ничего более обманчивого, чем очевидный факт». — Брови Уилла слегка приподнимаются, и Сименс тут же снова выглядит разочарованным отсутствием энтузиазма. — Я имею в виду, когда м-р Кроуфорд сказал, что он не местный, ведь я думаю, что он местный.              — Я всегда так говорил, — резко отвечает Уилл. — А Джек уже давно перестал так спорить.              Круглое лицо Сименса искажается от осознания того, что ему снова удалось разозлить, и Уилл чувствует лёгкий укол вины за то, что сорвался, но всё же не настолько, чтобы извиниться. Голова у него действительно болит, крутится и пульсирует, словно её сжимают тиски, а зрение настолько напряжённое, что сложно сфокусировать взгляд. Подняв руку, он снимает очки и проводит рукой по лбу, пытаясь унять боль.              — Я не хотел тебе рассказывать о твоём деле, — с горечью. — Я знаю, что ты эксперт, ты с м-ром Кроуфордом. Знаю, что я просто юрист.              — Всё в порядке, — резко отвечает Уилл. По его спине стекает струйка пота, и он вздрагивает от того, насколько она холодная и липкая. — Слушай, извини меня, — еле слышно добавляет он. — Я опаздываю.                     Но даже для его собственных ушей слова звучат невнятно и неразборчиво, когда Сименс перед ним начинает расплываться, словно фотография с двойной экспозицией. Теперь уже неподдельно паникуя, Уилл делает шаг назад, а затем беспомощно ахает, чувствуя, как его начинает шатать.              — Уилл? — нервно спрашивает Сименс. — Ты в порядке?              «О, Боже», думает Уилл в отчаянии. «Что со мной происходит?» и тут же открывает рот, чтобы заявить, что всё в порядке; только на этот раз привычная ложь не выходит, он просто отшатывается в сторону, прежде чем цемент обрушивается ему навстречу, и наступает полная темнота.              \\\              За веками Уилла — море силуэтов, которые сливаются и кувыркаются, словно пролитые чернила: бьющиеся, катящиеся волны теней, в центре которых — Уилл, словно изгой, застрявший в одиночестве своего черепа. Единственный звук, который он слышит, — это тихое попискивание кардиомонитора и собственное дыхание, но, хотя никто не двигается и не говорит, у него всё ещё есть инстинктивное чувство близости защиты. Более того, осознание этого безмолвного источника безопасности сильнее его собственного страха, и, когда он тянется в темноту, это чувство тут же подтверждается, когда тёплая рука протягивается и хватает его.              — Всё в порядке, Уилл, — мягко говорит Ганнибал. — Ты в безопасности. Ты в больнице. — Уилл хмурится в недоумении, пытаясь понять, как такое невероятное событие могло произойти, а Ганнибал добавляет: — У тебя был приступ.              Уилл открывает рот, чтобы спросить, как у него случился припадок, но понимает, что этот вопрос бессмыслен, если только ему не нужно техническое объяснение (которого он и не хочет). Затем до него доходит, что глаза всё ещё закрыты, но почему-то открыть их кажется слишком сложным.              — Сегодня утром всё было хорошо, — наконец выговаривает он. — Я не понимаю.              Ганнибал отвечает не сразу, а когда отвечает, в его голосе слышны отчётливые нотки резкости.              — Если коротко, — мрачно говорит он, — то Эндрю проделал огромную работу, чтобы разрушить твою эндокринную систему, когда довёл тебя до течки. — Протянув руку, он откидывает волосы Уилла со лба и добавляет уже мягче: — И ты не помог им восстановиться, так сильно напрягаясь.              Уилл полностью ожидает, что он добавит: «Я же говорил», и теперь не может не почувствовать облегчения, когда тот просто наклоняется немного вперёд в пластиковом больничном кресле, чтобы поднести стакан с водой к губам Уилла.              — Спасибо, — говорит Уилл довольно туманно. — Боже, как же я себя чувствую.              — Пошевели головой, дорогой, — тем же мягким голосом. Уилл вздыхает и подчиняется, а доктор начинает нежно массировать чувствительную кожу на затылке, где, если бы они были вместе, был бы след от укуса. — Молодец, — младший тихонько мурлычет и сгибает горло. — Помогает?       — Ммм, да. Вкусно. Мне нравится.              — Идеально, — бормочет Ганнибал.              Он перемещает руку, чтобы погладить большим пальцем челюсть Уилла, а затем поднимает её вверх, чтобы коснуться нижней губы. Уилл тут же издаёт ещё один урчащий звук, похожий на мурлыканье, и Ганнибал слегка улыбается, и усиливает надавливание.              — Это потому, что это находитесь так близко к источнику гормонов, — добавляет он. — Прикосновение к этой области стимулирует выработку эндорфинов — поэтому укус альфы не так болезнен.              — Правда? — неопределённо спрашивает Уилл. — Это хорошо.              — В самом деле. Твоё тело очень изобретательно.              На этот раз Уилл не отвечает вообще, а просто придвигается ближе к Ганнибалу, выгибаясь с обожанием, словно кошка, трётся о хозяина, пока не падает с кровати. Терапевт снова улыбается и нежно отталкивает его на несколько дюймов.              — Я до сих пор не понимаю, как это произошло. Они могут отпустить меня домой?              — Они хотят оставить тебя под наблюдением на несколько дней. Возникло несколько осложнений — в основном из-за приёма супрессантов.              — Хотя «приём» — не совсем верное слово, м? — с горечью отвечает Уилл. — Почему бы не сказать „ злоупотребление подавляющими средствами»? Ты же об этом.              — Ты сделал то, что считал нужным, Уилл. Это не твоя вина.              — Знаю, — говорит Уилл ещё более горько. — Это вина системы.              С огромным усилием он наконец открывает глаза и с удивлением обнаруживает, что уже ночь (когда это случилось?), и полосы дождя за окном мерцают призрачным серебром в лунном свете, словно призрачные косяки. Единственный источник света в комнате — маленькая лампа над головой, и её свет заставляет глаза Ганнибала мерцать среди теней каким-то зловещим, смутно зловещим блеском. Заметив, что Уилл смотрит на него, Ганнибал едва заметно улыбается и снова наклоняется вперёд в кресле.              — Когда ты приехал? — ёрзая на подушке, чтобы попытаться лучше разглядеть лицо Ганнибала.              На нём тот же костюм, что и сегодня утром, так что, очевидно, прошло не так уж много времени, хотя он снял галстук и выглядит непривычно помятым, словно просидел несколько часов в одной и той же позе. Морщинки тревоги отчётливо видны вокруг глаз и рта — тонкие, как паутинка, но, несомненно, есть, — и Уилл тут же чувствует укол вины, жалея, что не может протянуть руку и разгладить их.              — Несколько часов назад, — словно читая мысли. — Беверли позвонила мне, и я пришёл прямо из офиса. Само собой, я был крайне обеспокоен. Все были обеспокоены — даже м-р Скиннер пытался прийти тебе на помощь. — Ганнибал делает паузу, по-кошачьи улыбается. — Беверли сообщила мне, что ты был почти без сознания, но всё же успел пнуть его, прежде чем потерял сознание.              — Правда? — радостно восклицает Уилл. — Очень предприимчиво с моей стороны.              — Да, так оно и было. Жалею только о том, что не увидел этого.              — Он бы этого дал дёру, если бы ты был там, — отвечает Уилл, медленно возвращаясь к событиям того дня. — Он пытался тебя избегать.              — Неужели?              — Да, он собирался уйти, когда думал, что ты придёшь, — Уилл делает паузу, а затем блаженно улыбается. — Он тебя терпеть не может.              — Ты, кажется, очень рад этому, — отвечает Ганнибал, снова начиная гладить Уилла по голове. — Я думал, омеги должны защищать репутацию своих альф. Разве ты не должен был ужасно обидеться за меня?              — Он не любит альф, точка, — говорит Уилл, который впервые не заметил или не обратил внимания на то, что его называют чьей-то омегой. — У него есть какой-то дурацкий план, как предотвратить вербовку тех, кто родился за границей. Официально он говорил о стажёрах, но я не мог отделаться от мысли, что он имел в виду тебя.              Слабая улыбка Ганнибала начинает слегка расширяться.              — И почему он имел в виду именно меня?              — Ты знаешь почему, — с нежностью говорит Уилл. — Ты большой нарцисс. Потому что он тебя боится. Ты его пугаешь, и он тебя за это ненавидит.              — Он имеет право меня бояться, — с лёгкой угрозой. — При всех его недостатках у него хотя бы есть толика здравого смысла. Но не думай об этом сегодня, — добавляет он, видя, как Уилл начинает зевать. — Не думай ни о чём. Я хочу, чтобы ты отдохнул и снова стал свирепым и сильным, чтобы я мог как можно скорее отвезти тебя домой. — Шатен послушно кивает, затем крепче сжимает руку Ганнибала и что-то тихонько бормочет. — Прошу прощения? Тебе придётся говорить немного громче.              Уилл довольно застенчиво прочищает горло, затем поднимает лицо с подушки:              — Я спросил: ты останешься со мной?              — Конечно, да, — мягко отвечает Ганнибал. — Как ты вообще можешь спрашивать?              — На всю ночь?              — На всю ночь.              — Ты можешь лечь на кровать?              Ганнибал слегка улыбается, очень мягко и ласково.              — Я бы с удовольствием, mano meilė, но, боюсь, она слишком узкая.              Уилл издаёт раздражённый звук, после резко встаёт, двигаясь очень осторожно, потому что его конечности кажутся хрупкими и неустойчивыми. Он даже подозревает, что его будет мучить смущение от того, что он собирается сделать, но жажда близости и контакта слишком сильна, чтобы её игнорировать, и заставляет его спуститься с кровати, чтобы свернуться калачиком на коленях Ганнибала и прижаться головой к его груди.              — Не такая, возлюбленный, — с необычной нежностью. — Ты замёрзнешь.              Он достаёт пальто со спинки стула, укутывает Уилла, одной ладонью поддерживая его голову, а другой нежно поглаживая спину и плечи. Уилл издаёт тихий довольный звук, а затем прижимается ещё ближе, пока не чувствует, как щека Ганнибала прижимается к его макушке.              — Никогда никому не говори, что я это сделал, — сонно говорит он. — Если расскажешь, я тебя убью.              — Отмечено.              Уилл снова улыбается, устраивается на плече Ганнибала и указывает на их отражение в оконном стекле.              — Ты выглядишь так, будто у тебя две головы.              — Едва ли.              — Надеюсь, ни один врач не пройдёт мимо и не увидит нас. Они подумают, что это комната, где хранятся все анатомические диковинки.              — Ну, они могут так подумать, — говорит Ганнибал, улыбаясь Уиллу через стекло. — Или они просто предположат, что это двое сидят на одном стуле. Но я уверен, что ты прав, и теория о двухголовом человеке будет наиболее убедительной. Или, возможно, психологическое объяснение будет более убедительным. Что думаешь? Они могут решить, что моя автономия уменьшилась вдвое, но Уилл увеличился вдвое.              — Уилл — тот самый главный?              — Точно, единственный и неповторимый. Фактически, это копия силы воли; мы, по сути, музейный экспонат.              — О да, — говорит Уилл с нездоровым удовольствием. — Интересно, сколько будет стоить вход?              — Двуглавый человек? Уверен, это нечто существенное для такого структурного чуда. Или даже метафизическая концепция: два разума и одно сердце.              — Тебе мой разум не нужен, — мрачно говорит Уилл. Он снова чувствует, как лицо Ганнибала прижимается к его волосам, и на мгновение прикрывает глаза. — Мне и мой тоже не нужен.              — Звучит так, будто ты предлагаешь его мне.              — Ну, нет, — твёрдым голосом, и добавляет чуть более печально: — Но даже если бы я мог… ты бы этого не захотел.              — И всё же ты сам презираешь его и так охотно отдаёшь. Твой прекрасный ум. Разве я не могу лучше тебя судить о моей готовности принять его?              Уилл вздыхает и пожимает плечами, а затем резко замолкает и крепче сжимает плечо Ганнибала, услышав звук открывающейся двери. Несмотря на его шутку о проходящем мимо враче, мысль о том, что кто-то действительно это делает, тревожит, и последовавший за этим приступ тревоги заставляет его осознать, насколько далеко зашёл его ужасный путь гнездования, насколько ему нужна тишина и безопасность, когда рядом нет никого, кроме Ганнибала. В этом отношении тот факт, что незваный гость действительно врач, очевиден по его белому халату и стетоскопу — хотя то, что он ещё и альфа, столь же очевидно по тому, как Ганнибал застывает, а затем собственнически обхватывает обеими руками спину Уилла, словно защищая его.              — Сэр? — спрашивает доктор, щурясь на Лектера сквозь мрак. — Сэр, вам нужно уйти. Время посещений окончено. А пациент должен быть в постели.              — Боюсь, невозможно, — отвечает Ганнибал, леденяще чётко и спокойно. — Я его альфа. Я нужен ему здесь, рядом.              На руках у Ганнибала Уилл слегка вздыхает, после ещё сильнее ёрзает под пальто, скрывая лицо. Он борется с раздражением из-за того, что доктор решил поговорить с Ганнибалом, а не с ним, и тревогой, что второму, возможно, придётся уйти, хотя, как и прежде, ему не приходит в голову, что его называют чьим-то омегой. Под собой он чувствует, как мышцы старшего напрягаются от присутствия рядом соперника-альфы, и Уилл инстинктивно тыкается носом ему в челюсть, а затем гладит запястье, чтобы успокоить. Классический жест умиротворения омеги — и, если честно, сам он обычно ненавидит эту идею, — но единственное, что, похоже, сейчас имеет значение, — это предотвращение ссоры, что может закончиться устранением Ганнибала.              — А, простите, — наконец говорит доктор. — Я не знал. Просто в его записях указано, что он не прокусан.              Говоря это, он делает шаг вперёд, и Ганнибал тут же крепче сжимает агента, а затем поворачивается на стуле так, что его собственное тело образует своего рода щит между Уиллом и доктором.              — Сейчас предпочтительнее был бы бета-клиницист, — лаконично добавляет Ганнибал. — Или омега — если он у вас есть. — Несмотря на очевидное напряжение, он по-прежнему ледяно вежлив, хотя подтекст «даже не думай выёбываться со мной» сквозит в каждом слове. — У него приближается течка, и близость с альфами вызывает у него дискомфорт.              Доктор неуверенно смотрит то на Уилла, то на Ганнибала, а потом обратно.              — Я могу найти ему другого врача, если он захочет, — наконец говорит он. — Это не проблема. И если он хочет, чтобы вы остались, то можно, учитывая обстоятельства.              — Ты можешь просто спросить меня, знаешь ли, — резко отвечает Уилл. — Я здесь. И да, я хочу, чтобы он остался.              — Тогда, полагаю, вопрос решён, — говорит Ганнибал, не оборачиваясь. — Буду признателен, если вы закроете за собой дверь, когда будете уходить.              Доктор неловко прочищает горло, а затем послушно уходит, а Ганнибал ждёт, пока он уйдёт, прежде чем сжать его ещё сильнее и потереть лицо о макушку волос Уилла.              — Просто успокойся, ладно? — ласково говорит Уилл, продолжая поглаживать запястье Ганнибала большим пальцем. — Ты собирался наброситься на него как альфа. Он просто выполняет свою работу.              — Что с таким же успехом мог бы сделать и бета, — отвечает Ганнибал, не отпуская Уилла. — Я не готов позволить другим альфам прикасаться к тебе.              Уилл открывает рот, чтобы возразить против этого собственничества, но вспоминает, что, окажись они в разных ситуациях, он, вероятно, чувствовал бы то же самое, и в конце концов снова закрывает его. Затем он лежит неподвижно несколько мгновений, слушая, как тихо бьётся сердце Ганнибала, гармонируя с мягким гулом дождя за окном. Может быть, когда-нибудь так будет всегда? Просто лежать в объятиях друг друга, без бремени долга или ответственности: без ожиданий, без обмана и без почти постоянного ощущения Уилла, что в какой-то момент он стал не тем человеком и живёт не той жизнью.              — Когда всё это закончится, я хочу уехать, — резко говорит Уилл, и кажется, что слова льются одно за другим в стремлении вырваться наружу. На самом деле, он не хотел просто так это выпаливать, но теперь слишком поздно, и он вряд ли сможет взять свои слова обратно. — Понимаешь? Я хочу, чтобы мы исчезли.              — Я рассчитывал на это, — отвечает Ганнибал, предполагая, что Уилл имеет в виду после выписки из больницы. — У меня была идея отвезти тебя в мой второй дом. Кажется, я тебе об этом никогда не рассказывал, правда? Там очень уединённо и спокойно: на краю обрыва, с прекрасным видом на море.              — Звучит неплохо, — соглашается Уилл, который не может собраться с силами, чтобы удивиться тому, что Ганнибал спрятал второй дом с той же непринуждённостью, с какой кто-то другой мог бы обзавестись второй спальней. — Звучит заманчиво, и я бы с удовольствием так и сделал. Но я имел в виду потом, после того как Скульптора поймают. И я… я имел в виду прочь.              Ганнибал отвечает не сразу, хотя Уиллу кажется, что он слышит, как тот переводит дыхание, а затем ещё сильнее прижимается щекой к волосам Уилла и шепчет:              — Я тоже этого хочу.              Уилл вздыхает в ответ, а затем довольно падает в объятия Ганнибала, представляя себе дом у моря, где можно отдохнуть и восстановиться. Затем — охота за Скульптором с Тёмным Отражением, а потом… что? Невозможно знать. Но что бы это ни было, это должно произойти с Ганнибалом, и это единственное, что он знает без всяких сомнений. Это словно мантра, символ веры — словно это должно быть высечено в камне или начертано на пергаменте, как любая другая вселенская истина: солнце взойдёт, приливы и отливы будут, и мы с тобой едины, и мы принадлежим друг другу. Затем он слышит слабый шорох, Ганнибал поворачивает голову и спрашивает мягким, гипнотическим тоном:              — Ты уверен, Уилл? Ты действительно этого хочешь?              Уилл поворачивает голову, пока не смотрит прямо в серебристое окно и не видит, как его отражение накладывается на отражение Ганнибала: глаза, губы, кожа, дыхание — всё сливается воедино. Это словно две души в одном теле, и это напоминает ему запись в дневнике — Дорогой ты — сразу после течки и то прекрасное ощущение Ганнибала как продолжения его самого: «я просто определил себя как тебя; а ты как меня. Я помню, что на какой-то краткий миг мы были не двумя людьми, а одним целым. Мы были двумя половинками одного целого, и я больше не знал, где кончаюсь я и начинаешься ты. В тот единственный момент я почувствовал, что мог бы слиться с тобой, если бы это было возможно. Что если бы это было возможно… я бы это сделал».       Потому что это правда, не так ли? Это всегда было правдой, и именно поэтому Уилл чувствует, что ему больше не нужно отвечать. Поэтому он просто смотрит в глаза, которые сливаются с его собственными, и в этот момент понимает, без единого слова между ними, что Ганнибал понимает, что его ответ — «да».