Браслет прядей вокруг кости моя

      Вопреки многочисленным медицинским прогнозам о трагической слабости омег, Уилл восстанавливается удивительно быстро и, в конечном итоге, уже через неделю, вместо ожидаемых трёх, он почти полностью здоров. Конечно, трудно не признавать это без некоторой доли самодовольства, хотя, и соблазнительно приписать это его собственной стойкости, несомненно, часть заслуги принадлежит и Ганнибалу за его невероятно внимательный уход. Всё это время, пока они были в доме для отдыха, тот неустанно и добросовестно выполнял свою работу — от выдачи лекарств до обеспечения бесперебойной подачи роскошных блюд. Всё это делалось с той тихой нежностью, что Уилл не совсем привык видеть у него.       Он не может не заметить, насколько далека эта манера поведения Ганнибала от его обычного поведения с другими людьми. Хотя мягкость не должна быть неожиданной чертой для человека, чьё призвание — медицина, в случае старшего она почему-то всё же присутствует. Тем не менее, Уилл трогательно благодарен за внимание и быстро расцветает под такой экстравагантной заботой: исчезают синяки под глазами, он набирает сброшенный вес и в целом обретает энергию и живость, которых он так долго не замечал, что это ощущение уже не особенно знакомо, словно заново учишься пользоваться увядшей конечностью.       Ганнибал, в свою очередь, с огромным удовлетворением наблюдает, как Уилл снова становится свирепым и сильным; не в последнюю очередь потому, что ему удаётся вывести на поверхность его более инстинкты омеги. В этом отношении первоначальное лечение приступа включало курс гормональной терапии, и эффект от её отмены совпадает с внезапным всплеском предтечного поведения, значительно превосходящего всё, что он делал раньше. На самом деле, спорно, насколько Уилл осознаёт это, но так или иначе, нельзя отрицать, что он начал неистово гнездиться и за последние два дня в одиночку переставил всю мебель в спальне, навалил на кровать дополнительные одеяла, чтобы соорудить себе импровизированное логово, и стащил из кабинета большое кресло с подголовником, дабы иметь уединённое место, где он мог бы сидеть, когда захочет отдохнуть у окна и смотреть на море. Ганнибал находит все эти вещи невероятно очаровательными и даже не обращает внимания на то, что ему больше не разрешают заходить в собственную спальню без разрешения. В тех немногих случаях, когда он входил без стука, было заметно, что Уилла это раздражает, и Ганнибал, тайком читавший об этом в разных медицинских журналах, знает, что очень типично для омег, находящихся в предтечке и любящих контролировать происходящее.       Правда, авторы этих статей также считают изгнание альфы признаком упрямого темперамента и тем, от чего омегу следует отучить; но Ганнибал слишком ценит самостоятельность Уилла, чтобы желать её обуздать, поэтому никогда не настаивает на том, чтобы ему разрешили войти без прямого приглашения. Как и ожидалось, Уилл начинает немного расслабляться, как только понимает, что его не заставят делать то, чего он не хочет, — хотя всё ещё неизменно ощетинивается и проявляет территориальность, если Ганнибал приближается к стулу, который он явно зарезервировал для себя как своего личного пространства. Лектер находит собственническое отношение к стулу одновременно милым и забавным, но старается держаться от него на почтительном расстоянии, когда находится в комнате, чтобы показать, что он серьёзно относится к предпочтениям Уилла.       Тем не менее, несмотря на небольшие вспышки агрессии и территориальные метки, нет никаких сомнений, что Уилл теперь менее отчуждённый, чем в прошлую течку, и вместо того, чтобы избегать Ганнибала, он активно жаждет контакта с ним. Хотя, конечно, будучи Уиллом, он всё ещё умудряется выражать это способами, которые переходят из одной крайности в другую в своей предсказуемой непредсказуемости. Иногда он проявляет беззастенчивую привязанность и сворачивается калачиком на коленях Ганнибала, как котёнок, обхватив его шею обеими руками и оставаясь там так долго, что засыпает, и его приходится нести наверх в постель; в другие моменты его настроение полностью меняется, и он становится задиристым и воинственным, явно пытаясь спровоцировать борьбу за доминирование. С другой стороны, он также демонстрирует повышенное волнение о благополучии Лектера и часами ходит за ним по пятам, выражая крайнюю обеспокоенность, если Ганнибал делает что-то, что можно счесть хоть немного опасным.       Названный знает, что это иной признак надвигающейся течки, поскольку Уилл подсознательно ищет у своего альфы утешения и защиты, что, несомненно, очаровательно, но также означает, что становится невозможным выполнять такие задачи, как рубка дров или даже подъем по стремянке, без того, чтобы Уилл немедленно не появился рядом и не смотрел всё время трагически большими, обеспокоенными глазами, тревожно переступая с ноги на ногу. После этого он обрушится на Ганнибала с серией поглаживаний и тихих мурлыкающих звуков, прежде чем тот, наконец, придёт в себя и осознает, что делает, — и в этот момент он заметно смутится и исчезнет наверху, чтобы снова спрятаться под одеялом. Ганнибал, кто понимает, что Уилл все ещё учится справляться со своими более омеганскими импульсами, принимает все эти разные настроения с преданным терпением и сильной дозой очарования.       По прошествии ещё одной недели становится очевидно, что Уилла пора забирать домой, поэтому в последний вечер Ганнибал откладывает книгу в сторону, затем поднимается наверх, чтобы найти его (отчасти чтобы объявить, что ужин почти готов, но в основном как предлог посмотреть, что он делает), и обнаруживает, что на этот раз дверь спальни осталась распахнутой настежь. Ганнибал поднимает бровь, затем замирает на несколько секунд, держа пальцы на ручке, прежде чем решить, что технически это устраняет необходимость стучать, поэтому крадётся внутрь обычным бесшумным шагом. Там он обнаруживает, что Уилл спит, что в данный момент он всегда делает, свернувшись в маленький клубочек и полностью погруженный в одеяла так, что видна только макушка. Ганнибал улыбается при виде этого, затем сопротивляется искушению прикоснуться к нему, прежде чем подойти к окну, чтобы закрыть его и убрать сквозняк. К сожалению, это также включает в себя перемещение в обозначенное гнездо; в этот момент Уилл тут же просыпается и кричит:              — Не садись на мой стул!              Ганнибал отворачивается, чтобы Уилл не увидел, как он изо всех сил старается не смеяться, а затем принимает нейтральный тон и отвечает:              — Я не собирался.              Из-под одеяла раздаётся тихое ворчание, после чего Уилл внезапно появляется и мчится через всю комнату, чтобы самому прыгнуть в него. Он принёс с собой одно из одеял и, накинув его на плечи, бросает на Ганнибала испепеляющий взгляд.              — Я думал, ты спишь, — добавляет терапевт, губы которого снова начинают подёргиваться.              Уилл пренебрежительно хмурится, затем ещё глубже усаживается в кресле, вцепившись в подлокотники со всей величественной серьёзностью Линкольна, восседавшего на своём памятнике.              — Я слышал твои шаги, ты не такой тихий, как тебе кажется.              Видя, что Ганнибал снова приближается к креслу, он издаёт раздражённый звук, а затем на мгновение отпускает подлокотник и отталкивает его рукой.              — Я как раз пришёл сказать, что еда почти готова, — уже начинает бояться, что его лицо вот-вот треснет от усилий сдержать улыбку. — Хочешь, чтобы тебя принесли её сюда? Или предпочтёшь спуститься? — Уилл издаёт ещё один ворчливый звук, плотнее закутывается в одеяло вокруг плеч. — Знаешь, если тебе действительно нужно какое-то безопасное личное пространство, — добавляет Ганнибал, видя, что больше не может себя сдерживать, — то мы можем придумать что-то получше этого кресла.              — Мне нравится моё кресло, — уверенно говорит Уилл и слегка краснеет, словно только что осознав, что он сказал, и насколько глупо это прозвучало.              — Да, я уже понял.              Уилл снова краснеет, прочищает горло и подтягивает колени к груди, обнимая их как бы защищая, и внезапно становится молодым и уязвимым.              — Мне нравится это кресло, — повторяет он. — Мне ничего другого не нужно.              — Ты бы хотел иметь собственную комнату?              Шатен упрямо качает головой, и Ганнибал про себя решает, что на самом деле он был бы рад этому, но не может заставить себя признаться, ибо не хочет говорить, что его инстинкт гнездования стал настолько сильным, что ему буквально требуется место для гнезда. В этом отношении кресло явно задумано как своего рода компромисс.              — Если передумаешь, дай мне знать, — решив не настаивать. — В доме есть несколько свободных спален.              — Да, знаю, — раздражённо говорит Уилл. — Я тоже тут живу, помнишь?              — Тогда знай, что они к твоим услугам, когда бы они тебе ни понадобились, — отвечает Ганнибал, как всегда терпеливо обхватив ладонью затылок парня. — И не смотри так измученно — в этом нет ничего постыдного. Тебе просто нужно контролировать ситуацию в данный момент, вот и всё.              Уилл недовольно пожимает плечами, вздыхает ещё громче и наконец вытаскивает руку из-под одеяла, чтобы взять Ганнибала. На самом деле, он и сам с неприятным чувством это осознаёт, и как бы он ни пытался рационализировать, то, как его тело ведёт себя так драматично и вразрез с тем, что делает его сознание, не может не расстраивать. Даже его глубокое чувство отрицания не может игнорировать тот факт, что желание гнезда возникает в проэструсную фазу течки — и мысль о том, что его охватывает биологическое желание найти безопасное и надёжное место для воспитания детей, настолько тревожит, что ему хочется кричать. Не помогает и то, что статистика фертильности у пар альфа-омега просто ужасающая: зачатие во время течки практически гарантировано, а вскоре после этого высока вероятность рождения нескольких близнецов; тройняшки — наиболее распространённый вариант, но пятёрки — не редкость.       Видя, что о бета-детях почти ничего не слышно, они практически гарантированно окажутся альфами и омегами, как и их родители, и разум Уилла затуманивается от этой мысли, он не в силах перестать мучить себя образами этих фантомных отпрысков — альфы, высокие и внушительные, с понимающими ухмылками и покатыми скулами, и омеги, бледные и встревоженные, близоруко моргающие сквозь очки. Боже, все они были бы настоящим кошмаром; даже трудно решить, кто из них хуже. Младенцы-омеги должны быть очень эмоциональными и требовать постоянного внимания и поддержки; они быстро расстраиваются и долго не успокаиваются. С другой стороны, альфы, как известно, безжалостно издеваются над своими омега-братьями и сёстрами, а также являются крайне высокомерными и агрессивными (другими словами, полными засранцами), которых невозможно контролировать половину времени, кроме как с помощью других альф… и о каждом из которых Уилл, как омега-родитель, должен был бы позаботиться, бросая работу.       Теперь ему представляется довольно сюрреалистичный образ себя и выводка омег в очках, запирающихся на чердаке, чтобы хоть немного отдохнуть от альф, пока Ганнибал не придёт домой, чтобы переиграть их всех в альфах и заставить перестать раскачиваться на светильниках и лечь спать. Эта мысль настолько ужасна, что на несколько секунд он полностью теряется в ней и ему приходится заставить себя вспомнить, что благодаря многочисленным рецептам д-ра Рейнольдса это, по крайней мере, одна вещь, над которой он имеет хоть какую-то власть. Но даже все контрацептивы в мире не могут решить проблему гормональной осады или всех странных импульсов, которые с ней связаны, и чувство полной потери контроля над собой одновременно преследует и невероятно расстраивает. Уилл проводит другой рукой по лицу, затем поднимает взгляд на Ганнибала, на мгновение выражая довольно страдальческое выражение.              — Всё это… — нерешительно говорит он. — То, что я чувствую. Думаешь, когда-нибудь станет легче?              Выражение лица Ганнибала тут же смягчается.              — Я знаю, что так и будет, — мягко. — Это всего лишь третья течка за почти десять лет — и первая, не поддавшаяся влиянию отмены супрессантов. Я ожидал, что она будет сильной.              Уилл снова ёрзает, а затем снова опускает голову, явно пытаясь избежать зрительного контакта.              — Наверное, — Ганнибал, кажется, зарылся другой рукой ему в волосы, и теперь он на несколько мгновений наклоняется, чтобы коснуться, и тихо добавляет: — Говорят… говорят, что гораздо лучше, когда ты прокушен.              — Знаю, — так же тихо отвечает Ганнибал. Медленно и размеренно он позволяет руке скользнуть ниже, пока не погладит затылок Уилла. — Так многие считают. Я с ними согласен.              Уилл снова слегка ёрзает, к этому моменту его уже практически коробит от застенчивости.              — Да, ну… — неопределённо говорит он. — Что есть, то есть. Посмотрим, что будет.              — Было бы разумно, — соглашается, продолжая массировать место укуса большим.              — В любом случае, — делает паузу, а затем ещё громче прочищает горло. — Да. Э-э… Так ты сказал, ужин готов?              — Почти.              — Я так устал, — с тоской говорит Уилл. — Не мог бы ты принести мне его?              Ганнибал улыбается и проводит пальцами по скуле Уилла.              — Возражений не имеется.              Уилл снова замолкает на несколько секунд, наконец поднимает на него взгляд из-под спутанных волос, на мгновение озорной и игривый, каким он не был уже давно.              — Прямо как дворецкий, — говорит он с некоторым удовлетворением. — Будешь меня кормить с рук?              — Нет, — неторопливо. — Какой же ты маленький кошмар. За это я бы украл твоё кресло.              Уилл коротко рассмеялся, а затем снова взял Ганнибала за руку и крепко сжал ее — тут же почувствовав, что ему стало лучше, даже не понимая до конца, почему.              \\\              — Знаешь, я очень скучаю по своим собакам, — объявляет Уилл несколько часов спустя.              К этому времени день давно перешёл в вечер, и, увидев, что еда съедена, посуда убрана, а сумки собраны, готовясь к отъезду, они вдвоём собрали стопку одеял, чтобы согреться, и устроились на траве у обрыва, чтобы в последний раз насладиться пейзажем перед возвращением в город утром. Уилл так сильно прижимается к груди Ганнибала, что практически сидит у него на коленях, хотя уже решил простить себе столь неловкое положение, поскольку достоинство сейчас менее важно, чем общее тепло. Ганнибал услужливо поправляет свои длинные ноги, чтобы дать Уиллу больше места, и Уилл тихонько вздыхает, а затем кладёт голову ему на плечо.              — Жаль, что я их не взял с собой, — добавляет он с тоской. — Им бы здесь понравилось.              Ганнибал, кто втайне наслаждался их отсутствием, тоже вздыхает, чтобы составить компанию, а затем пытается говорить таким тоном, который звучит соответственно грустно и искренне.              — Я знаю, ты говорил, что предпочитаешь, чтобы они были на ферме, — заставляет себя ответить он. — Но если передумаешь, я буду рад видеть их у себя дома.              Уилл снова испускает вздох, почти щедрый в своей крайней скорби. «Как будто», думает Ганнибал в недоумении, «эти мерзкие пушистые создания просто сдохли, а не отправились, по сути, на собачий отдых».              — Я бы с удовольствием видел у тебя дома, — добавляет Уилл, кто, чем больше он об этом говорит, тем больше сентиментальничает. — Но после того, что случилось раньше, это кажется слишком рискованным. Я хочу, чтобы они были в безопасном месте, пока Скульптора не поймают.              — Понятно, — стараясь не выдать своей радости. — Когда ты их видел в последний раз?              — К счастью, не так уж и давно. Всего за несколько дней до приступа.              Несмотря на многочисленные попытки, Ганнибал так и не смог понять, как в целом разумный человек может испытывать такую неистовую страсть к чему-то столь хаотично развалившемуся и слюнявому, как собака, и теперь ему требуется серьёзное усилие, чтобы вызвать хоть какое-то сочувствие, выходящее за рамки неопределённого мычания. Уилл снова вздыхает, ещё громче прежнего, и с огромным усилием Ганнибал заставляет себя добавить:              — Если хочешь, мы можем заехать на ферму по дороге домой.              — О да, это было бы здорово, — тут же оживляясь. — Мы можем вывести их на прогулку.              — Конечно, можешь так и поступить, — отвечает Ганнибал, решивший, что где-то нужно провести черту. — А я останусь в фермерском доме, где тепло и сухо.              Уилл презрительно фыркает.              — Это значит, что тебе придётся всё время разговаривать с фермером. Ты же знаешь, что терпеть его не можешь.              — Да, его разговор немного утомительный, — соглашается безмятежно. — Но, думаю, из двух зол нужно выбирать меньшее. Как бы ни были очаровательны твои волосатые детишки… — Уилл слегка подталкивает его, и старший слегка улыбается, а затем поправляет руки чуть крепче на груди. — …как бы они ни были очаровательны, бродить с ними по грязи посреди зимы — удовольствие, без которого я могу обойтись. Я дождусь, пока их тебе вернут, а потом, как порядочный человек, отведу их в парк.              Уилл хмыкнул, соглашаясь на компромисс, и снова подтолкнул Ганнибала.              — Знаешь, если бы ты не выкинул тот трюк с Мэтью Брауном, я бы, наверное, спросил о безопасном доме. Сейчас это, конечно, невозможно. Благодаря тебе я персона нон грата для большей части ФБР.              — О, Боже, — говорит Ганнибал с преувеличенным сожалением. — Какой ужасный стыд.              — Ладно, отлично. Мог бы хотя бы притвориться виноватым.              — Я больше не хочу обсуждать чувство вины, — заправляя прядь волос Уилла за ухо, куда его развевал ветер. — Я же согласился посидеть с тобой на мокрой траве, м? Какое ещё большее проявление раскаяния тебе нужно?              — Ты не на траве сидишь, умник. А на одеяле.              — Разница та же самая, mano meilė, — резко. — Ты видишь меня сидящим на стуле?              — Ну и зачем ты сюда стул принёс? В любом случае, тут приятно: холодно, но приятно. В городе таких звёзд не увидишь.              — Совершенно верно, — соглашается Ганнибал, опуская голову, чтобы опереться подбородком на макушку Уилла. — И я всегда любил море. Оно такое загадочное и стихийное; его совершенно невозможно укротить. В чём-то оно похоже на тебя.              — Или тебя, — замирает на несколько секунд, пока ночной воздух, свежий и чистый, обдувает его лицо, любуясь тем, как волны мерцают в лунном свете, вздымаясь и бъясь, словно живые существа. — Но ты должен сказать, если захочешь вернуться. Я не против.              — Я тоже. Мне и так хорошо.              — Ты уверен? У тебя руки мёрзнут.              — Я в порядке, Уилл.              — Но ты же замёрз, — снимая одеяло со своих плеч, поворачивается, чтобы повелительно накинуть его на плечи Ганнибала. — Возьми.              — Тогда тебе будет холодно, и наше положение не улучшится.              — Не зря же её называют течкой, — отвечает Уилл, которому на самом деле неприятно холодно, но которого больше беспокоит тепло Ганнибала. — У меня температура поднимается уже несколько недель.              Ганнибал вежливо игнорирует это, снимая одеяло и снова накрывая им Уилла, кто снимает его и накрывает доктора с головой, словно пытаясь его задушить, после чего между ними завязывается дружеский спор о том, кто из них самый замерзший, который, судя по всему, может длиться бесконечно, пока Уилл не решает, что они вот-вот начнут суетиться друг вокруг друга, как две старушки, и предлагает заключить перемирие и вернуться в дом.              — Отличный план, — старший всё ещё явно намерен оставить последнее слово, воспользовавшись рассеянностью Уилла, чтобы броситься вперёд и закутать его в одеяло, как младенца в люльку. — Похоже, мы обречены на поражение в этой битве характеров, и единственным настоящим победителем станет само одеяло.              Уилл высвобождает голову из шерстяных оков, затем снова падает на плечо Ганнибала и игриво покусывает его ухо.              — Битва Уилла.              — О да, конечно, битва Уилла. Как битва при Аламо, только с большим числом жертв. — Уилл слегка ухмыляется и снова дергает Ганнибала за ухо. — И, несомненно, больше закулисных махинаций. Ты совсем не уважаешь военный этикет, не так ли? Не то чтобы я ожидал, что тебя это волнует. На самом деле, тебе это, наверное, нравится, такой безжалостный мальчишка. Полагаю, это весьма уместно: ты бы с большим размахом носил свои нечестно полученные шрамы.              — Вероятно.              — Определенно, — с явным удовлетворением. — Ты воплощаешь мудрость: «То, что тебя не убивает, делает тебя сильнее».              — То, что меня не убивает, лучше извиниться и сбежать, куда подальше. Так что давай, старина, пошевеливайся.              — Какие вещи говоришь, — вздыхает Ганнибал преувеличенно мученическим тоном.              Затем он улыбается про себя и поднимается на ноги, протягивая руку, чтобы помочь Уиллу подняться, после чего резко разворачивается и, не отпуская его, идёт обратно в дом. Уилл позволяет себя тащить за собой, изо всех сил сдерживая изредка издаваемый смех (который в какой-то момент грозит перерасти в настоящее хихиканье), прежде чем влететь на кухню в порыве холодного воздуха — и там, дождавшись, пока Ганнибал отвернётся, набрасывается на него и прижимает к стене для неловкого страстного поцелуя.              — Какой ты ужасный тиран, — говорит Ганнибал, когда они наконец отрываются друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. — Мне придётся попросить твоего дядю Джека организовать мне отдельное психиатрическое лечение. Очевидно, оно мне понадобится.              Уилл усмехается, затем поднимает руку и откидывает волосы со лба Ганнибала, взъерошенные во время предыдущей схватки.              — И какова же будет твоя причина?              Ганнибал тоже улыбается, элегантно наклонив голову набок, чтобы было удобнее гладить.              — Моя причина, в длительном воздействии Уилла.              — Ах, дорогой д-р Лектер, вы и вправду немного слабовольны, не так ли?              — Очевидно, так оно и есть, — отвечает с новой улыбкой. — Я демонстрирую прискорбное отсутствие силы воли. — Уилл издаёт довольный звук, и Ганнибал наконец отпускает его, держась за талию, чтобы он мог поднять руки вверх и начать расстёгивать пальто. — Особенно когда ты выглядишь вот так, — добавляет он с явным одобрением. — Подходящим словом было бы «съедобно», ты мог бы проверить самообладание даже самого взыскательного альфы. И мне всегда нравилась эта рубашка. — Он делает паузу, а затем снова едва заметно улыбается, прекрасно понимая, что это его рубашка. — Цвет очень хорошо подходит твоим глазам и цвету лица. Я, должно быть, уже говорил тебе это раньше? Тебе всегда следует носить более холодные, тёмные цвета; никакой ужасной фланели.              — Это хорошо, — невинно. — Я рад, что тебе нравится моя одежда. Не хочешь её одолжить?              Ганнибал отвечает лишь долгой, медленной улыбкой (что, впрочем, гораздо более волчья¹, чем его обычная кошачья), после чего снова хватает Уилла за руку и тянет его к двери. По молчаливому согласию спальня, расположенная на два пролёта выше, считается слишком далёкой, и поэтому они оказываются в гостиной, где в камине всё ещё тлеет большой огонь, заливающий стены маслянисто-золотым светом с более тёмными оттенками фиолетового и серого. Уилл тут же снова набрасывается на Ганнибала и начинает дёргать его за одежду, прежде чем повалить на пол и снова поцеловать; осознавая, даже делая это, как настроение начало меняться от сумасбродного и жизнерадостного к чему-то гораздо более нежному и любящему.       В этом отношении он не перестаёт удивляться, как ему нравится просто целоваться с Ганнибалом — не как в качестве подготовки, как это было бы с большинством людей, а как нечто прекрасное и волнующее, что само по себе приятно и заслуживает того, чтобы им насладиться. «Мне нравятся звуки, которые мы оба издаём», мечтательно думает Уилл, расстёгивая последние пуговицы на рубашке Ганнибала, «и то, как мы иногда отстраняемся друг от друга, чтобы посмотреть друг на друга. Мне нравится, как ты проводишь пальцами по моим волосам или касаешься щеки».       Эта мысль настолько поглощает его, что он в конце концов немного теряется в ней, поэтому Ганнибал перехватывает инициативу, сбрасывая с себя рубашку, и отталкивает Уилла назад, пока тот не ложится на каминный коврик. Затем он нежно улыбается ему сверху вниз и гладит его по лбу, а Уилл, глядя на него, морщит нос, потому что знает, что это одна из немногих вещей, которые гарантированно рассмешат Ганнибала. В тот же миг губы Ганнибала начинают дёргаться, и Уилл тоже улыбается, затем поднимает руку и берёт его за щёку.              — Ты совсем другой, сейчас, — говорит он с нежностью. — Совсем не похож на себя снаружи.              Улыбка Ганнибала тут же становится шире, когда он поднимается и хватает руку Уилла своей.              — Точно так же, как ты. Ты тоже другой, mano meilė. Гораздо более расслабленный — и гораздо более игривый.              — Только потому, что ты такой нелепый. Как будто хочешь поднести стул к краю обрыва. — Он обхватывает ногами спину Ганнибала, пытаясь притянуть его ближе, и издаёт разочарованный звук, когда Ганнибал просто улыбается в ответ, не делая никакой попытки пошевелиться. — Да ладно тебе, — добавляет Уилл, который уже готов снова рассмеяться. — Ты там, наверху, за много миль отсюда. Спускайся.              — Сейчас, — его голос становится таким низким и грохочущим, что он почти перекрывает пламя камина. — Сначала я хочу тебе кое-что подарить. Подарок, Уилл… очень особенный.                     — Что за подарок? — спрашивает Уилл, тщетно пытаясь зацепить Ганнибала ногами за талию. — Неужели нельзя подождать?              — Нет, — ласково. — Текущий момент идеален.              — Но мы же как раз в процессе, — возражает Уилл, наполовину раздражённо, наполовину с улыбкой. — Позже.              — Сейчас, — мурлычет Ганнибал.              Он наклоняется, чтобы медленно провести языком по нижней губе Уилла, затем резко выпрямляется и исчезает у сафьянового шкафа в дальнем конце комнаты, открывая нижний ящик, чтобы достать то, что Уилл может различить, — это коробка из глянцево-дорогого на вид чёрного картона. Её принт в виде серебряных геральдических лилий мягко мерцает в свете камина, и Уилл приподнимается на локтях, наблюдая, как Ганнибал несёт её обратно, борясь с сильным чувством нетерпения от прерывания, в сочетании с неоспоримым интересом к тому, что может содержать такой дразнящий маленький свёрток. Ганнибал ловит его взгляд и слегка ухмыляется, прежде чем снова устроиться на ковре, чтобы притянуть Уилла к своей груди; поглаживая его руки, пока их пальцы не переплетаются, а затем, управляя руками Уилла, снимает крышку.              — Даже не буду гадать, только хочу, чтобы ты знал, что ты ужасно не вовремя…— Слова тут же замирают на губах, когда он наконец открывает коробку и видит, что внутри. — О, Боже, —с трудом сдерживая смех. — Ты не …              — Но я это сделал, — безмятежно говорит Ганнибал. — Именно так, как я и обещал.              Уилл открывает рот, чтобы ответить, но понимает, что на самом деле не знает, что сказать, и вынужден закрыть его. Затем он снова смотрит на коробку, охваченный смущением, смешанным с неоспоримым возбуждением при виде анальной пробки «Омега»: непристойно выпуклой, сверкающей серебром и уложенной (довольно нелепо) на гладкий алый бархат, словно кто-то сказал ей, что это украшение, и теперь она твёрдо решила вести себя как драгоценность.              — Это просто… э-э, — наконец выдавливает он из себя. — Откуда ты, чёрт возьми, её взял?              — О, из специализированного бутика, — небрежно.              Учитывая, что результаты этой поездки теперь лежат прямо перед ними (по-прежнему развалившись на красном бархате), Уилл невольно заявляет об этом с завидным отсутствием смущения и неловкости. На самом деле, он звучит даже немного довольным собой… можно подумать, что он сейчас расскажет о походе в публичную библиотеку с исследовательскими целями или о дне, проведённом волонтёром в приюте для бездомных.              — Якобы это только для омег, — продолжает Ганнибал с довольно лукавой улыбкой. — Но на самом деле это было задумано для удовлетворения эго альф, которые хотят иметь возможность похвастаться тем, что у них есть омега, а также финансовые ресурсы, чтобы баловать их. Во всём заведении не было ни одного омеги. Стоит ли говорить, что посетители показались мне крайне забавными в своей нелепости.              — Ага, — усмехается Уилл. — Держу пари, так и было.              — Хозяин задал мне довольно много вопросов о тебе, — начиная целовать Уилла в шею. — У них был чрезвычайно широкий ассортимент, поэтому нужно было определить, какие характеристики будут наиболее подходящими. Я сказал, что ты очень худой и хрупкого телосложения, а также относительно неопытен в общении с альфа-самцами, так что тебе, вероятно, понадобится что-то не слишком тяжёлое для тебя.              Уилл тут же снова открывает рот, чтобы пожаловаться на столь нелестное описание, но обнаруживает, что слова теряются в тихом стоне, когда он чувствует прикосновение зубов к месту соприкосновения — несомненно, именно так, как и задумал Ганнибал.              — Я также добавил, что ты крайне чувствителен, — вкрадчиво, — так что, вероятно, быстро привыкнешь. Владелец, конечно же, сам был альфой, и нет сомнений, что моё описание его весьма заинтересовало. Думаю, ему было бы интересно увидеть твою фотографию, но я бы, конечно, никогда этого не допустил. По правде говоря, я нашёл его восхищение несколько непрофессиональным. — Он делает короткую паузу, и на несколько секунд слышится ещё одно лёгкое царапанье зубов по шее Уилла. — Хотя я всё же воспользовался случаем и попросил у него визитку.              При упоминании визитки воспоминания Уилла резко и мгновенно кольнули. Где-то там есть какая-то ассоциация — неужели? — но в головокружении момента невозможно понять, что это может быть. На несколько мгновений он застывает, пытаясь расшифровать холодок тревоги, но наконец убеждает себя, что просто путается с карточками с мест преступлений Скульптора, и этот страх не имеет отношения к текущему моменту.       Затем Ганнибал ткнулся лбом в точку соединения, и Уилл тут же забыл о визитке и осторожно протянул руку, чтобы осмотреть штекер; держа его с предельной осторожностью, словно это что-то зажигательное, что может взорваться в его руке. Металлическая поверхность довольно провокационно поблёскивает в свете камина, и хотя размеры не особо пугающие, он всё равно невольно заподозрил, что Ганнибал специально выбрал такой устрашающий вид, чтобы шокировать его. Ради бога, они даже смоделировали выпуклый контур альфа-узла вдоль основания. Затем он замешкался и присмотрелся, когда его внезапно осенила ужасная мысль.              — Это… это же не платина, да? — спрашивает Уилл, совершенно возмущённый такой тратой. — Пожалуйста, скажи мне, что это не платина.              — Это не платина, — говорит Ганнибал, посмеиваясь. — У меня, конечно, не так много ограничений, но платиновые секс-игрушки, несомненно, были бы одними из них.              Брови Уилла тут же хмурятся.              — Ты же мне не врёшь? Если бы я узнал, что ты купил что-то из самого драгоценного металла в мире, только чтобы поднять мне…              — Это не платина, — повторяет Ганнибал, начиная целовать челюсть Уилла.              — Держу пари, что так и есть, — пронзительно. — Держу пари, что так и было. Этого можно было бы накормить голодающих детей в Африке.              — Ну, не желая тебя ещё больше оскорблять… боюсь, это лишь один из нескольких вариантов. — Он многозначительно замолкает, по-видимому, приглашая Уилла дать волю воображению и представить, как могут выглядеть другие, затем медленно проводит обеими ладонями по его груди и талии. — Это самый маленький размер, но я хотел бы, чтобы в ближайшие дни мы перешли к более крупным. И в конечном итоге я хочу, чтобы ты постоянно носил её с собой. — Он снова делает паузу, затем царапает зубами место слияния на шее Уилла, на этот раз чуть сильнее, чем прежде. — В том числе и когда ты на работе.              — Правда? — спрашивает Уилл, кто, несмотря на свой строгий тон, всё ещё начинает выгибаться, прижимаясь к груди Ганнибала. — А я могу хоть как-то высказаться по этому поводу?              — Но это в твоих же интересах, дорогой, — невинно отвечает Ганнибал. — В преддверии течки. Целую неделю ты будешь почти постоянно греть внутри себя узел. Без должной подготовки это может причинить тебе дискомфорт; поэтому я использую это маленькое приспособление. Оно поможет твоему телу гораздо легче принять меня, когда придёт время.              — Ты имеешь в виду, когда ты придёшь. Слушай, я не уверен насчёт этого. Не знаю, хочу ли я. То есть… то есть, просто посмотри.       Ганнибал услужливо смотрит на него, как и Уилл: свеча безмятежно поблёскивает в ответ, словно прислушиваясь к разговору, и продолжает ловить отблески огня серией дорогих бликов. Эта чёртова штука выглядит так, будто подмигивает ему.              — Я всегда говорил, что никогда не позволю альфе, — начинает Уилл, решив ещё раз попытаться возразить; но в итоге он снова замолкает, чувствуя, что его решимость колеблется ещё до начала лекции. Ганнибал, в свою очередь, даже не отвечает, а вместо этого ещё настойчивее целует его в затылок. — Боже… ну же, — слабо. — Но только сегодня.              Ганнибал издаёт одобрительный звук — своего рода глубокая вибрация глубоко в горле — и в этом есть что-то настолько невероятно альфа-самца, что это доходит прямо до паха Уилла и заставляет последние остатки его сдержанности исчезнуть. И, возможно, это потому, что он так близко к своей течке, или потому, что он знает, что это доставит Ганнибалу столько удовлетворения… или, может быть, это потому, что он уже слышал об этих пробках и о том, какие безумно приятные ощущения они должны доставлять, когда размеры подходящие. Но какова бы ни была причина, это наполнило его внезапной уверенностью, что он хочет почувствовать эту штуку в своей заднице прямо сейчас, черт возьми, и это заставляет его опустить голову и вольно скользнуть языком по всей длине пробки, не отрывая глаз от лица Ганнибала.       Глаза Ганнибала тут же загораются в ответ, и Уилл невольно втайне радуется свету камина, потому что к этому моменту он, без сомнения, краснеет — не в последнюю очередь потому, что он достаточно хорошо разбирается в альфах вообще (и в Ганнибале в частности), чтобы знать, что тот будет ожидать разрешения глубоко войти в тело Уилла, прежде чем вставить пробку. Конечно, с кем-то другим это было бы совершенно отвратительно. Даже тревожно — он бы ни за что не позволил. Но, видя, что альфа — Ганнибал, невозможно не считать эту идею безнадёжно возбуждающей, поэтому Уилл теперь бросает пробку и жадно опускается на колени, чтобы вместо этого скользнуть языком по члену Ганнибала; щедро посасывая и облизывая головку, прежде чем попытаться взять всю длину в рот и проглотить.       Он наклоняет голову, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза всё это время, и Ганнибал тихонько бормочет имя Уилла, а затем смотрит на него сверху вниз, словно заворожённый, пока его руки порхают по его лицу — лаская челюсть Уилла, поглаживая его волосы, затем нежно заправляет стойку за ухо — прежде чем его дыхание наконец резко прерывается, и он хватает Уилла за плечо, давая знак отстраниться. Уилл немедленно подчиняется, затем инстинктивно разворачивается и встаёт на колени в классической позе омеги: спина выгнута, лицо опирается на предплечье, и он подставляет себя своему альфе.              — Вот именно, — почти в экстазе бормочет Ганнибал. — Мой прекрасный мальчик, омега. Идеально.              Уилл издаёт тихий хлюпающий звук, выгибая спину сильнее, впервые не осознавая, насколько он ведёт себя как омега. Он даже не уверен, где научился этому; никто его этому не учил и не рассказывал… как будто инстинкт взял верх. На самом деле, он настолько погружён в момент, что тоже ожидает, что Ганнибал станет настоящим альфой, просто войдёт в него и кончит как можно быстрее. Поэтому, когда он чувствует серию нежных поцелуев по позвоночнику, невозможно не издать благодарный вздох.              — Вот и всё, — успокаивающе повторяет Ганнибал, когда дыхание Уилла начинает учащаться. — Хороший мальчик. Тебе понравится, обещаю.              Он проводит языком по изгибу тазовой кости Уилла, затем откидывается на пятки и проводит несколько восхитительных мгновений, массируя его, любуясь, какой маленьким, упругим и красивым он выглядит под его пальцами. Бёдра Уилла так блестят от смазывания, что кажется, будто их смазали маслом, и теперь он медленно вводит внутрь один палец, затем два, вздыхая от удовольствия, каким нежным и гладким ощущается Уилл, и как мышца начинает сжиматься, словно пытаясь втянуть его внутрь.       Уилл, в свою очередь, тихо стонет и покачивает бёдрами, подталкивая медленно вонзающиеся пальцы, пытаясь удержаться на ногах и не падать духом, концентрируясь на том, как другая рука Ганнибала давит ему на спину: какое нежное прикосновение, лёгкие мозоли на большом и указательном пальцах, какая твёрдая и тёплая кожа на ощупь. Затем он вскрикивает, когда Ганнибал перекручивает его пальцы, а поглаживания и надавливания становятся всё более настойчивыми, потому что, боже, как же это приятно — так приятно — он, наверное, кончит уже от одного этого. Всего двух пальцев Ганнибала внутри него, наверное, будет достаточно… ещё немного, и этого будет достаточно.       Над ним Ганнибал бормочет что-то восторженное на незнакомом языке, затем ложится на спину Уилла, царапая губами место соприкосновения, прежде чем нежно извиняясь лизнуть ссадину, оставленную зубами. Уилл издаёт хриплый, пронзительный вздох, но не пытается вырваться. На самом деле, ожидание почти невыносимо, и дразнящие поглаживания Ганнибала по его бёдрам и тазовым костям близки к откровенной пытке. Он чувствует, как его ноги начинают дрожать от напряжения, и когда широкий большой палец скользит внутрь него, этого достаточно, чтобы заставить его вскрикнуть, когда его член сжимается от прилива предэякулята. Ганнибал, очевидно, тоже это видит, потому что он издаёт тихий звук одобрения, а затем начинает медленно тереть головкой своего члена о скользкую, мокрую дырочку Уилла.       Уилл тут же втягивает воздух, бормоча «О, Боже» почти шёпотом. Он слышит, как Ганнибал начинает неторопливо дрочить, и, похоже, пальцы так невероятно тщательно раскрыли Уилла, что уже через несколько секунд он может кончить глубоко внутрь, даже не толкаясь полностью. Осознание этого слегка унизительно, и когда Ганнибал поднимает коробку, Уилл издаёт ещё один сдавленный стон, зарываясь лицом в руку.       Вот он, тот момент, которого он ждал, но инстинктивно понимает, что Ганнибал не будет торопиться, и, конечно же, не торопится: сначала пальцами он проталкивает свою сперму как можно глубже в тело Уилла, затем слегка поглаживает его тупой головкой пробки, и наконец, невыносимо медленно вводит кончик, чтобы насладиться каждым содроганием и хриплым вздохом Уилла. Впрочем, осторожность, конечно, не излишняя, ведь, несмотря на довольно широкую форму, пробка всё равно входит смущающе легко, без малейшего сопротивления.       Все тело Уилла напрягается, когда он слышит, как задыхается:              — Ганнибал, о. О, черт. Мне это нравится… Мне это очень нравится, — в отчаянном скандировании, смешанном с чем-то опасно близким к нытью. На самом деле он издаёт такие звуки, которые на самом деле слышал только в порнофильмах, но совершенно невозможно не поддаться им, когда изгибы пробки ласкают его так, что это ощущается так невероятно хорошо. Это скорее похоже на то, как если бы его член гладили изнутри, и когда Ганнибал снова останавливается, чтобы провести большим пальцем по губам Уилла, это заставляет его беспомощно выдохнуть: — Не останавливайся, я хочу глубже. Сделай это сейчас, пожалуйста. — Обычно он чувствовал бы себя униженным, умоляя об этом таким образом, но сейчас это не кажется даже отдалённо покорным, а скорее наделением силой — требовать то, что ему нужно, без стыда, ограничений или сомнений.              — Изысканно, — практически мурлыча от удовольствия. — Какой потрясающий, Уилл. В следующий раз я поставлю тебя перед зеркалом, чтобы ты увидел, как ты выглядишь, когда я это с тобой делаю. Думаю, тебе понравится смотреть на себя. Ты так хорошо это воспринимаешь, милый, я знал, что так и будет.              — Вкусно, — ахнул Уилл. Его голос охрип от частого дыхания, и когда Ганнибал поворачивает пробку, он резко вскрикивает и прикусывает нижнюю губу. — О Боже, Боже, как вкусмнгх…              — Хорошо, — повторяет Ганнибал. — Тебе нравится ощущать её внутри, не правда ли, любимый? Глубоко внутри… наполняет тебя.              — О да, чёрт, мне нравится. Мне так нравится.              — Я знаю: твоё прекрасное тело так жаждет. Я бы с радостью возненавидел её, но знаю, что когда придёт время, ты справишься с моим узлом ещё лучше. Ты сделаешь это для меня, Уилл?              — Да… да.              — Ты собираешься раздвинуть ноги, как сейчас? Ты собираешься умолять?              Уилл, явно не в силах ответить, снова стонет, и Ганнибал успокаивающе кладёт руку ему на спину — отчасти чтобы успокоить, но и чтобы удержать на месте, чтобы он мог полюбоваться видом очаровательной маленькой дырочки своего омеги, так изящно растянутой вокруг блестящей пробки, с слегка покрасневшей и нежной от трения кожей. Затем он плюёт на большой палец и несколько раз дразнящим движением проводит по краю, пока Уилл издаёт хнычущий звук и выгибает спину, его глаза расширяются от лихорадочной интенсивности, а затем он начинает дрожать и жадно глотать воздух, пока Ганнибал успокаивающе проводит ладонью вверх и вниз по его позвоночнику. На самом деле он уже почти обезумел от желания, беспомощно осознавая, каким горячим и тяжёлым кажется его член между раздвинутых ног, как пульсирует там кровь, и как он начинает вытекать на каминный коврик, пока его тело сжимается и напрягается, уже дрожа на грани оргазма.              — Ох, чёрт, — шепчет Уилл довольно отчаянно. — Я сейчас… о, Боже, Ганнибал… кажется, я кончу.       Едва он это произнёс, как его тут же резко подняли, чтобы Ганнибал мог прижать его к своей груди, уткнувшись носом в челюсть Уилла и осыпая его лицо и волосы восторженными поцелуями, бормоча нежные слова похвалы. Уилл, которому совершенно не хотелось этого делать, издал разочарованный стон и отстранился на несколько дюймов: покрасневший и почти косоглазый от переизбытка ощущений.              — Посмотри на себя, — ласково говорит Ганнибал, начиная откидывать влажные волосы Уилла со лба. — Ты выглядишь пьяным.              — Что за чёрт? — запинается Уилл. Он тяжело дышит и несколько раз моргает, явно пытаясь собрать воедино разрозненные чувства, затем толкает обе руки Ганнибалу в грудь с жестом, который кажется лишь наполовину игривым. — Ради бога, — наконец выдавливает он из себя. — Почему ты остановился?              — Потому что, — с вызывающим спокойствием, — события развивались быстрее, чем мне хотелось.              Уилл снова издаёт рычащий звук, затем резко наклоняется вперёд и прижимается лбом к Ганнибалу.              — Да, больше, чем ты хотел. Господи, какой же ты садист.              — Возможно, — бормочет Ганнибал голосом, каким-то гипнотическим и жутким. — Это может быть верный диагноз. Он одаривает его дрожащей, змеиной улыбкой, которую даже Уилл в его нынешнем состоянии невольно находит немного странной, прежде чем мгновение проходит, и улыбка тут же исчезает. — Но не в этот раз, — добавляет своим обычным голосом. — На этот раз я остановился ради тебя.              — Ты шутишь, — резко огрызается Уилл с тяжёлым сарказмом.              — Вовсе нет, — снова начиная гладить шатена по голове. — Наоборот, я хотел бы дать тебе то, чего ты хочешь.              — Я уже знаю, чего хочу, — угрюмо.              — Нет, не знаешь. Или, по крайней мере, тебе бы в голову не пришло просить об этом. И именно поэтому я намерен предложить это тебе. — Он замолкает на несколько секунд, слегка кривя губы от новизны такого сленгового выражения. «Что тебе действительно нужно», лениво добавляет Ганнибал, «так это возможность оказаться «наверху»».              На несколько секунд Уилл замолчал, довольно глупо моргая, пытаясь понять, искреннее ли это предложение или (что вероятнее) какой-то дьявольский вопрос с подвохом. По общему признанию, он бы не задумался ни на секунду, услышав подобное от беты-самца, но чтобы альфа добрался до омеги — это неслыханно, и крайне сложно решить, как на это ответить. Затем он слегка нахмурился, поскольку его мысли невольно вернулись к лекции по биологии в колледже, которую он когда-то посещал (естественно, читал альфа), где настаивали на том, чтобы вникнуть в механизм всего этого с поистине мучительными подробностями.       «Случай с самцом-омегой — интересный случай», — объявил профессор, указывая на аудиторию одной рукой, а другой поглаживая свою клочковатую рыжую бороду. Их хромосомный пол чётко определён, но фенотипические структуры противоречивы. У них те же вторичные половые органы, что и у альф, но они менее развиты и обладают более слабыми мышцами и соединительной тканью, но их внутренняя репродуктивная система представляет собой неточную версию женской репродуктивной системы омеги. Другими словами, их анатомия эволюционировала как высоко приспособленная для спаривания с альфой, несмотря на кажущиеся мужские характеристики…       Разум Уилла начинает затуманиваться от раздражающей неловкости воспоминаний: ухмылки альфа-первокурсников, от которых над аудиторией, словно грибовидное облако, висел стойкий запах пота, или покровительственное лицо лектора, с которым он издавал ужасный тихий хлопающий звук каждый раз, когда произносил «п» в слове — проникновение. Конечно же, не было никаких упоминаний о том, что мужчины-омеги решают заниматься сексом с женщинами-бетами, хотя Уилл и сам делал это неоднократно; ничего, кроме акцента на них как на ходячей, говорящей дыре, в которую альфы стреляют визжащими, покрасневшими младенцами.       Примерно в это же время Уилл начал подрабатывать, сочиняя курсовые работы для других студентов, чтобы оплатить запас феромонового спрея, который, как он понял, ему понадобится, — хотя даже этого было недостаточно, чтобы остановить альфа-профессора, делающего всё более недвусмысленные намёки на вечерние занятия и возможность остаться после лекций, чтобы получить дополнительные зачёты. Боже, неужели можно рассказать Ганнибалу хоть что-то из этого? Уилл бросает быстрый взгляд на его лицо, обычно спокойное и непроницаемое, и тут же решает: нет… категорически нет.              — Итак, каков твой ответ, mylimasis? — спрашивает Ганнибал в наступившей тишине. — Хотел бы?              Уилл прочищает горло и наконец отвечает «да» довольно тихим голосом. Затем он бесцельно обводит взглядом комнату, потому что, хотя ему и очень хотелось бы, предложение настолько неожиданное, что оно его ошеломило, и ему кажется, что ему нужно несколько минут, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Ганнибал лишь снова улыбается, устраивается на коврике у камина и откидывается на локти — всё это с лёгкостью, кошачьим очарованием и непринуждённой грацией, — а Уилл ещё громче прочищает горло и хватает стоявший рядом флакон массажного масла, пытаясь выиграть немного времени. На самом деле, это, вероятно, и не нужно, учитывая, что Ганнибал упоминал, что в прошлом без проблем занимался сексом с другими альфами; и как бы ему ни было неприятно это признавать, Уилл, несомненно, будет гораздо спокойнее, будучи омегой. Тем не менее, он боится причинить ему боль.       Эта мысль тут же пробуждает ещё одно воспоминание, и пока он медленно откручивает крышку с бутылки, Уилл пытается заново представить себе встречу, о которой Ганнибал однажды упоминал, с тем другим альфой; тем, кто, как предполагалось, был немного похож на Уилла и который уложил Ганнибала в постель в Париже, когда последнему было всего 18. Ганнибал тогда был гораздо более гибким, с более мягкими чертами лица и волосами, спутывающимися вокруг глаз; вероятно, у него не было бы времени приобрести скульптурные черты, которые так выделяются с возрастом, и он выглядел бы немного худым и извилистым, со слишком большими глазами на его худом лице, тонкими конечностями и гибкими мышцами борзой, которые созданы скорее для скорости, чем для силы. Конечно, также практически невозможно представить себе 18-летнего Ганнибала, имеющего меньший запас самообладания и уверенности в себе, чем у взрослой версии, и что если какое-либо доминирование и произойдёт, то, несомненно, только потому, что он сам это допустит, но все равно очень заманчиво представить, как эта более взрослая альфа-версия Уилла швыряет его на кровать, лизнёт его рот, а затем удерживает на месте, чтобы иметь возможность целовать его грудь.       Ганнибал ловит его взгляд ещё одной медленной улыбкой, и взгляд этот настолько расслаблен и ласков, что Уилл наконец забывает о смущении и просто улыбается в ответ, прежде чем игриво запрыгнуть на него и устроиться ему на груди. Ганнибал безропотно сносит это грубое обращение, а Уилл наклоняется вперёд, хватает его за запястья и заводит их над головой.              — Омега берёт контроль над своим альфой, — говорит он, наклоняясь ещё ниже, чтобы прижаться губами ко лбу Ганнибала, а затем нежно прикусывает его нижнюю губу. — Что бы все подумали?              Ганнибал снова улыбается и с наслаждением потягивается, напрягая мышцы шеи и греясь в свете огня, словно большой лесной кот.              — Меня это нисколько не волнует. Меня по-настоящему интересуют только два мнения: твоё и моё.              Уилл улыбается чуть шире, а затем, повинуясь порыву, отпускает запястья Ганнибала, чтобы обхватить его лицо ладонями.              — Посмотри на себя, — тихо. — Ты такой… — Слово, которое он придумал, идеальный, но почему-то оно не совсем подходит, потому что не может передать, насколько Ганнибал совершенен в своём крайнем несовершенстве. — Ты такой ты, — наконец произносит Уилл — и это, вероятно, не имело бы особого смысла для кого-то другого, но всё же кажется гораздо более точным для передачи его абсолютной уникальности. — Мне всё равно, что все тебя боятся, — добавляет ещё тише. — Когда ты здесь, ты полностью принадлежишь мне.              Глаза Ганнибала снова загораются в ответ, и Уилл наклоняется, чтобы поцеловать его как следует, уже полностью охваченный захватывающим первобытным желанием обладать. Несколько секунд они покачиваются друг против друга, отчаянно ища губы друг друга, пока Уилл прислушивается к издаваемым им звукам: к задыхающимся, отчаянным крикам, которые кажутся почти безумными от желания, и к тому, как он отстраняется, чтобы снова и снова выдыхать имя Ганнибала. И Ганнибал, на этот раз, кажется, тоже совершенно не в силах взять себя в руки, потому что он ещё крепче прижимает Уилла к себе, так грубо поглаживая его волосы, что голова Уилла запрокидывается назад, прежде чем издать звук, похожий на рычание, и собственнически сжимает правой рукой место слияния на затылке.       Длинные пальцы твёрдо и ловко сжимают горло Уилла, и он остро осознаёт, как Ганнибал может раздавить его прямо сейчас, не прикладывая никаких усилий. Затем он делает рваный вдох. Выдыхает. Пытается сосредоточиться и обнаруживает, что не может, потому что — о, Боже — всё так интенсивно. Они так интенсивны. Они всепоглощающи, и это уже не имеет значения, потому что он хочет, чтобы они поглотили друг друга… и он хочет наблюдать за этим. Напрячься и наблюдать. Он толкает бёдра вперёд, прикусывая губу, чтобы попытаться скрыть издаваемые им скулящие звуки, и Ганнибал наконец отпускает его горло и скользит ладонью вниз, чтобы иметь возможность медленно тереться кругами по животу Уилла, который уже смущающее скользкий и липкий от того, что он вытекает на них обоих из своего предэякулята.              — Даже не думай двигаться, — бормочет Уилл. — Оставайся на спине ради меня. Я хочу наблюдать за тобой. Хочу увидеть твоё лицо, когда ты начнёшь кончать.              Он знает, что использует такой тон со своими собаками — любящий, но твёрдый — и где-то в глубине души ожидает, что внутренний альфа Ганнибала снова проявит себя в знак протеста против таких приказов. Но если Ганнибал втайне и негодует, он никак не подаёт виду, и Уилл наклоняется вперёд, чтобы поцеловать его снова, молчаливо выражая благодарность за его готовность отбросить своё эго и подыграть. Затем он тянется за маслом и щедро брызгает его себе на руку (наклоняясь вперёд, чтобы украсть ещё один поцелуй просто потому, что невозможно этого не сделать), прежде чем скользнуть указательным пальцем в тугое, гладкое тёплое тело Ганнибала. Он немедленно вознаграждён резким вдохом, и Уилл чувствует, как его собственное дыхание в ответ перехватывает.              — Боже, это невероятно, — тихо говорит он, когда Ганнибал выгибается назад, прижимаясь к его руке. — Я так этого хочу… ты даже не представляешь.              Губы Ганнибала расплываются в одной из его самых кошачьих улыбок, давая понять, что у него действительно отличная идея; и Уилл невольно улыбается, слегка закатывая глаза, прежде чем ввести второй палец. Он действует гораздо быстрее, чем намеревался, но ему отчаянно хочется услышать, как Ганнибал снова издаст этот звук, что делает попытки замедлить его практически невозможными. Затем он вспоминает, что читал, что некоторые альфы могут кончить просто от поглаживания простаты, поэтому сгибает пальцы в нежном потирающем движении, пока Ганнибал не ахнет и не выгнет спину.              — Ты выглядишь потрясающе, когда ты такой, — восхищённо говорит Уилл, начиная усиливать давление. — Тебе стоит позволять мне делать это чаще. — Ганнибал едва заметно ухмыляется, но не отвечает. — Хотя это ведь уже скоро, правда? Меньше месяца, а потом тебе придётся быть доступным 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, чтобы трахать меня так часто, как я захочу.              — Уверен, я возьму на себя ответственность, — протягивая руку, чтобы погладить Уилла по ноге. — Хотя я предвижу, что ты будешь крайне требователен.              — Ты говоришь, — нежно. — Ты же знаешь, что тебе захочется всё контролировать как можно лучше. Он добавляет третий палец, намеренно дразняще и аккуратно, затем начинает тереть подушечки небольшими кругами, пока Ганнибал снова не ахает и не запрокидывает голову назад. — Что ты задумал, а? Ты что, собираешься заставить меня оседлать тебя, прежде чем завязать узел?              — Сделать — не совсем верное слово, любимый. Тебе очень понадобится моё разрешение.              Говоря это, он вытягивает руку, которая касается ноги Уилла, пока не дотягивается до основания пробки, нажимая на неё в изысканно-дразнящем ритме, совпадающем с движением пальцев Уилла, пока собственное дыхание Уилла не начинает выходить в виде серии отрывистых вдохов.              — Ты же знаешь, что так и будет, — нежно добавляет. — Ты бы так разозлился, если бы я тебе отказал.              Уилл тихо стонет, а затем откидывает бёдра назад.              — Ты как считаешь?              — Хотя у меня, возможно, и возникнет соблазн заставить тебя быть твоим альфой, — добавляет Ганнибал, голос которого звучит так, будто вот-вот сломается. — Ты так здорово это делал, я бы хотел увидеть это снова. Что скажешь, Уилл? Ты знал, что альфы обычно обучают своих омег делать это так, как им нравится?              Уилл сдерживает ещё один стон, затем наклоняется вперёд и проводит языком по верхней губе Ганнибала, ускоряя движение руки.              — Этого никогда не случится, — говорит он. — Ты получишь только то, что я решу тебе дать.              — Да, но ты же собираешься мне его дать, не так ли? — мурлычет Ганнибал, задирая голову для поцелуя, а затем издаёт раздражённое рычание, когда Уилл намеренно отдёргивает лицо, чтобы его не достать. — Инстинкт омеги — позволять своим альфам себя одолеть. Все омеги, даже такие бунтари, как ты.              — Думаю, мы узнаем, не так ли?              — Верно. Хотя могу сказать тебе прямо сейчас, что ты будешь жаждать почувствовать меня внутри своего тела: мои пальцы, мой язык… хотя по-настоящему тебя удовлетворит только узел. А потом ты уснёшь в моих объятиях, и я буду присматривать за тобой, пока ты не проснёшься и не поймёшь, что я тебе снова нужен.              Пока он говорит, его дыхание становится ещё более учащённым, а Уилл улыбается и опускает левую руку вниз, чтобы одновременно начать поглаживать свой член.              — Да, продолжай говорить, пока можешь, — говорит он. — Ты скоро не сможешь, гарантирую.              — Но это правда, — отвечает Ганнибал, выгибая спину под движением рук Уилла. — Я должен тебя охранять: это мой долг как твоего альфы. Ты — моё самое драгоценное сокровище, и, поскольку ты не можешь защитить себя сам во время течки, тебе потребуется моя защита.              — Господи, ничто не заставит тебя замолчать, не так ли? — с нежностью говорит Уилл.              Он снова улыбается, проводит большим пальцем по головке члена Ганнибала, затем поглаживает его по всей длине, прежде чем наконец откинуться назад на пятки и полюбоваться, тем, насколько мощно и чувственно выглядит Ганнибал, лежащий перед ним: сплошные напрягшиеся мышцы и хищная энергия.              — Кроме того, — добавляет он сардонически, — — неужели ты действительно думаешь, что я могу доверить тебе заботу обо мне — не было бы ли это немного наивно?              Ганнибал делает глубокий вдох и закрывает глаза.              — Возможно, — с довольно зловещей улыбкой. — Возможно, можно сказать, что я не самый… заслуживающий доверия человек.              — Нет, ты не такой, — соглашается Уилл, быстро подавшись вперёд, чтобы Ганнибал мог ухватить его за бёдра обеими руками. — Ты чертовски хитёр.              — По крайней мере, ты можешь гарантировать, что я всегда буду ставить твои интересы рядом со своими, — отвечает Ганнибал, просовывая правую руку между ног Уилла, продолжая другой рукой поддерживать его бедро. — Не то чтобы тебе требовалась особая защита. Ты невероятно силён, пусть даже иногда тебе нужно немного руководства, чтобы поддерживать себя.              Он тихо и почти шипяще вздыхает, а затем резко открывает глаза и смотрит прямо на Уилла. В тот же миг он ещё раз резко поворачивает пробку, и Уилл вскрикивает, а затем прикусывает нижнюю губу.              — Точно так же, как ты притворялся Потрошителем, — нежно бормочет Ганнибал. — Как далеко ты зашёл, Уилл? Ты проявил эмпатию… ты вообразил себя им? Ты видишь мир не так, как он, правда? И всё же ты можешь принять его точку зрения.              Где-то в глубине сознания Уилл тут же слышит тихий, напряженный голосок, который начинает звучать с тревогой: зов о помощи, который снова и снова с испуганным акцентом требует: «Почему он снова и снова возвращается к этому?». Это голос, который Уилл слышал много раз прежде, шепчущий ему с запрещённым акцентом, что что-то очень плохо… и все же он предпочитает зажмуриваться, пытаясь отгородиться от него, не в силах поверить даже на секунду — даже на время, необходимое для удара сердца — что его доверие, любовь, вера и чувство стабильности могли быть так катастрофически неуместны.       В конце концов, так опасно заходить слишком далеко в страхе. Это как ковырять открытую рану: сначала опасно, потом болезненно, а в конечном итоге — источник инфекции, разрушения и гибели. И поэтому он заставляет себя игнорировать слабую вспышку страха и вместо этого сосредотачивается на Ганнибале, успокаиваемый помимо его воли ритмичным голосом, приглашающим его следовать туда, куда он едва ли может признаться, что хочет идти.              — Каково это, Уилл? — бормочет Ганнибал что-то вроде напева.              Уилл тут же открывает глаза, наклоняется, царапает зубы о челюсть Ганнибала и отвечает:              — Это было похоже на правду. Мне казалось, что я был самим собой.              Ганнибал снова удовлетворённо вздыхает, а затем обхватывает ногами спину Уилла и притягивает его ближе.              — Да, — говорит он. — Твоя собственная диорама смерти, любимый. Твоё собственное произведение искусства.              — Да, — повторяет Уилл, не в силах больше отрицать. — Да…              — И сколько поэзии, смелости и красоты в этом моменте — столько жизни даже посреди смерти. — На несколько секунд Ганнибал совершенно замирает, чтобы смотреть прямо в глаза Уилла, практически пригвоздив его к месту силой этого пустого, бездушного взгляда. — Вот ты, Уилл Грэм: обитаешь и в сознании убитых, и в сознании тех, кто их убивает — между властью отнять жизнь и беспомощностью отнять её. И что же ты делаешь? Превращаешь ужас в эстетику. Управляешь своим окружением рукой художника. Сочиняешь виртуозный ритм… создаёшь идеальный дизайн.              Уилл слегка вздрагивает, внезапно снова охваченный страхом.              — Нет… — возражает он. — Это замысел Потрошителя.              — Нет, — спокойно повторяет Ганнибал. — Твой. Твой Уилл; как протеже с наставником. Ты создал свой собственный холст той ночью, не забывай об этом. Только ты сделал это не кистями и красками, а плотью и кровью — костями и дыханием. Всё это лишь элементы, претерпевающие изменения, чтобы питать твоё сияние…              Уилл снова тихо стонет, борясь с нарастающей паникой, прежде чем ему удаётся с нарастающим отчаянием продраться сквозь мысли и напомнить себе, что всё это — всего лишь изощрённая метафора освобождения от Эндрю. Конечно же, так и есть: это просто разговор о том, как Уилл обретает собственную силу.       Осознание этого подобно тому, как цепляешься за спасательный плот, способный удержаться на плаву посреди бурлящего моря неизвестности — бодрящее, живительное напоминание о том, что Ганнибал, побуждающий Уилла принять некоторые аспекты своей натуры, совсем не то же самое, что активно праздновать его становление убийцей. Потому что кто вообще это делает? Кто может превратить кого-то в убийцу просто силой внушения? Никто не смог бы этого сделать… даже Ганнибал. Это невозможно, думает Уилл довольно дико, бросая взгляд на угловатое лицо Ганнибала, так резко очерченное в свете огня. Никто не смог бы, даже ты.       Итак, в конце концов, Уилл делает то, что всегда делал раньше: изо всех сил старается игнорировать всё происходящее. Затем он погружается в ожидающие объятия Ганнибала, задыхаясь от его кожи, и откидывает его голову назад за волосы, чтобы поцеловать его с невероятной заботой и тщательностью: грубо-жёстко, затем нежно-нежно. Он знает, что большинство альф пришли бы в ярость, но Ганнибал принимает грубое обращение без малейшего намёка на негодование. На самом деле, кажется, он наслаждается яростью Уилла, и осознания этого достаточно, чтобы Уилл снова выдохнул его имя, словно молитву, прежде чем грубо выпрямиться и одним глубоким толчком вонзить свой член в тело Ганнибала.       С одной стороны, ему кажется, что стоит посвятить этому больше времени, нежными, томительными прикосновениями, ведь первый опыт овладения Ганнибалом случается лишь однажды, и Уиллу приходит в голову мысль, что он должен продлить это чувство. И всё же, о боже, ждать больше, чем он уже сделал, совершенно невозможно. Он беспомощно осознаёт, какие звуки издаёт сейчас: хриплые, надломленные, отчаянные, словно говоря Ганнибалу, как сильно хочет трахнуть его и довести до оргазма, а потом почти рыдая от того, как это приятно, когда они попадают в идеальный ритм, и он отчаянно пытается догнать разрядку, которая, кажется, вот-вот наступит. Пробка всё ещё глубоко в его заднице, и когда он опускает бёдра вниз, двойная стимуляция настолько сильна, что почти невыносима. Дыхание Ганнибала на его горле горячее, как клеймо, и ощущения феноменальные, словно каждый нерв горит: это как тереть кусок дерева, полируя и шлифуя друг друга при каждом соприкосновении.       Его кожа такая скользкая от пота, что ладони Ганнибала скользят по ней, а глаза Уилла трепещут, когда он извивается в смертельно сильной хватке Ганнибала, едва в силах пошевелиться, но на самом деле в этом нет необходимости, потому что на несколько секунд кажется, что Ганнибал делает всю работу за них обоих, когда он поднимает собственные бедра вверх, прижимая Уилла вниз. Уилл снова стонет, затем импульсивно опускает лицо, чтобы вцепиться зубами в горло Ганнибала. На самом деле он знает, что то, что он хочет сделать, нелепо и имело бы смысл, только если бы Ганнибал был омегой; но этого все ещё недостаточно, чтобы помешать ему грубо повернуть голову Ганнибала набок, обнажая нежную кожу прямо под волосами, а затем нанести жгучий укус в затылок.       Ганнибал тихонько ахнул от этого ощущения, и Уилл снова поцеловал его, уже нежнее, прежде чем наклониться, чтобы сжать его член в такт движениям бёдер. Он чувствовал, что они оба скоро кончат; они сделают это вместе, и это будет идеально. Присутствие Ганнибала буквально закручивается у него в голове, и он словно настолько им наполнен, что не может вместить всё это — не может думать, не может существовать, потому что в целом мире не существует ничего, кроме них двоих — и именно в этот момент он чувствует, что начинает окончательно терять контроль.       Затем он втягивает воздух, когда он начинает осознавать пальцы Ганнибала, скользящие по его лицу, бормоча имя Уилла, в то время как Уилл слышит, как он выдыхает Ганнибала. Затем Уилл говорит: «Я никогда не перестану хотеть этого», в тот самый момент, когда Ганнибал говорит: «Я никогда не перестану хотеть тебя», глядя вверх со слегка приоткрытыми губами, в то время как Уилл смотрит в ответ широко раскрытыми безумными глазами. И затем нет вообще ничего за пределами этого самого момента — никакого жалкого прошлого или неопределённого будущего, никаких сомнений или неуверенности, никакого страха, что что-то не так, кроме уверенности, что все правильно — потому что они оба вне времени, это просто сейчас, просто есть. Они просто друг у друга.              \\\              После всего Уилл перекидывается через спину Ганнибала и обхватывает его обеими руками (а затем, немного поерзав, и обеими ногами), после чего яростно вцепляется. Огонь к этому времени полностью догорел, отчего тени стали длинными и холодными, и Ганнибал осторожно выпутывается, чтобы положить Уилла на пол, а затем устроиться на нём сверху. Это классический альфа-жест защиты — то, что он делал всё чаще в последние несколько недель — и, как обычно, Уилл обнаруживает, что с радостью принимает его без каких-либо возражений. Вместо того, чтобы высвободиться, он просто ещё сильнее прижимается к нему, прежде чем потянуться, чтобы поправить одеяло и убедиться, что Ганнибал как следует укрыт.              — Знаешь, я до сих пор не могу поверить, что ты мне это позволил, — добавляет он, снова лёжа неподвижно. — Не думаю, что когда-либо встречал альфа-самца, который бы это допустил. Если бы я хотя бы намекнул Эндрю на то же самое, он бы дал мне пощёчину.              — К сожалению, мне в это поверить до обидного легко, — мрачно отвечает. — Моё единственное утешение — то, что ты бы тут же дал ему в ответ.              — Я бы и не спрашивал. Мне бы не хотелось. Не с ним.              — Ты мог бы так и поступить, — говорит Ганнибал. — Конечно, исключительно ради собственного удовольствия, а не его — только тебе бы и в голову не пришло спросить, потому что ты был настолько приучен считать это неправильным.              Уилл раздражённо переминается с ноги на ногу, понимая, что Ганнибал приводит веские доводы, хотя и не желает признавать, что стал жертвой альфа-обусловливания.              — Не обязательно, — слегка защищаясь. — Если честно, омеги для этого не созданы.              — Вообще-то, причина иная, — резко отвечает Ганнибал. — Ты только что продемонстрировал, что омеги идеально для этого созданы. Нет: настоящая причина — пропаганда, развёрнутая против тебя, убеждающая омег в том, что быть принимающим партнёром — то же самое, что быть покорным. Конечно, два альфы или два беты-самца могли бы сразу сказать тебе, что это нелепо, но у омеги роль сложнее. С самых ранних лет тебе внушают, что твоё главное предназначение — производить потомство и радовать своего альфы, — простите за грубость — безропотно принимая всё, что они тебе дадут.              Уилл горько вздыхает, осознавая неоспоримую правду, а Ганнибал добавляет:              — Омегам рекомендуется рассматривать свою сексуальность только в контексте альфа-самцов. Думаю, ты уже достаточно меня понимаешь, чтобы знать, что я не сторонник ограничения чьих-либо удовольствий. И если общественные правила заставляют меня избегать чего-либо, то я, вероятно, буду стремиться к этому ещё более страстно.              — Да, — тихо сказал Уилл. — Я знаю.              — Я восхищаюсь тобой, Уилл, — добавляет Ганнибал, протягивая руку, чтобы погладить Уилла по скуле. — Я безмерно тобой восхищаюсь. В конце концов, в природе угнетения — сеять злобу между угнетёнными, а не по отношению к их угнетателям. Как ты думаешь, почему так много омег тратят время на соперничество и споры между собой, вместо того чтобы бросать вызов альфам? Но ты никогда этого не делал за всё время, что я тебя знаю. Я до сих пор помню твою заботу и сострадание к тому молодому омеге, которого мы видели в парке; ты сам восстал против системы, но не презирал его за то, что он поддался ей. Ты не усвоил предубеждения против омег, поэтому так сильно о них заботишься. — Он замолкает на несколько секунд, позволяя донести до слушателей всю важность заявления. — И потому ты хочешь отомстить Скульптору от их имени.              — Спасибо, — отвечает Уилл тем же тихим голосом. — Я ценю, что ты это сказал.              Повисает короткая тишина, и пока Ганнибал целует его в висок, Уилл прочищает горло, пытаясь сменить тему и отвлечься от внезапно охвативших его эмоций.              — Прости, что укусил тебя, — говорит он вместо этого, нежно касаясь лица Ганнибала своим. — Я немного увлёкся.              — Не надо. Всё в порядке.              — Но я причинил тебе боль.              — Ты льстишь себе, любимый, — лениво отвечает Ганнибал. — Для этого потребуется нечто большее, чем твои крошечные зубки.              Уилл смеётся, благодарный за возможность выплеснуть немного своего внутреннего напряжения, затем высвобождается, чтобы вскарабкаться Ганнибалу на спину и слегка укусить его за лопатку. Ганнибал издаёт в ответ неопределённый звук, выражающий недовольство, но не отстраняется.              — Правда? Я покажу тебе крошечные зубки.              — Хватит, — говорит Ганнибал с улыбкой. — Перестань меня кусать.              — Заставь.              — Конечно, так и будет.              — Слабо, да, — говорит Уилл. — Ган-н-н-н-ннибал.              Ганнибал, что довольно нетипично для него, громко рассмеялся, а затем ловко перевернулся, так что Уилл потерял равновесие и приземлился на пол. Ганнибал тут же взобрался на него и, улыбаясь сверху вниз с необычайно доброй улыбкой, нежно откинул волосы Уилла со лба.              — Какая ты неестественная маленькая угроза, как тебе удаётся сделать грубость поистине очаровательной?              — Омеганское колдовство, раз уж ты спросил.              — Я в этом не сомневаюсь, — отвечает Ганнибал с наигранной серьёзностью в голосе.              Уилл снова улыбается, а затем тянется к руке старшего, чтобы переплести их пальцы.              — Хочешь узнать, какую глупость я совершил? Ты слушаешь? Потому что я признаюсь в этом только один раз. — Ганнибал улыбается в ответ и гладит костяшки пальцев Уилла большим пальцем. — Я купил книгу под названием «Чего хотят альфы «, — продолжает Уилл, слегка закатив глаза. — Прямо перед тем, как переехал к тебе. А потом прочитал. Кажется, даже сделал несколько заметок на полях.              — Правда? — безмятежно. — Ну, если уж мы обмениваемся признаниями, то, пожалуй, мне стоит сделать своё. В прошлом месяце я купил книгу «Понимание Омег». Я тоже её прочитал — и, возможно, даже написал к ней аннотацию.              Уилл разражается смехом, затем, поддавшись порыву, обнимает Ганнибала за спину и притягивает его к себе.              — Ты всё ещё слушаешь? — спрашивает он. — Мне нужно ещё кое-что тебе рассказать.              — Тогда, вперёд? — спрашивает Ганнибал, когда в ответ лишь тишина. — Или мне придётся угадывать?              Уилл снова закатил глаза.              — Я чувствую себя неловко. Я слишком многого добился.              Ганнибал улыбается, затем наклоняется вперёд, чтобы прижаться лбами друг к другу.              — Тогда скажи это тише.              — Ну … — начинает Уилл. Он обнимает Ганнибала ещё крепче, а затем поворачивается, уткнувшись лицом ему в шею. — Я думал об этом. Я много думал об этом.              — О чем ты думал, mano meilė?              — Насчёт моей течки, — серьёзно говорит Уилл. — И что произойдёт. Я думал об этом и… и теперь я уверен. — Затем он делает глубокий вдох и добавляет очень тихим, но полным мягкой искренности голосом: — Когда у меня наступит течка, Ганнибал… я хочу, чтобы ты меня прокусил. Понимаешь? Я хочу, чтобы мы были связаны.