Браслет прядей вокруг кости моя

      В отличие от шума последних недель — всех этих разговоров и разборок, данных обещаний и обменов обещаниями — поездка домой от дома на склоне скалы проходит в основном в приятной тишине. Ганнибал время от времени убирает руку с руля, чтобы положить её на колено Уилла, и каждый раз, когда он это делает, Уилл неизменно берёт его руку в обе и крепко прижимается к нему. Он понимает, что молчание Ганнибала, похоже, проистекает из чувства удовлетворения; его собственное же, напротив, скорее связано с головокружением, которое он чувствовал с утра, и вытекающим из этого беспокойством, что снова заболеет. Но хотя эта мысль не особенно утешает, кажется, что даже призрак болезни немного утратил свой страх, пока он защищён щитом любви и солидарности, создаваемым их коконом.       Возможно, ущерб, нанесённый Эндрю, оказался серьёзнее, чем он предполагал, и он ещё не полностью выздоровел; но если он снова заболеет, то поправится и снова будет процветать — вот и всё. На самом деле, впервые всё просто: самое элементарное уравнение, где один плюс один равно двум. Потому что двое могут невозмутимо встретить испытания и бури мира; двое могут противостоять болезни или Скульптору… двое могут противостоять чему угодно.       Поэтому Уилл просто откидывается назад, наслаждаясь этим вновь обретённым чувством безопасности и счастья, и только когда машина подъезжает к дому, а Ганнибал помогает ему выбраться, он замечает первый настоящий знак тревоги. На самом деле, он не видел их так давно, что почти совсем забыл о них. Но ошибиться невозможно, потому что они всё ещё здесь, словно и не уходили, а просто ждали подходящего момента, чтобы их снова заметили: рваный чёрный контур следов убийства ворон.              \\\              Через несколько часов после возвращения домой прежние опасения Уилла сбываются, когда у него случается небольшой рецидив. Правда, это не выражается ничем более тревожным, чем повышение температуры и головная боль; но, учитывая недавний приступ, Ганнибал не хочет рисковать, поэтому игнорирует протесты Уилла и настаивает на том, чтобы потратиться и найти специалиста по омегам, который мог бы выехать на дом. Хотя эта первоначальная проблема затем непосредственно перерастает во вторую: Уилл отказывается идти к доктору Рейнольдсу из-за неловкости, а Ганнибал отказывается связываться с доктором Холлом из-за того, что будет слишком соблазнительно убить его (что само по себе неплохо, но вряд ли подходит для этого подходящее время и место). В свою очередь, Аннеке не отвечает на звонки, чтобы порекомендовать специалиста, Уилл так и не удосужился его назвать, а сама клиника по омегам всегда закрыта по воскресеньям.              — Ой, отстань уже, — говорит Уилл, которому всё это уже окончательно надоело.              Но Ганнибал совершенно не намерен уходить и вместо этого роется в адресной книге, чтобы найти данные о своей старой знакомой из больницы Джонса Хопкинса. Уилл почти надеется, что она тоже не ответит на звонок, но, к сожалению, она отвечает; и, подвергнув Ганнибала, как ему кажется, невыносимому количеству светских бесед, Ганнибал наконец-то предлагает кого-то из местных, кто мог бы подойти. Им оказывается крупный альфа-самец с искусственным загаром по имени д-р Майклс, который появляется через полчаса, вооружившись маслянистыми манерами, изрядным количеством геля для волос и множеством белоснежных зубов, которые выглядят так, будто они скорее результат косметической стоматологии, чем всего того, чем его одарила природа. Он осматривает Уилла в спальне (Ганнибал всё это время стоит рядом, скрестив руки на груди), измеряет ему температуру, пульс, задаёт ряд невероятно нудных вопросов, а затем, когда Уилл наконец теряет сознание от усталости (или, возможно, от скуки), диагностирует осложнения, вызванные супрессантами.              — Я уже видел это в случаях жестокого обращения, — говорит д-р Майклс Ганнибалу, когда они снова спускаются на кухню, где старший заваривает кофе. — Альфы заставляют их проходить течку в одиночку, и это разрушает их эндокринную систему. Он делает паузу, а затем театрально вздрагивает. — Иногда это может быть смертельно.              — В его случае это едва не произошло, — мрачно. — У него отказали сразу несколько органов.              — Если температура поднимется, вам следует отвезти его в отделение неотложной помощи, — добавляет д-р Майклс, с удовольствием отпивая кофе. — Но я думаю, это маловероятно. У него нет признаков токсического шока, и давление в норме. В основном он просто выглядит утомлённым. Не испытывал ли он в последнее время стресса?              Ганнибал с сожалением хмыкнул:              — Да, так и было.              — Бедный малыш. — сопровождается воркованием, похожим на воркование больного голубя, и сразу выдаёт в нём одного из тех альф, кто не способны не проявить покровительственного отношения даже к малейшему намёку на то, что омега в беде. Глаза Ганнибала тут же сужаются в узкие щёлочки неодобрения, а д-р Майклс прочищает горло и довольно поспешно добавляет: — Хотя у него замечательное здоровье, я бы ожидал, что он будет в гораздо худшем состоянии, учитывая все обстоятельства. Ещё день-два, и он придёт в норму.              Ганнибал ставит чашку на стойку с тихим щелчком.              — Он, конечно, очень выносливый.              Д-р Майклс несколько секунд неловко размахивает руками, а затем сверкает большими белыми зубами в сторону Ганнибала.              — О да, несомненно, некоторые из них могут быть такими. — Ганнибал приподнимает бровь. — Крепкие твари! — добавляет с ноткой отчаяния.              Другая бровь Ганнибала медленно поднимается, присоединяясь к первой.              — Твари?              — Э-э… да, — прекрасно понимая, что ему только что вручили лопату, чтобы он вырыл собственную словесную могилу. — Твари? Ну, вы понимаете?              — Нет.              — Ну, они, э-э, такие маленькие и милые, и… — Брови Ганнибала возвращаются в исходное положение, и д-р Майклс окончательно сдаётся, позволяя оставшейся части предложения тихо утонуть в его кофейной кружке. — В любом случае, — добавляет он, сделав несколько осторожных глотков и пройдя достаточно времени, чтобы «тварь», определённое как «существо», было официально объявлено мёртвым. — Я хотел спросить вас — у него на шее, кажется, не было следа укуса? — Ганнибал, который не любит констатировать очевидное, спокойно смотрит в ответ, не утруждая себя ответом, а д-р Майклс слабо машет рукой. — Я бы посоветовал вам как можно скорее что-то с этим сделать. Очевидно, что у него к вам сформировалась эмоциональная привязанность, но она отсутствует на фоне нейрофизического контакта. Одно без другого усугубит симптомы.                     — Я в курсе, — говорит Ганнибал, невольно возвращаясь к тому же мрачному тону. — Кажется, его собственный врач говорил ему нечто подобное. Конечно, речь идёт не только о том, чтобы прокусить его без разрешения.              Д-р Майклс снова сверкнул зубами.              — Когда у него следующая течка? Судя по его виду, скоро.              — Меньше двух недель.              — Ну, тогда прокус обязателен — если он из таких нервных, дайте ему понять, что это для его же блага. И я бы посоветовал на время сократить с ним общение, потому что ваши феромоны его взбудоражат. Я не имею в виду совсем не видеться с ним, — добавляет он, видя, как Ганнибал начинает хмуриться. — Просто сократить время, что вы проводите вместе. У вас есть свободная спальня, которую можно использовать? — Он демонстративно обводит взглядом кухню, явно изображая, что из-за размеров дома это весьма вероятно. — Я обычно рекомендую соотношение 50 на 50 — 12 часов работы и 12 часов отдыха.              — Я бы предпочёл не оставлять его спать одного, — вежливо, но твёрдо говорит Ганнибал. — Его мучают кошмары.              — Отлично: в таком случае оставьте его одного на весь день и проводите с ним только вечера и ночи. Думайте о качестве, а не о количестве. — Ганнибал с сожалением вздыхает при мысли о таком лишении, а д-р Майклс, предчувствуя возможность вернуть себе контроль и отомстить за этих тварей, важно добавляет: — Вряд ли мне нужно говорить вам, что омегам в такое время нужно много любви. Когда вы вместе, стоит его ласкать: попробуйте надавить на точку прокуса. И укрывайте его настолько, насколько он вам позволит, это помогает ему чувствовать себя в безопасности. А как насчёт изменений в поведении — он уже вил гнездо? — Ганнибал коротко кивает, а д-р Майклс довольно весело кивает в ответ, явно довольный тем, что его мнение подтвердилось. — Ну, пусть он сам справляется. Я знаю, что альфы любят вмешиваться, но для омеги это обычно прямой стресс. Им нужны тишина и спокойствие.              — Конечно, — соглашается Лектер, с тоской вспоминая кресло. — Я поощрял его максимально контролировать его пространство.              — Хорошо, продолжай в том же духе. А он общается сейчас с другими омегами?              — Не особенно.              Д-р Майклс игриво грозит пальцем, совершенно не замечая, как Ганнибал начал смотреть на него так, словно хотел его отломить.              — Это нехорошо, ему нужно иметь друзей, по крайней мере, на ближайшие несколько дней, пока он восстанавливается.              — Уилл довольно одинок, — отвечает Ганнибал, заставляя себя оторвать взгляд от пальца и сосредоточиться на лице д-ра Майклса. — Разговоры с незнакомцами не приносят ему особого утешения.              — Вполне возможно, — говорит д-р Майклс, тут же возвращаясь к тому же высокопарному тону, что и раньше. — Но омеги по своей природе очень просоциальны. Альфы — индивидуалисты, а омегам необходимо быть частью сообщества — общение со сверстниками жизненно важно для их благополучия, особенно в преддверии течки. На самом деле, если бы он был изолирован от других омег так часто, как вы говорите, это вполне могло бы усугубить его проблемы.              Мысль о том, что кто-то полагает, будто знает о предпочтениях Уилла больше, чем он сам, заставляет Ганнибала тут же вернуть раздражённый взгляд; д-р Майклс, понимая, что испытывает судьбу, оставляет чашку с кофе и поспешно собирает вещи, давая понять, что считает разговор оконченным. Затем он бормочет несколько ненавязчивых слов о необходимости переслать счёт, прежде чем выскользнуть из дома и сесть в машину, в то время как Ганнибал стоит у окна и смотрит ему вслед, слегка нахмурившись.       Однако на этот раз хмурый взгляд вызван не столько д-ром Майклсом, сколько внутренней борьбой с внезапным и крайне неприятным всплеском собственничества. На самом деле, Ганнибал прекрасно понимает, как напряженные омеги должны получать пользу от присутствия друг друга, и мысль о том, что кто-то может утешить Уилла, а он сам не может, крайне неприятна. Ещё более неприятно осознание того, что ради Уилла ему придётся побороть эту ревность, хотя бы на какое-то время.       Это, конечно, теперь приводит к вопросу, кого просить, поскольку, хотя аналогичный запрос о бета или альфе был бы достаточно прост, омег найти немного сложнее. Аннеке — самый очевидный выбор, но, учитывая, что она на большом сроке беременности, трудно представить, чтобы Беверли согласилась на этот план, когда Ганнибал, как не связанный узами брака альфа, находится в том же доме. Точно так же Уилл никогда не упоминал, что дружит с другими омегами сам (или почти с кем-либо ещё, если уж на то пошло), и терапевт никогда не встречал никого достаточно интересного, чтобы захотеть развивать с ним какую-либо близость. На самом деле, подавляющее большинство в окружении Ганнибала, как правило, такие же, как он: привилегированные, патрицианские альфы с культурным происхождением и утончёнными вкусами, которые считают омег своими партнёрами, но не обязательно друзьями.       Это, в свою очередь, наводит Лектера на мысль, и он ещё некоторое время хмурится, размышляя над проблемой, прежде чем сесть и составить записку с указаниями д-ра Майклса, как подсунуть руку под дверь спальни, чтобы Уилл мог прочитать её, когда проснётся. Затем он берёт пальто в коридоре и быстро выходит из дома, чтобы постучать в дверь одного из соседей (к которому он испытывает чуть меньше презрения, чем к остальным), чтобы узнать, не сможет ли его приятель посидеть с Уиллом пару часов.       Несмотря на сжатые сроки и необычные обстоятельства, так и происходит; и вот так Уилл просыпается несколько часов спустя и обнаруживает у своей кровати другого омегу с чашкой кофе в одной руке и биографией Рембрандта в другой. Уилл сразу узнаёт в книге книгу Ганнибала и несколько секунд дуется при мысли о том, что другому омеге выпала честь взять её, прежде чем осознаёт, что лицо последнего ему ещё более знакомо, чем сама книга. Затем он присматривается и испытывает неподдельное удивление, понимая, что это не кто иной, как тот самый мужчина-омега, которого он уже несколько раз встречал в приёмной д-ра Рейнольдса. Конечно, тот факт, что это единственная клиника для омег в городе, говорит о том, что это, вероятно, не такое уж большое совпадение, но почему-то Уилл все равно не может удержаться от краткой вспышки паранойи, думая, что эту конкретную омегу специально прислали сюда, чтобы проверить его… возможно, самой д-ром Рейнольдс.              — Эй! — весело говорит омега, заметив, что Уилл смотрит на него. — Как ты себя чувствуешь? Извини, если разбудил. Я тебя разбудил? Твой альфа объяснил тебе, зачем я здесь?              Всё это произносится таким потоком слов, что Уиллу приходится потратить несколько мгновений, чтобы отфильтровать их, прежде чем он удаётся сложить их в определённый порядок и ответить («неплохо», — нет, не так уж «плохо» и «да, он передал мне, что сказал врач»). Другой омега лучезарно улыбается, чувствуя, что понимание достигнуто, и, несмотря на оставшееся беспокойство Уилла, общий позитив настолько заразителен, что он не может не улыбнуться в ответ.                     — Рад познакомиться поближе, Уилл, — добавляет омега, аккуратно вставляя листок бумаги в книгу, чтобы отметить свою страницу, и кладя её на пол. — Помню, я несколько раз видел тебя в клинике, но даже не подозревал, что мы соседи. Мир тесен, правда?              Уилл, который в последнее время слишком часто сталкивался с подобным в отношениях с собой и Скульптором, чтобы видеть в этом хоть какую-то прелесть, тут же чувствует, что его улыбка начинает меркнуть. Другой омега тут же улыбается ещё шире, словно пытаясь загладить свою вину, и добавляет:              — Кстати, меня зовут Оливер. Могу поболтать, если хочешь? Или почитать тебе? Или просто посидим молча, если хочешь, я не против. — Уилл перекатывается на спину и проводит рукой по волосам, слегка ошеломлённый этим потоком дружелюбия. На самом деле, это как будто его ударили по голове. — Извини, если я слишком много говорю, — добродушно продолжает. — Я постоянно болтаю, ты, наверное, заметил. Ты кажешься одним из тех людей, которые черпают энергию в одиночестве и тишине. Кстати, если так и есть, это здорово; мой брат такой же, и он самый приятный человек из всех, кого я встречал, так что я не думаю, что это плохо. — Он делает паузу, чтобы перевести дух, а затем снова выдаёт последнюю фразу сбивчиво: — Так что просто скажи мне, если хочешь, чтобы я заткнулся.              — Всё в порядке, — медленно говорит Уилл. — Я просто немного устал, вот и всё.              На предплечье у него странное липкое ощущение, и, взглянув вниз, он видит, что к нему неуклюже приклеен большой седативный пластырь. Наверняка д-р Майклс прилепил его, пока он спал… эта противная зубастая тварь. Помня о том, что Оливер всё ещё смотрит на него, он подавляет искушение бросить пластырь через всю комнату, а вместо этого незаметно снимает его и запихивает под одеяло.              — Да, я слышал, что ты заболел, — с явным сочувствием. — Твой альфа упомянул об этом. Он не стал вдаваться в подробности, — поспешно добавляет он, заметив, что Уилл начинает хмуриться. — Он просто сказал, что тебе не помешает компания другого омеги.              — Хорошо, — изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал восторженно.              — Твой альфа, — добавляет Оливер с улыбкой. — Он очень… Ну, он очень альфа, верно?              Уилл тут же приходит в ярость, разрываясь между подозрением к тому, что это должно означать, и довольно маниакальным всплеском собственничества. В этом отношении его первое впечатление об Оливере десятикратно усиливается при виде его так близко: он гораздо более типичен для мужчины-омеги, чем сам Уилл, с блестящими локонами волос, обрамляющими тонкие черты лица с широко раскрытыми глазами, которые прекрасны, но при этом остаются мужественными. На самом деле, всё в нём — чистая омега: от длинных ресниц и длинных ног до влажной кожи, изгиба губ и россыпи веснушек на обеих скулах, которые у беты (или, если уж на то пошло, у Уилла) выглядели бы просто веснушками, а у Оливера — как щепотка мускатного ореха на блюдечке со сливками.       При этой мысли брови Уилла тут же хмурятся. «Даже не думай», безмолвно шепчет он Оливеру. «Иди и найди себе альфу, красавчик ты этакий, и держи руки подальше от моего».              — О, не волнуйся, — говорит Оливер, кто, то ли из тактичности, то ли по наивности, совершенно не понял причину своего хмурого лица. — Он не был со мной груб, ничего такого. После того, как я связался с ним, другие альфы часто относятся ко мне снисходительно, но твой был очень вежлив. Нет, я имел в виду его манеру поведения в целом. Ты можешь это заметить, просто взглянув на него.              — Наверное, — говорит Уилл, который чувствует, что на сегодня ему уже порядком надоело альфа-превосходство. На самом деле, с д-ром Майклзом и его зубами с одной стороны и Ганнибалом с его острыми, как бритва, с другой, это немного похоже на то, как будто он внутри альфа-сэндвича. Мысли Уилла начинают мрачно блуждать при этой мысли, но потом он понимает, что погрузился в бессмысленные размышления, сравнивая себя с начинкой для сэндвича, и ему приходится снова сосредоточиться на разговоре.              — Он чистокровный? — Уилл слегка кивает, надеясь, что не выглядит слишком самодовольным, и Оливер тут же снова лучезарно улыбается. — Это так круто, — бодро говорит он. — А мой — нет. Здесь таких не так уж много увидишь.              — Он из Европы, — неопределённо говорит Уилл. Оливер радостно кивает в ответ, и агент добавляет: — Он приехал в Штаты уже взрослым, — а потом удивляется, зачем ему понадобилось объяснять что-то столь бессмысленное, учитывая, что Оливер уже слышал великолепный, непонятный акцент Ганнибала (и поэтому вряд ли рисковал предположить, что тот родом из бассейна Миссисипи, если Уилл его не разъяснит).              — Это потрясающе, — судя по голосу, он искренне так думает. — Мой альфа берёт меня в Европу на годовщину нашей свадьбы. — Он с нетерпением наклоняется вперёд в кресле и обхватывает свои худые колени с таким видом, будто его воодушевляет их тема. — Мы часто ездим в отпуск, в основном в Штаты, но я люблю путешествовать. Думаю, сейчас самое подходящее время, верно? Ведь у нас ещё нет детей. Мой альфа очень хочет, но я сказал, что хочу ещё немного подождать.              Уилл согласно хрюкает, но потом понимает, что начал довольно маниакально кивать, и ему приходится заставить себя остановиться. Хотя, на самом деле, удержаться довольно сложно, потому что так происходит почти всегда. И не из сентиментальных, а из эгоистических побуждений, учитывая, как большинство альф без ума от идеи самовоспроизводства через потомство мини-альф (за воспитание которых они, конечно же, несут очень мало ответственности).              — Так что да, Европа — это было бы потрясающе, — говорит теперь Оливер. — Я хочу посетить тамошние галереи: Лувр, Прадо, Тейт… Я от всего этого без ума.              Уилл вежливо улыбается, но не может придумать ничего разумного, чтобы ответить. Хотя, чёрт возьми, о чём вообще люди говорят? Как будто он так долго избегал светских бесед, что забыл о правилах.              — Знаешь, Уилл, как здорово, что рядом ещё один омега, — добавляет Оливер, явно радостный помочь. — Нам стоит почаще встречаться, раз уж мы соседи. — Уилл слабо улыбается, уже придумывая список возможных оправданий, чтобы сбежать от этих будущих тусовок. — И когда ты приехал? Твой альфа привёз тебя сюда из дома родителей?              Хотя до сих пор Уилл был вполне доволен тем, что его называли омегой Ганнибала, это уже слишком, и теперь он огрызается (гораздо резче, чем намеревался):              — Он меня не привозил. Я сам переехал.              — О, чёрт, да, извини, теперь вспомнил, — отвечает Оливер всё так же добродушно. — Вы познакомились на работе, да? Это круто, Уилл, действительно круто. Я не знаю других омег с работой. То есть, это даже не работа, да? Это карьера. — Он приветливо улыбается и проводит рукой по волосам. — Боже, должно быть, я кажусь тебе очень традиционным. Я перешёл от мамы и папы к своему альфе прямиком. Я даже в колледже никогда не учился.              Оливер, решает Уилл, похож на одну из тех детских игрушек с круглыми основаниями: сколько ни хлопай по ним, они с радостью возвращаются за добавкой. В свою очередь, в этом солнечном оптимизме есть что-то, что, несомненно, располагает (хотя и немного утомительно), и теперь он отвечает намеренно более тёплым голосом: «Нет, совсем не нужно». На самом деле, это правда, потому что правильнее было бы сказать «угнетённый» — хотя, несомненно, это означало бы зайти в слишком мутные воды для того, что должно было бы быть беззаботной первой встречей.              — Извини, если я показался нетерпеливым, — добавляет Уилл, понимая, что ему немного стыдно за свою прежнюю вспыльчивость. — Я просто сейчас не в себе. Это делает меня немного раздражительным.              Оливер ободряюще улыбается, бодрый, как ведущий игрового шоу, хотя Уилл не может отделаться от ощущения, что в качестве оправдания это звучит невероятно неубедительно, поэтому в конце концов снова сдаётся и откидывается на успокаивающую прохладу подушек. В конце концов, его обычное «я» ничуть не менее раздражительное. На самом деле, оно даже хуже, потому что его обычное «я» ни за что не потерпело бы, чтобы его снова и снова называли чьим-то омегой. Чувство собственности, которое это подразумевает, на самом деле невыносимо («это мой дом; это мой Bentley; это мой омега, гнездящийся в кресле»). Хотя в то же время он не может отрицать, что также позволял Ганнибалу называть себя альфой Уилла много раз, не возражая. Уилл тут же решает, что об этом больше не стоит думать, поэтому просто тихо вздыхает и закрывает глаза.              — Без проблем, Уилл, — любезно. — Мне не следовало бы так тебя донимать. Можешь спросить меня о чём-нибудь, если хочешь? Или мы можем просто посидеть и не разговаривать.              Уилл резко открывает глаза и бросает взгляд на Оливера.              — Вообще-то, есть кое-что.              Оливер повторяет ту же ободряющую улыбку, и Уилл снова замолкает, охваченный внезапным беспокойством, что просьба может быть неуместной. На самом деле, так оно и есть, хотя эта мысль занимала его уже очень давно, и трудно сказать, когда представится подобная возможность. К тому же, Оливер всегда может сказать — нет.              — Надеюсь, ты не будешь против, если я спрошу, — осторожно добавляет Уилл, — и я пойму, если ты не захочешь. Но… можно взглянуть на твой прокус?              — Мой прокус? Конечно, можешь, Уилл, без проблем.              Он услужливо наклоняет голову, опуская воротник на несколько дюймов, чтобы лучше видеть, и Уилл довольно осторожно наклоняется вперёд, пробегая взглядом по шраму. Он далеко не так ужасен, как тот, что он видел в парке: полностью зажил и выглядит очень аккуратно, без каких-либо рваных краёв или порванной кожи, которых он ожидал. Тем не менее, мысль о том, что это результат глубокого проникновения зубов альфа-самца в нежную плоть, заставляет его вздрагивать, и он почти сразу же отстраняется, прежде чем снова откинуться на подушку.              — Больно? — спрашивает он после короткой паузы.              Он изо всех сил старается не выдать беспокойства в голосе, но, учитывая, что это реакция на чьё-то тело, он боится, что любые проявления неприязни могут быть оскорбительными. Оливер, в свою очередь, тут же выпрямляется и кривит рот, явно желая ответить честно, не вызывая лишнего беспокойства.              — Да, — наконец говорит он. — Но не сильно. Это больше похоже на сильный укус — далеко не такой болезненный, как обычный укус. В слюне альфа-самцов есть белок, который действует как анальгетик. Они ещё и очищают её после этого; они используют свой язык как своего рода обезболивающее. К тому же, когда это происходит, ты довольно расслаблен, потому что они кусают тебя только тогда, когда ты… ну, ты понимаешь.              — Занимаюсь сексом, — буднично говорит.              Оливер довольно мило краснеет, и Уилл теперь не может не восхищаться тем, какую защищённую жизнь он, должно быть, вёл, если упоминание о сексе между двумя взрослыми по обоюдному согласию достаточно, чтобы смутить его. Неудивительно, что он такой патологически весёлый — возможно, даже Уилл был бы слишком весёлым в подобных обстоятельствах? Хотя это не кажется очень вероятным, потому что он знает, что никогда не будет полностью удовлетворён жизнью в той изнеженной тюрьме, в которую продали Оливера. Возвращаясь мыслями к их разговору в зале ожидания, он вспоминает, как Оливер упоминал что-то о либеральных родителях, так что, по крайней мере, в каком-то смысле обнадёживает встреча с омегой, получившим легендарный счастливый конец: мягко переправленным из объятий любящей семьи в объятия преданного альфы, которого ему было позволено выбрать самому.       Уилл слегка хмурится, обдумывая это. Нет, даже это не так удовлетворительно, как могло бы быть, потому что важен не столько сам выбор, сколько контекст, в котором он был сделан; и наличие (или отсутствие) альтернативных вариантов, например, полное отсутствие альфы. Что, если бы Оливер захотел поступить в колледж? Он мог бы изучать историю искусств, а потом сам оплатить поездку в Европу. Уилл пытается представить это вкратце: Оливер прогуливается по Прадо, загорелый на испанском солнце, с путеводителем в руке, любуясь Гойей и Рубенсом, слегка приоткрыв губы, уверенный в том, что именно его собственный упорный труд позволил ему наслаждаться ими.              — Ну… да, — говорит Оливер. Он всё ещё краснеет, и мускатные веснушки на его лице выделяются на розовом фоне, словно крапчатая сердцевина лилии. — Он очень насыщенный, но в хорошем смысле. — Уилл поднимает брови, и румянец становится немного темнее, переходя от цвета фуксии к вишнёвому. — Честно говоря, немного жаль, что это можно испытать только один раз, — добавляет Оливер. — Это действительно… ну, знаешь. Это очень приятно.              В его словах есть что-то настолько искреннее и простодушное, что Уилл тут же снова чувствует себя виноватым за покровительство. В конце концов, он определённо кажется более миролюбивым, чем Уилл; и в этом отношении, вероятно, мог бы вызвать такую же жалость к омеге, который, подобно Уиллу, выходит в мир, чтобы столкнуться со всей этой дискриминацией и рассчитанной жестокостью альфы. В конечном счёте, виновата система, а не только отдельные люди в ней, и вряд ли Оливер виноват, если она сформировала из него стереотип омеги. И, по крайней мере, он преуспел в рамках этой системы и создал себе жизнь, которая делает его счастливым. Возможно, он посчитал бы бунт Уилла столь же тщетным и бессмысленным?       Эта мысль довольно мрачная, и, пытаясь отвлечься от нее, Уилл выпаливает:              — Ну и каково это?              — Что? Прокус?              Уилл прочищает горло:       — Нет, быть прокушенным.              Оливер повторяет тот же жест, кривя губы, что и раньше.              — Чувствуешь себя гораздо ближе к своему альфе, — наконец говорит он. — Намного более созвучным, понимаешь? Хотя по-настоящему это замечаешь только когда вы разлучены. Тебя охватывает эта жажда быть рядом с ним. Это действительно физически: ты чувствуешь это всем телом. Это как наркотик. К тому же, альфы, как правило, становятся настоящим кошмаром в течение нескольких дней после того, как это происходит. Я имею в виду, они становятся настоящими собственниками. По крайней мере, мой был как липучка — твой, возможно, будет вести себя лучше. А твой альфа, он собственник?              — Да.              — Ну, тогда ты уже будешь знать, как с ним обращаться, — с надеждой. — Сразу после укуса он будет вести себя хуже обычного, но через некоторое время успокоится. Тебе нужно будет уделять ему много внимания. Они ничего не могут с собой поделать; ты же знаешь, какие они.              Он делает достаточную паузу, чтобы они с Уиллом могли обменяться лёгкими заговорщицкими взглядами, наблюдая за общей нелепостью альф.              — Полагаю, это не их вина, — добавляет Оливер, явно пытаясь быть снисходительным. — Они просто хотят укрепить связь. Они всё время ходят за тобой по пятам, а потом просто сидят и смотрят на тебя. Это, на самом деле, довольно мило. То есть, это уморительно, но мило. — Уилл фыркает от смеха, пытаясь представить Ганнибала в такой нетипичной роли, но безуспешно. — Так что да, будь готов к тому, что твой альфа сразу же начнёт ревновать. Ему постоянно нужно будет знать, где ты и что делаешь. А если кто-то из альф к тебе приблизится, он сойдёт с ума.              «В любом случае, он уже таков», с усмешкой думает Уилл.              — Ага, — говорит он вслух. — Могу представить.              — До борьбы за доминирование дело даже близко не доходит. Пока не привяжешься, они кажутся тебе ужасными, но потом они словно оружие массового поражения. Со временем они возвращаются к норме, но ты точно не захочешь видеть рядом с собой ещё одного альфы хотя бы неделю после первого укуса. Разве что хочешь получить труп на руках. — Оливер весело смеётся, показывая, что он не совсем серьёзен. — Твой альфа, похоже, очень сдержанный. Уверен, с ним всё будет в порядке.              Уилл снова прочищает горло.              — Да, — говорит он после небольшой паузы. — Уверен, так и будет.              — Конечно, после дела Скульптора все альфы стали собственниками, — добавляет Оливер, слегка содрогнувшись. — Бен, мой альфа, теперь не выпускает меня из виду. Когда я прихожу домой, мне приходится сигналить, чтобы он приехал и проводил меня от машины до дома. Бен сегодня днём должен был заехать к нему в офис, поэтому он сказал твоему альфе позвонить, когда я закончу, и если он ещё будет на работе, то твой альфа должен сам проводить меня домой. Я имею в виду, что это всего в четырёх домах отсюда. Но он настоял.              Уилл теперь истерично гадает, что бы сказал Оливер, если бы узнал, что Уилл начал жить с Ганнибалом только после того, как Скульптор оставил части тела и угрожающую записку на его заднем дворе. Впрочем, он вряд ли об этом узнает; тем более, что существует реальный риск, что, поделившись этой подробностью, он умрёт от шока, а Уилл меньше всего хочет, чтобы его альфа-самец начал жаловаться на Уилла за то, что тот вызывает у его омеги посттравматическое стрессовое расстройство. Конечно, он не пойдёт к Уиллу; он пойдёт к Ганнибалу, как владелец собаки, который жалуется Уиллу на плохое поведение своего собственного пса.              — Но давай не будем об этом, — добавляет Оливер, снова неправильно поняв причину мрачного выражения лица Уилла. — Это немного удручает, не правда ли? И ФБР знает, что делает, я уверен, они скоро его поймают. — Уилл презрительно хрюкает, а затем тут же чувствует себя виноватым за свою нелояльность. — Вчера я видел в новостях интервью с агентом Кроуфордом. Ты слышал о нём? Кажется, он очень способный. Даже мой альфа считал его впечатляющим.              Уилл тут же забывает о преданности и повторяет хрюкающий звук ещё громче, чем прежде.              — Разве ты не говорил, что работал в правоохранительных органах? — добавляет Оливер. — Или я неправильно помню?              — Я психолог, — врёт, чтобы избежать лишних вопросов.              — Ого, Уилл, это так волнительно. Тебе, наверное, пришлось учиться в колледже, чтобы всё понять.              — Это был не самый лучший колледж, — лжёт. — И то всего несколько лет.              — Так ты врач? У тебя есть степень доктора философии?              — Нет, — говорит Уилл, почти радуясь, что Оливер не станет ещё одной причиной для чувства собственной неполноценности. — Я руководил несколькими, но у меня никогда не было времени провести исследование самому. Я, э-э… я довольно много работаю в этой области.              — А что насчёт твоего альфы? — спрашивает Оливер, чей запас любопытства сейчас, кажется, неиссякаем. — Чем он занимается?              — Он психиатр.              — О, Уилл, потрясающе. Это похоже на твою тему: тебе, должно быть, есть о чём поговорить с ним?              — Да, — неопределённо отвечает. — Полагаю, можно и так сказать.              — Значит, оба врачи? Это хорошо — по крайней мере, он знает, как ухаживать за тобой, когда ты болеешь. Кстати, как ты себя сейчас чувствуешь? Могу ли я ещё чем-то тебе помочь, пока я здесь?              — Да, есть одна тема, — говорит Уилл, который только что вспомнил, что, спотыкаясь от одного медицинского кризиса к другому, он так и не нашёл времени поговорить с Аннеке, как планировал. — Я решил больше не посещать д-ра Рейнольдса. Не думаю, что ты мог бы порекомендовать другого специалиста по омегам?              — Конечно, — отвечает Оливер, заметно оживляясь при мысли о практической пользе. — Номер дома, но позже я пришлю его тебе.              — Спасибо, было бы здорово.              — Не могу сказать, что виню тебя, — осторожно понижая голос, словно опасаясь, что его подслушают. — В общем, она, конечно, хорошая, но в её манерах есть что-то такое, что мне всегда казалось немного странным.              — О да? — спрашивает Уилл, в котором тут же просыпается любопытство.              — У неё действительно проблемы с альфами.              — Я знаю. Я тоже заметил.              — И она всё время казалась такой злой, словно что-то скрывалось под поверхностью. Я не хочу обидеть её, — искренне. — Но она — сложная личность. Она немного напоминает мне миссис Хэвишем из «Больших надежд». Знаешь? Как человек с тяжёлым прошлым, скрывающийся от мира…              Видя, что Оливер явно обладает романтическим воображением и явной склонностью к мелодраме, Уилл не склонен воспринимать этот анализ слишком серьёзно. Тем не менее, поразительно, что даже такой неизменно позитивный человек, как он, легко заметил мрачные оттенки в характере доктора Рейнольдса всего за несколько встреч. «Дочь Ричарда Блэка», мрачно думает Уилл; осознает ли она, насколько отчётливо эти тайные шрамы все ещё умудряются демонстрировать себя миру?       Это, в свою очередь, снова напоминает ему о том, что Немезида относится к богине мщения, а не к богу, и что женское влияние имени никогда по-настоящему не учитывалось. Конечно, это не обязательно, учитывая, что слово «немезида» само по себе имеет определённую культурную ценность. Звучит как персонаж видеоигры, сказал Джек, и это действительно так. Разве это не злодей из одного из недавних фильмов про супергероев? С героями с вытянутыми челюстями и потоком компьютерной графики…              — А в остальном ты в порядке, Уилл? — спрашивает Оливер, резко прерывая ход его мыслей. — Могу ли я ещё что-то для тебя сделать?              Уилл несколько раз моргает, пытаясь переключить внимание с крови и грязи, разлитых в деле Скульптора, на более серьёзные дела. Речь идёт о его здоровье, которое, по общему признанию, никогда не вызывает у него особых эмоций.              — Всё хорошо, спасибо. Просто немного голова болит.              — Жаль, — сочувственно говорит Оливер. — У меня тоже такие бывают перед течкой: видимо, это как-то связано с давлением. — Уилл устало кивает, не в силах найти в себе силы объяснить, что они у него всю жизнь. — Наверное, мышцы напряжены. Хочешь, я помассирую тебе голову?              Уилл автоматически открывает рот, чтобы отказаться, но в этой простой доброте предложения, основанной исключительно на искреннем желании быть полезным, не ожидая ничего взамен, есть что-то такое, что заставляет его колебаться. Затем следует пауза, прежде чем он наконец выдавливает из себя лёгкую улыбку в ответ; и когда Ганнибал стучится в дверь некоторое время спустя, он обнаруживает его лежащим на боку, а Оливер стоит на коленях позади него с выражением крайней сосредоточенности на лице и тщательно проводит круговыми движениями по вискам Уилла.       Это практически точная копия фотографии, которую Ганнибал видел в медицинском журнале о взаимопомощи омег, и вид Уилла, принимающего эту свою сторону без обычного стыда или стеснения, не может не вызвать у него улыбку. Второе впечатление — каким сильным и изящным кажется другой омега по сравнению с ним, и как он с нетерпением ждёт того времени, когда у Уилла наконец-то нормализуется течка, и он будет так же здоров. Затем он неохотно заставляет себя перестать любоваться элегантностью Уилла, лежащего на кровати, и тихонько прочищает горло, прежде чем спросить, не может ли он им что-нибудь принести.       Уилл и Оливер одновременно вскидывают головы и смотрят в сторону Ганнибала, явно показывая свое негодование по поводу того, что альфа вторгся в их пространство без разрешения. Затем Оливер инстинктивно наклоняется к Уиллу, словно охраняя его — ещё один классический жест омеги в присутствии альфы, когда один из них уязвим, — в то время как Уилл напрягает все четыре конечности, как обиженный кот. Как и большинство альф, Ганнибал находит это проявление территориальности довольно милым (и более чем забавным), но также, в отличие от большинства альф, старается не оказывать им покровительственного отношения, показывая это. Поэтому он делает намеренный шаг назад, пока не оказывается в коридоре, а затем повторяет предложение тем же безупречно вежливым тоном, что и раньше.       Оливер первым приходит в себя и сменяет свой суровый взгляд дружелюбной улыбкой и любезным отказом. Уилл, как и ожидалось, тратит гораздо больше времени, продолжая сердито смотреть на Ганнибала из-под спутанных волос, прежде чем наконец приходит в себя и, кажется, вспоминает, что на самом деле нет никакой территории, которую нужно охранять. Затем он одаривает Ганнибала извиняющейся улыбкой и морщит нос, отчего тот наполняется волной нежности, которая даже спустя столько времени всё ещё кажется ему не совсем привычной. Не то чтобы это было удивительно. Уилл — поистине уникальный экземпляр, и Ганнибал не может отрицать, насколько непривычно его горячее желание понять другого человека так, как он хочет понять Уилла — из духа удовольствия и признания, а не грубого осквернения или разрушения. Что само по себе… интересно.       Ганнибал наблюдает, как Уилл зевает, а затем потягивается, внезапно снова став послушным и умиротворённым. Теперь он больше похож на тигрёнка, чем на хищника, каким был несколько секунд назад, хотя, несомненно, вся эта ошеломляющая свирепость всё ещё кипит под обманчиво невинной внешностью. Однако никто другой этого по-настоящему не заметит, потому что Уилл — это человеческая головоломка и зеркало с Тёмным Отражением: изменчивый, ищущий, широко раскрытый и бледнокожий набор слабостей и неуверенностей с намёком на сияющую, смертоносную красоту и тонкую тёмную душу.       Если бы он не был прямо сейчас перед глазами Ганнибала, трудно было бы поверить, что нечто столь безупречное может быть реальностью, а не просто плодом воображения. Идеальный, равный и идеальный партнёр Ганнибала: изысканно интригующее сочетание последствий и принципов, дикое, осторожное, изысканное, дерзкое и, кажется, созданное исключительно для его захватывающей способности очаровывать и вдохновлять. В мире, кишащем тупыми, слепыми, механическими людьми, только Уилл наделён возвышенной энергией, чувством и бессознательной чувственностью: напряжением, которое гудит и пульсирует, и которое заслуживает «требует» чтобы его одолели и разобрали, прежде чем вдохнуть и насладиться.       Спустившись вниз, Ганнибал невольно снова задумался о глубоком чувстве отчуждения, которое породила в нём эта привязанность. Конечно, этого следовало ожидать: для обоих это всё ещё опыт обучения. Но в конечном счёте это не имеет значения, ведь осталось меньше двух недель до того, как Уилл будет укушен раз и навсегда. И тогда, наконец, месяцы терпеливого ожидания будут вознаграждены, и он будет принадлежать Ганнибалу целиком и полностью.              \\\              Как только Оливер уходит, Уилл проваливается в беспокойный, тревожный сон, вызванный скорее летаргией, чем настоящей усталостью, и просыпается через несколько часов, чувствуя себя липким и с тяжёлыми глазами. Бледный луч луны, пробивающийся сквозь окно, подсказывает, что уже поздно, хотя, по крайней мере, это означает, что дурацкий комендантский час д-ра Майклса, несомненно, уже прошёл, и он сможет выйти из спальни. Эта мысль значительно поднимает Уиллу настроение, и он с трудом выбирается из горы одеял, сбрасывает мятую одежду и натягивает синий шёлковый халат, потому что знает, что Ганнибалу нравится его видеть в нём. Затем он спускается по винтовой лестнице, нетерпение заставляет его бежать последние несколько метров, и тихонько толкает дверь гостиной. Ганнибал сидит за столом, исписывая стопки бумаг своим умопомрачительно стильным почерком, а Уилл подкрадывается сзади, чтобы наброситься на него и обнять обеими руками за грудь.              — Привет, — с явным удовольствием говорит Ганнибал. Он кладёт авторучку обратно в подставку и поворачивается, чтобы прижаться лицом к руке Уилла. — Я надеялся, что ты скоро спустишься.              — Комендантский час, — молча удивляясь существованию такой элегантно-архаичной вещи, как подставка для ручек. — Я был в своей карантинной зоне.              — Прошло десять минут: я был близок к тому, чтобы спасти тебя сам.              — Нельзя. Тебе не разрешено.              Говоря это, он опирается подбородком на волосы Ганнибала, размышляя, кажется, уже в сотый раз, как они умудрились так привязаться друг к другу, что это активно вредит его здоровью. Как это вообще произошло? Он: омега, который всегда принципиально был против альф? Предупреждение о том, что эмоциональная связь без настоящей связи рискованна, казалось таким невероятным, когда его ему упомянули несколько недель назад, и всё же, несомненно, последствия становится невозможно игнорировать. Ганнибал издаёт раздражённый звук при упоминании доктора Майклса, и Уилл слегка улыбается и прижимается к его лицу своим.              — Так врач прописал. Помнишь?              — Вряд ли я забуду, как Пираму и Фисбе, мне суждено тосковать по тебе из-за стены.              — Осталось недолго, — отвечает Уилл, целуя Ганнибала в макушку. — Не будь таким драматичным.              — Нет. Совсем недолго. — Он поднимает руку, чтобы обхватить пальцами шею Уилла сзади и очень нежно сжать, чтобы надавить на точку прокуса. — Кстати, ты выглядел очень спокойным с другим омегой. Надеюсь, его присутствие было тебе полезно?              — Его зовут Оливер, — тут же наклоняясь к нему. — Не «другой омега». И да, он был славным.              — Отлично, — с улыбкой. — Какое безвкусное описание, Уилл! Ты рискуешь осудить его слабой похвалой.              — Так и было, — протестует Уилл. — Он мне нравился. Конечно, у нас нет ничего общего, кроме пола, но, с другой стороны, омеги-самцы встречаются так редко, что сходство всё равно довольно большое. Ты его, пожалуй, очаровал, — добавляет он, снова толкая Ганнибала по голове. — Он всё время твердил о том, какой ты — альфа.              — Да, полагаю, так бы и было, — беззаботно отвечает Ганнибал. — Его приучили рассматривать альф прежде всего с точки зрения принадлежности, а не их индивидуальных качеств. Боюсь, ты тоже склонен делать то же самое, только в твоём случае оценки, как правило, негативные.              Уилл издаёт неопределённое мычание, подтверждая справедливость этого замечания.              — Хотя в каком-то смысле мне его жаль. В смысле, он, конечно, счастлив, но его жизнь кажется такой ограниченной.              — В это очень легко поверить, — отвечает Ганнибал, сильнее сжимая шею Уилла, а затем улыбается, видя, как тот извивается. — Его альфа всегда говорит о нём, словно о фарфоровой кукле: о чём-то прекрасном, но хрупком, с которым нужно обращаться крайне бережно. По крайней мере, он его, наверное; несомненно, альфа может обращаться с омегой гораздо хуже. И всё же, это кажется таким удушающим проявлением привязанности.              — Да, именно душно.              — Потому что его альфа не хочет себе равных, — многозначительно добавляет Ганнибал. — Ему нужна собственность. Это довольно распространённая черта среди альф, но я, к счастью, не разделяю такое мнение. Каким бы очаровательным ни был твой славный Оливер, подобная динамика отношений свела бы меня с ума от скуки за считанные дни.              На несколько секунд Уилл крепче сжимает грудь Ганнибала.              — Да, — тихо. — Я знаю.              — И не забудь об этом, — приподнимая лицо, чтобы Уилл мог потереться о него щекой. — Согласен, что доступных шаблонов для пар альфа-омега довольно мало, но это не должно тебя волновать. Нам просто придётся создать свои собственные. — Уилл улыбается про себя, а затем сжимает хватку ещё сильнее, прежде чем порыв заставляет его схватить Ганнибала за руку и поднять его, чтобы подтянуть к дивану. — Какой же ты тиран, любимый, — словно изо всех сил сдерживая смех. — И это тоже соответствует предписаниям врача? Мы ведь нарушаем врачебные рекомендации.              Уилл ухмыляется, а затем опускается на колени старшего, пока его колени не оказываются плотно прижатыми к его бёдрам, и он не может обхватить обеими руками его шею.              — Не совсем, — нежно прикусывает нижнюю губу Ганнибала, а затем проводит пальцами по острому краю скулы. — Это наш час, помнишь? У нас есть время до утра.              — И тогда тебя снова унесёт от меня, — отступая ещё дальше назад, чтобы дать Уиллу достаточно места, чтобы расстегнуть ремень. Нетерпение делает его неуклюжим, и улыбка Ганнибала становится чуть шире, прежде чем он наклоняется, чтобы помочь. — Как одно из тех сказочных созданий, которые исчезают с восходом солнца. По крайней мере, я знаю, что ты вернёшься ко мне с наступлением ночи.              Вместо ответа Уилл наклоняется для поцелуя, медленно покачивая бёдрами, а затем стонет Ганнибалу в рот, чувствуя, как халат медленно сползает с его плеч, прежде чем стянуть его окончательно. На самом деле, в этом есть что-то до смешного захватывающее: развязно и страстно на диване, словно пара подростков, а Уилл настолько импульсивен, что даже не может дождаться, пока Ганнибал разденется. Но Ганнибал, похоже, не возражает и просто обхватывает лицо Уилла ладонью, массирует нижнюю губу большим пальцем, нежно шепчет его имя, а затем обнимает его за талию обеими руками.       Когда его опускают вниз, глаза Уилла закрываются, и он издаёт тихий хриплый звук «ох», пока он принимает всю длину члена Ганнибала дюйм за дюймом. Затем он отчаянно откидывается назад снова, задыхаясь напротив горла любовника и хватаясь за его плечи, когда начинает ездить на нем. Ганнибал экстатически покрывает поцелуями лицо и шею Уилла, называя его «самый дорогой, мой дорогой» и «моя любовь», и пока они пристально смотрят друг другу в глаза, желание Уилла прошептать «Я люблю тебя», когда он начинает кончать, почти непреодолимо. Но что-то все ещё удерживает его, и в конце концов он просто зарывается лицом в плечо Ганнибала, издавая тихие мурлыкающе звуки, когда руки Ганнибала скользят вверх и вниз по его позвоночнику, и он чувствует, как его наполняет тугое растяжение узла.       После этого Ганнибал бережно поднимает Уилла и укладывает его на диван, чтобы проверить пульс и температуру. Уилл ёрзает и вздыхает, но старается не слишком жаловаться на суету. Ганнибал ловит его взгляд после особенно громкого ворчания, и Уилл снова вздыхает, а затем нерешительно пожимает плечами.              — Извини, — говорит он. — Я не хочу быть неблагодарным. Дело не в тебе.              — Я знаю, что это не так, — с присущим терпением. — Дело в ситуации.              — Верно. Я просто ненавижу постоянные напоминания о том, что сделал Эндрю: это как удар по голове собственной биологией.              Ганнибал делает печальное лицо, а Уилл, которому всегда не нравилась мысль о том, что кто-то его жалеет, тут же ищет что-то обыденное, чтобы сменить тему.              — Знаешь, я на самом деле очень голоден. Ты ел?              Ганнибал тут же повторяет то же самое выражение сожаления:              — Да, к сожалению, хотя я очень рад что-нибудь для тебя сделать.              — Просто перекусить — сойдёт. Мне очень хочется сэндвич. — Он замолкает на несколько секунд, вспоминая ту нелепую аналогию с сэндвичем, которую они обговорили раньше, и изо всех сил стараясь не поморщиться. — У тебя, наверное, нет пастрами?              — Я бы легко мог их достать. Магазин деликатесов работает допоздна.              — Тебе не обязательно этого делать, — говорит Уилл, тут же чувствуя себя виноватым. —Слишком хлопотно.              — Это совсем не проблема: я могу доехать туда и обратно за десять минут. — Ганнибал улыбается, затем наклоняется и проводит указательным пальцем по краю челюсти Уилла. — Кажется, тебе не хватает белка, и короткая поездка за ним — меньшее, что я могу сделать.              — Я ничего не хочу, — говорит Уилл, слегка содрогаясь, неприятно осознавая ассоциации с течкой, которые подразумевает этот термин.              Ганнибал просто ухмыляется, как будто знает лучше, и Уилл решает, что спорить об этом слишком хлопотно, поэтому просто сдаётся и машет Ганнибалу, не вставая с дивана. Но ещё до того, как входная дверь полностью закрывается, становится очевидно, насколько мрачно будет в доме в его отсутствие, и Уилл лежит ещё несколько минут, жалея себя (жажды … ради бога), прежде чем понимает, что тонкий шёлковый халат слишком ненадёжен для зимнего вечера без альфы, чтобы согреться, поэтому он поднимается обратно наверх, чтобы снова одеться. Натягивая джинсы, он замечает свой портфель, лежащий брошенным в углу, и его вид сразу же напоминает ему о спрятанном внутри дневнике — быстро за которым следует его прежнее решение показать его Ганнибалу.       Уилл на несколько секунд замирает, нервно покусывая ноготь большого пальца. А стоило ли? В тот момент это казалось хорошей идеей, но в реальности реализация этого плана кажется довольно неловкой и неуклюжей. Хотя, если они собираются быть связаны, это, конечно, самое меньшее, что он может сделать? Затем он испытывает короткий укол стыда, вспоминая свою неспособность сказать «Я люблю тебя», поэтому, после нескольких неудачных попыток, берёт портфель, засовывает его под мышку и спускается вниз.       Верный своему слову, Ганнибал вернулся через 20 минут. И тут становится очевидно, что простая покупка пастрами была слишком скромным заказом: он вернулся с панчеттой и прошутто, ассорти сыров, буханкой ржаного хлеба, ещё тёплой из печи, и соблазнительным набором солений и салата.              — Ого, выглядит потрясающе, — говорит Уилл, с редким энтузиазмом копаясь в упаковках, пока Ганнибал стоит в стороне и наблюдает за ним с тем же нежным выражением лица.              Накрывать на стол теперь кажется слишком хлопотным, поэтому в итоге они едят, скрестив ноги, на полу, словно бандиты у костра. Затем Ганнибал подкидывает в очаг ещё несколько поленьев и выключает свет, озарив комнату мягким рассеянным светом, после чего они снова устраиваются на диване, где Уилл молча лежит в объятиях Ганнибала, позволяя ему гладить его по голове и лицу и издавая изредка тихое урчание, похожее на мурлыканье, пока Ганнибал целует его веки и бормочет обрывки слов на иностранном языке.              — Я хочу тебе кое-что показать, — наконец говорит Уилл.              На самом деле, дневник не выходил у него из головы с тех пор, как Ганнибал вернулся домой, и ему всё труднее не закатывать глаза, видя, как трусливо он его не отдал. Он даже заключил с собой мысленную сделку: как только поленья треснут в пятый раз, это будет сигналом к действию. Но шестой, седьмой и восьмой треск подряд повторялся и исчезал, ничего не происходило, и это уже становится немного нелепым.              — Можешь оставаться на месте? — добавляет он теперь.              Ганнибал прижимается губами ко лбу Уилла, показывая, что может, и Уилл вырывается, затем встаёт на ноги и роется в портфеле, чтобы достать дневник. В последней попытке затянуть время он намеренно тратит на это больше времени, чем необходимо; и даже найдя дневник, он ещё несколько секунд стоит неподвижно, пока Уилл вертит его в руках, задумчивый и сосредоточенный, словно это чётки.              — Итак, да. Это мой дневник, — наконец говорит он. — Я веду его уже какое-то время. Вообще-то, ты первый это предложил. Ты, наверное, не помнишь…              Говоря, Уилл продолжает смотреть на обложку и поэтому совершенно не замечает, насколько Ганнибал внезапно напрягся и одеревенел. На самом деле, это крайне необычная для него поза; хотя это и неудивительно, учитывая, что она вызвана крайне необычным ощущением: острым уколом вины. Уилл сейчас выглядит таким уязвимым — озарённый светом костра, словно юный мученик, он сжимает в руках свои сокровенные мысли — и Ганнибал лучше, чем кто-либо другой, осознаёт, какое огромное доверие и мужество потребовались ему, чтобы открыть доступ к чему-то столь глубоко личному, как дневник.       Он, конечно, тоже не жалеет о прочтении, но, глядя в лицо Уилла, даже он не может оставаться равнодушным к масштабу собственного предательства. В этот момент Уилл случайно поднимает взгляд, всё ещё сохраняя выражение надежды и доверия, и это означает, что он впервые смотрит прямо в сторону Ганнибала. Правда, изменение позы и внешнего вида, вероятно, никто другой не заметил бы, но такое острое восприятие, как у Уилла, не может не заметить этого, и на несколько секунд он колеблется, а затем замолкает, прежде чем на его лице промелькнёт выражение абсолютного ужаса.       И вот тогда, в этот самый момент, Ганнибал наконец понимает, что игра окончена.       Повисает долгая пауза, поистине мучительная по своей продолжительности и динамике, после чего Уилл наконец прочищает горло и произносит протяжно и напряженно:              — Ты… ты уже это прочитал, не так ли?              Ганнибал медленно выдыхает, а затем поднимает голову так, чтобы иметь возможность посмотреть Уиллу прямо в глаза.              — Да.              — Ты читал мой дневник, — прошипел Уилл. Он задумчиво отступил назад, пошатнувшись, словно его ударили, и даже в свете костра Ганнибал видел, как гнев и шок сделали его лицо совершенно белым. — Ты, полный ублюдок. Как ты мог это сделать? Как ты мог…       — Потому что представилась возможность, — пугающе спокойным голосом. — И потому что я хотел узнать тебя лучше.              В висках Уилла начала сильно пульсировать боль, и теперь он тянется снять очки, но тут же понимает, что уже снял их.              — Когда? — спрашивает он, хотя это время не так уж важно по сравнению с тем, что это вообще произошло. — Когда ты прочитал его?              — В ту ночь, когда я привёз тебя домой с места преступления.              Несколько секунд тишину нарушает лишь шипение и потрескивание дров в камине, а затем он слегка наклоняется к Уиллу, его угловатое лицо зловеще освещается колышущимся пламенем. Голос его по-прежнему совершенно спокоен: неужели он действительно так спокоен, как кажется?              — Он лежал открытой на столе, — тихо добавляет он. — Потому я прочитал его, пока ты спал.              К этому моменту Уилл уже двигался, словно настороженный зверь, готовый бежать, и каждый его нерв был на пределе. Затем он отчаянно мотает головой, подпитываемый иррациональной надеждой, что, если ему удастся как-то достаточно сильно в это не поверить, это окажется неправдой, и Ганнибал улыбнётся и вздохнёт, понимая, что вера Уилла в него вознаграждена. «Конечно, я не действовал за твоей спиной таким ужасным образом», добавит Ганнибал, протягивая руки, чтобы Уилл мог войти в них. «Как ты мог поверить, что я когда-нибудь это сделаю?»              — Я доверял тебе, — наконец говорит Уилл, и его голос звучит совершенно онемевшим, словно из него улетучились все жизненные силы и эмоции. — Я думал, что с тобой я в безопасности. Ты — первый человек, которому я доверяю с 15-ти лет.              Лицо Ганнибала слегка дрогнуло, но Уилл не обратил на это внимания и лихорадочно взъерошил волосы, пытаясь восстановить картину той ночи. И, черт возьми, оглядываясь назад, это кажется невероятно очевидным: как заметно изменилось поведение Ганнибала после пробуждения Уилла, словно он наслаждался каким-то тайным источником удовлетворения. Это, в свою очередь, тут же пробудило второе воспоминание, и Уилл теперь тихо стонет, заставляя себя обратить внимание на другую вопиющую аномалию того же вечера: а именно, на их разговор о жаропонижающих. Резкое исчезновение побочных эффектов было загадкой, которая мучила его месяцами, и хотя никогда не казалось особенно правдоподобным, что наркоторговец дал ему не те таблетки, это объяснение всё равно было более утешительным, чем его первоначальное подозрение, что Ганнибал был виноват.       Но теперь масштаб предательства из-за дневника ставит всё под сомнение и заставляет Уилла снова взглянуть на Ганнибала и потребовать голосом, ещё более напряжённым, чем прежде:              — Скажи мне правду. — ещё одна небольшая пауза; ужасная, тошнотворная пауза, во время которой сердце колотится в ушах. — Это ты подменил мои таблетки?              Даже говоря это, он молится, чтобы ошибаться, и чтобы Ганнибал выглядел глубоко оскорблённым, услышав такое обвинение. «Скажи нет», отчаянно думает Уилл, «скажи, что это не ты». Поэтому его снова обрушивает на него сила, подобная физическому удару, когда Ганнибал поворачивает на него тёмные глаза и спокойно отвечает:              — Да.              — О, Боже, — тихо говорит Уилл. — Я не могу… — На несколько секунд он замолкает, а затем делает глубокий вдох, отчаянно пытаясь сохранить контроль, хотя всякое подобие контроля начинает ускользать. — Полагаю, мне следует тебя поздравить, — с горечью добавляет он, намеренно скрывая гневом поток горя, который только-только подступил к поверхности. — Эти препараты всё ещё экспериментальные. Даже д-р Рейнольдс не думала, что сможет их прописать.              Сейчас он на мгновение зажмуривает глаза, вспоминая, как она описывала осложнения: «Чтобы рассчитать дозу, нужен был бы исключительно опытный врач. Мне самому было бы трудно рассчитать её, признаюсь. Чтобы сделать это правильно, нужно очень точное понимание химии».              — Ты мог бы покончить с собой, проглотив эти таблички, если бы я не вмешался, — резко говорит Ганнибал. — Возможно, ты и сам собирался это сделать — тогда ты был достаточно склонен к саморазрушению. Я понимаю твой гнев, но я действовал в твоих же интересах.              — Не надо, — резко говорит Уилл. — Не смей. — Он делает ещё один вдох, а затем снова выдыхает всё это долгим, гневным выдохом. — Господи, как ты можешь даже пытаться оправдывать то, что ты сделал? Ты хотел вызвать у меня течку.              — Я хотел защитить тебя от тебя самого, — мягко отвечает. — А потом — возвысить тебя.              Странный акцент на слове «возвысить» — сразу же привлекает внимание Уилла, и, несмотря на бурлящий шторм отчаяния, затягивающий его, невозможно не попытаться понять причину этого. По сути, понять причину всего этого, потому что он знает, что такой жёсткий человек, как Ганнибал, никогда бы не признался так легко, если бы это не было частью более масштабного плана. «Он хочет, чтобы я понял», лихорадочно думает Уилл. «Он хочет, чтобы я знал, почему».       Ганнибал приподнимает бровь, подбадривая его, а Уилл снова проводит рукой по лицу, пытаясь понять, что именно значили эти таблички.              — Это было что-то другое, да? — наконец спрашивает Уилл. — Новые таблетки — те, которые ты подменил. Это было…— Он замолкает, а затем резко вздрагивает, когда кусочки головоломки наконец встают на свои места. — Это были их побочные эффекты.              И снова невозможно не вспомнить серьёзное выражение лица д-ра Рейнольдс, когда она обрисовывала ему их суть: «Они могут воздействовать на центральную нервную систему, так что это в основном психологическое воздействие. Агрессия, потеря самоконтроля. Эмоциональная реактивность…» Всё это кажется настолько пугающе очевидным, словно побочные эффекты новых подавляющих препаратов — это специально подобранный список ингредиентов, придающих вкус давним амбициям Ганнибала по воплощению Уилла. Панические тени в его сознании теперь начинают кричать во весь голос, и он несколько раз моргает, прежде чем собраться с духом, чтобы сохранить самообладание.              — Ты ведь хотел, чтобы я испытал эти побочные эффекты, не так ли? — спрашивает он теперь. — Не так ли?              Ганнибал слегка наклоняет голову набок — жуткий хищный жест, который тут же заставляет Уилла вздрогнуть.              — Умный мальчик, — тихо отвечает он. — Мы начинаем докапываться до сути проблемы.              Несколько секунд он просто смотрит на Уилла, а затем делает шаг вперёд, словно пытаясь дотронуться до него. Уилл автоматически отстраняется, и лицо Ганнибала снова мерцает, хотя, как и прежде, невозможно понять причину. Грусть, раздражение, веселье… да что угодно. Затем снова возвращается пустой взгляд, и Ганнибал тоже делает глубокий вдох.              — Я не жалею, что сказал тебе это, потому что у меня были веские причины на всё, что я сделал. Сожалею только о том, какой эффект это произвело: я представлял, что ты будешь в гневе, но не думал, что ты будешь так расстроен. Только теперь это произошло, и я намерен направить разговор в нужное русло.              Он снова останавливается, а затем делает ещё один медленный шаг в направлении Уилла: поджарый, хищный, все время приближаясь все ближе и ближе.              — На самом деле, я рад, что это произошло, mano meilė, — тем же тихим голосом. — Пора нам как следует понять друг друга. Я хотел поговорить об этом до того, как ты начнёшь горячиться, но подходящего момента так и не представилось — по крайней мере, до сих пор. Так что спроси меня, Уилл. Спроси, чем я ещё занимался; за что я был ответственен. Потому что ты же знаешь, не так ли? Думаю, ты знаешь уже очень давно. Ты просто не хочешь себе в этом признаться.              Атмосфера в комнате, несомненно, изменилась. Она становится плотной и тяжёлой, сгущаясь от угрозы, и тон всего разговора начал пробуждать что-то в Уилле: что-то тёмное и бездонное, тщательно погребённое в его подсознании, в чём он не хочет признаваться, и один лишь намёк на что заставляет его сердце биться чаще. Он чувствует это сейчас, пульсируя в грудной клетке, словно поршень, вырвавшийся на свободу и выходящий из-под контроля. Что-то погребённое, но погребённое заживо… корчащееся и кричащее в неглубокой могиле.       Но даже несмотря на то, что момент настал, он всё ещё не может заставить себя напрямую взглянуть на эту тьму и в последнем акте отчаяния ищет убежища во всех маленьких аномалиях собственной жизни: во всех этих разрозненных фрагментах и недостающих частях головоломки, которые так долго оставались без объяснения. Его руки дрожат, поэтому он засовывает их в карманы, пытаясь скрыть это, и говорит:              — Ты послал Эндрю за мной? — он тайно гордится тем, как ровно звучит его голос, хотя, даже спрашивая, он знает, что Ганнибал бы так не поступил — что это не его замысел — и что единственная причина вообще задавать этот вопрос — это процесс разоблачения: подготовиться к встрече с настоящим страхом, начав с чего-то более тривиального.              Впервые на лице Ганнибала промелькнуло нечто, близкое к настоящему гневу.              — Нет.              Нет… не то чтобы это когда-либо казалось вероятным. Следующий вопрос тоже довольно прост, и Уилл заставляет себя посмотреть Ганнибалу прямо в глаза и потребовать:              — Анонимная наводка в «TattleCrime» о том, что Скульптор связался со мной. Я так долго думал, что это Скиннер, но это был ты, не так ли? — На этот раз ему даже не нужно ждать ответа, и, прежде чем Ганнибал успевает кивнуть, он выпаливает: — Почему?              — Потому что я хотел посмотреть, что из этого выйдет, — отвечает с леденящей простотой. — И со временем мы поняли, что это был способ отправить к тебе Мэтью Брауна. Ты уже знаешь мои мысли по этому поводу — и твои откровения о нём сослужили тебе огромную службу.              Уилл снова вздрагивает, на мгновение ошеломлённый воспоминаниями о ночи на парковке, а Ганнибал делает ещё один шаг вперёд, а затем шепчет почти нежно:              — Что ещё, Уилл?              На этот раз Уилл лишь качает головой, внезапно сокрушённый жестокой неотвратимостью своего желания не знать. Нет/знать: борьба между необходимостью понимания и настойчивым желанием оставаться в неведении и неведении. И всё же невозможно отрицать то, что говорят ему собственные впечатления — говорят ему уже очень давно — даже когда его разум мечется в судорогах всё более мучительного отчаяния, пытаясь убедить себя в их неправоте. Он знает, что это правда, но всё же не может вынести чудовищности веры в это. Потому что это оно; последний акт драмы, в которой он невольно участвовал месяцами. Игра началась. Займите свои места. Занавес опускается. Затемнение.              — Соответствуют ли действия словам? — добавляет Ганнибал. Его тон всё ещё гипнотически мягок, а за ним следует вздох, такой тихий и пронзительный, словно из тлеющих остатков костра. — Вот твоя мера истины, возлюбленный. Никогда не ограничивай себя словами.              Уилл делает глубокий вдох, находясь на краю пропасти и готовый к неизбежному падению в глубину, в то время как жуткое предупреждение Ганнибала, данное ему несколько недель назад, дико крутится в его голове: «Тот, кто сражается с монстрами, должен следить за тем, чтобы самому не стать монстром. И когда ты слишком долго смотришь в бездну, бездна начинает смотреть в тебя».              — Шофер Эндрю… — начинает Уилл, а затем резко останавливается.              — Да, — ласково отвечает Ганнибал. — Спроси меня.              — Неужели… — Уилл замолкает, а затем снова мучительно вздыхает. Даже сейчас он не может заставить себя произнести слово «убить»; как будто цензурирование описания может как-то исправить его, словно слова-вода, смывающие кровь. — Ты был ответственен за это?              Ганнибал снова вздыхает, так глубоко и тихо, что это почти шипение.              — Да.              — А его частный детектив?              На этот раз Ганнибал вместо ответа лишь едва заметно улыбнулся, затем выпрямился во весь рост и посмотрел Уиллу прямо в глаза.                     — Ты всё это уже видел, не так ли? — говорит он тем же мягким голосом. — Ты видел это уже давно, просто не хотел признавать.              В наступившей тишине невысказанный, но очевидный намёк колеблется в воздухе, как дым, «из-за того, что он мог бы рассказать тебе о тебе самом», — и Уилл слегка напрягается, прежде чем сделать ещё один шаг назад.              — А знаешь, почему ты смог это увидеть? — добавляет Ганнибал тоном, полным нежной угрозы. — Потому что я позволил тебе: я позволил тебе увидеть меня. Я дал тебе редкий дар, Уилл… ты и правда собираешься сказать, что он тебе не нужен? Так что давай. Спроси меня ещё раз.              Внезапно раздаётся треск, и, опустив взгляд, Уилл понимает, что так крепко сжал очки, что линзы разлетелись на куски. Тонкая струйка крови стекает между его пальцев, и он оцепенело смотрит на неё; смотрит на алые осколки и осколки стекла, на то, как они отражают свет костра. Как та чашка, которую он бросил в стену, или те, которые Ганнибал намеренно уронил: ни одна из них не соберётся снова. Но какое это имеет значение, когда есть вещи куда более серьёзные, которые можно нарушить? Обещание. Залог. Сердце.       Прежний панический ужас угас, словно он был невыносим для его разума и тела, и вместо него пришло что-то более спокойное и тяжёлое, что сжимало его грудную клетку, словно смертельная ласка. И всё же, несмотря ни на что, он всё ещё приправлен безумной решимостью надеяться. Надеждой на то, что он ошибается. Надеждой на то, что всё это не то, чем кажется. Потому что он хочет надеяться — он так сильно этого хочет — даже если ему кажется, что он испытывает судьбу. Даже если надежда — это нечто избегающее, эскапистское и самодовольное. Даже если она лжёт тебе.       Стоя там и сейчас, потерпевший кораблекрушение и выброшенный на берег, Уилл вдруг вспоминает защитную баррикаду, которую он возводит в своём сознании, интерпретируя убийц, подобных Скульптору. То, как он защищает себя от слишком тесного слияния: режущая, колеблющаяся хореография восприятия, где он сам по одну сторону маятника, а преступник — по другую. Ощущение себя Уиллом и ощущение себя другим: объект и субъект, отдельные и разрозненные. Только на этот раз всё не так, потому что он и Ганнибал словно слились настолько, что у него больше нет чёткого представления, где начинается один из них и заканчивается другой, словно кто-то перерезал нить маятника. Размытые и слитые воедино… как Ганнибал всегда говорил о Уилле и Чесапикском Потрошителе: «ты видишь мир не так, как он, но всё же можешь принять его точку зрения».              — Нет, — думает Уилл в последнем приступе отчаяния. — Нет, ты ошибаешься. Это неправда.              Но даже если это неправда — и даже если он ошибается — он продолжает стоять на месте, а его дыхание искажается, превращаясь в быстрые, прерывистые вздохи лишь потому, что невозможно уйти. Ганнибал всё ещё смотрит на него, не двигаясь, и, глядя на Уилла в ответ, он понимает, что ему суждено вспоминать сегодняшний вечер как переломный момент: линию на песке между двумя жизнями, где его невинная версия осталась позади навсегда.       Ему предстояло умереть совсем скоро, не так ли? Этой невинной версии Уилла — и всё же в тот момент он совершенно об этом не подозревал. Он был как султан из «Тысячи и одной ночи», чьи враги подложили ему в тронный зал огромную каменную глыбу, чтобы обрушить её: месяцы постоянных заговоров и подготовки, чтобы в нужный момент перерезать верёвку, на которой она висела, и мир султана буквально рухнул. И всё это время султан тоже ничего не подозревал, как и Уилл — он просто жил своей обычной жизнью, совершенно не осознавая, что всё необходимое для его уничтожения уже произошло.       Всё было заранее подготовлено; и что бы он ни сделал, этот последний удар был обречен появиться из ниоткуда и спровоцировать катастрофу. Султан, как и Уилл, был во власти судьбы; хотя судьба капризна и немилосердна. И когда он думает об этом, Уилл тут же вспоминает Ганнибала — потому что это очень похоже на то, что он бы сказал. Может быть, он действительно это сказал? Может быть, он сказал это той старой, мёртвой версии Уилла, которая была так невинна и рассеянна и никогда не знала, что ему суждено возложить метафорический венок в память о своей утрате. Здесь лежит Уилл Грэм. In memoriam; momento mori.              — Спроси меня, — повторяет Ганнибал. — Спроси меня.              И вот тогда Уилл наконец слышит ответный голос; голос, который он знает, свой собственный, и кажется, будто он доносится откуда-то издалека. Этот голос звучит совершенно первобытно, словно с него содрали кожу; он обнажён в шоке узнавания, когда вся надежда и человечность лишаются его.              — Мне не нужно тебя спрашивать, Ганнибал, — говорит голос. — Я и так знаю. — И затем следует долгая, гнетущая пауза, пока возлагается венок и пересекается черта, когда с огромным усилием Уилл наконец заставляет себя поднять голову, чтобы голос мог сказать невыразимое: — Я знаю, что ты — Чесапикский Потрошитель.