Дорога к себе настоящей

Она – та самая. Та самая, которая вихрем ворвалась в его жизнь тогда, тридцать лет назад. Та самая, которая своими зелёными глазами и лучезарной улыбкой навсегда отпечаталась в его сердце самым противоречивым пятном. Та самая, которая показала насколько сильно он может влюбиться и пронести эту любовь внутри себя все годы, даже когда казалось, что любит совершенно другую. Та самая, которая своей необъяснимой харизмой заставляла его скрывать свои чувства, чтобы не быть отверженным и осмеянным. Та самая – одна на свете. Сейчас Кривицкий не побоялся себе признаться, что до сих пор ее любит. Но сейчас она совершенно другая. Ирина – побитая птица, которая хотела высоко и свободно летать, достигая вершин, но в итоге все эти годы провела в клетке, которая заглушила всю её самобытность и уверенность. Но каким бы сложным путь не был, глубоко внутри человек не меняется. Но она все такая же красивая – пусть возрастные изменения уже взяли вверх над чертами лица и сейчас ей запредельно важно подбирать правильную одежду, чтобы только подчеркнуть свои достоинства, но это придавало ей свой особенный шарм. И внутри нее всё ещё сидит та самая Ирка с амбициозными целями и заоблачными мечтами. Возможно, за годы улыбка со взглядом перестали быть такими яркими, но может это только потому, что пока мужчина не поймал момент, когда бы она искренне сияла. Не повод ли это, показать ей, что значит на самом деле, быть счастливой? Определенно повод, особенно когда он понял, что все эти годы любил только ее и сейчас, когда друг подтвердил его догадку, все это просто разгорелось с невероятной силой. Хотелось все сделать для того, чтобы она больше никогда не чувствовала боли; чтобы перестала показывать созданную себя, – такую, какую ей хочется, чтобы ее видели – а была настоящей и искренней; чтобы она всегда улыбалась и чувствовала себя любимой и такой единственной. Хотелось, чтобы все его чувства были взаимны... Страх, что все его чувства не совпадают с ее, испортил все. Генка, тот молодой и глупый студент, боялся показать юной Ире, что он к ней не равнодушен. Каждый раз парень изображал полное презрение к ней: всячески задирал и обижал своими словами. Был последним трусом и дураком, который никак не решался признаться в своих чувствах. Сейчас, да и тогда тоже, Кривицкий не понимал, почему он так ужасно вел себя по отношению к ней. Но в те времена ему казалось это правильным. Он боялся, что его чувства будут высмеяны, что очень сильно ударит по его самолюбию. Считал, что они абсолютно разные и не смогут ничего построить. Был гордым и глупым. Как только друг покинул квартиру, Кривицкий поспешил достать воспоминания молодости, чтобы воссоздать образ того времени, хотя и его память с этим справлялась неплохо. – Егорова, – шепотом проговорил он, смотря на фотографию тридцатилетней давности, которую достал из пыльного альбома, который хранился на антресолях. Именно так он ее всегда называл. Друзья, одногруппники звали Ирину по имени, а Кривицкий только по фамилии. Нравилось ему чертовски это. Было что-то в этом особенное.

Тридцать лет назад

Майский день, на улице благоухают и заполняют своим ароматом все улочки Москвы кусты сирени, солнышко уже начинает припекать, напоминая о грядущем лете, а молодые студенты, два друга, после своих пар ждут дам, покоривших их сердца. Мишка и Генка – лучшие друзья с самого начала студенческой жизни. Всегда месте, стоят друг за друга горой и многие считали их похожими, хотя были они абсолютно разными в понимании любви и отношения к ней. Хоть они и влюбились в подружек, но Миша сразу начал бороться за расположение к себе Катерины, а вот Генка выбрал простой путь – отрицать возможные отношения и совершенно не добиваться обратных чувств, а, наоборот, показывать свое лживое презрение. – Опа, Егорова, с очередным букетом. Когда с ухажёром познакомишь или его не существует и ты сама себе цветы даришь каждый раз? – глупые слова в очередной раз вырвались у него изо рта. Две юные красавицы ворвались в компанию молодых друзей. Катя обнималась с Мишей, потому что безумно соскучилась по нему, а Ира держала в руке нежный букет сирени, который сегодня ей подложили на парту перед ее приходом на лекцию. Ее глаза горели, а улыбка озаряла все вокруг, только не долго, слова Кривицкого заставили скривить хитрую, самоуверенную гримасу, – нужно же ей было учиться давать отпор его язвительности. – И тебе привет, Кривицкий. А тебя что, так сильно волнует, кто мне дарит цветы? Ревнуешь? – Я? Было б к кому, я вообще на тебя как на девушку не смотрю, – наигранно отмахнулся от ее слов. – Ну так что, когда познакомишь? – Когда-нибудь, – коротко заявила она. – Мне просто интересно, зачем тебе знать его? – Знаешь ли, хочется лично спросить, что он в тебе нашел и на что повелся, – он продолжал осыпать ее злыми словами, усмехаясь и зная, что они ее очень обижают и цепляют. – Посочувствовать бедняге хочется. Она замолчала. В глазах стали появляться слезы обиды, а букет стал сильно сжиматься в кулаке. – Я пойду, у меня ещё много дел. Ира, не дождавшись ответа от подруги, с которой они договаривались пойти домой вместе, быстрым шагом направилась прочь. – Ир, подожди! – крикнула Катя вслед, отстраняясь от возлюбленного. – Миш, я не могу ее бросить сейчас. Мы сегодня как обычно: в шесть, в нашем парке? – Да, все так. Конечно, иди, ей необходима твоя поддержка. До вечера, – он понимающе на нее посмотрел и поцеловал в щеку. Катя улыбнувшись и кинув недовольный взгляд на Кривицкого, поспешила за подругой, а Миша, как только возлюбленная покинула их компанию, развернулся к другу и кулаком ударил а плечо. – Ты зачем опять это начал? Ты же сам ей этот букет и подарил. – Не подарил, а подложил, также как и все предыдущие, – обречённо вздохнул Кривицкий. – Она не должна знать, что цветы дарю ей я. – Ген, это глупо! Ты ее любишь, а сам каждый раз задираешь. – Возможно, глупо, но другого выбора у меня нет. Я не хочу, чтобы она знала о моих чувствах. Ничего у нас все равно не получится. Мы разные, – сухо констатировал Кривицкий. – Но а пока я могу лишь радовать ее своими маленькими подарками. Заметил, как сияли ее глаза и она улыбалась, когда они только подошли? – Сияли от счастья, а после твоих слов блестели от слез. Я никогда тебя не пойму. Так издеваешься над ней, когда сам и влюблен... – Миш, я в твою жизнь, а уж тем более в ваши взаимоотношения с Катей не лезу, вот и тебе в мою не надо. Не маленький, разберусь.

Наше время

– Ты всё-таки изменилась за эти годы, – продолжал он говорить, взяв в руке другую ее фотографию. – Но осталась такой же красивой. У него хранились целые альбомы с фотографиями студенческого времени. Кривицкий очень трепетно относился к воспоминаниям, которые были ему очень дороги, поэтому все аккуратно берёг. В самой квартире рамок с фотографиями было не так много, всего три: одна с дочерью, вторая с сыном и третья с родителями. Последним фотоснимком мужчина очень дорожил, ведь он напоминал ему о временах, когда все было хорошо. Его родители были сложными людьми, особенно отец, и у супругов часто случались недопонимания и ссоры. Илья Яковлевича тяжело было застать в хорошем расположении духа, но на восемнадцатилетие Геннадия это всё-таки удалось. Пользуясь прекрасной возможностью, их втроём, семьёй сфотографировали. Потом через несколько месяцев родители развелись, а ещё через шесть лет из-за тяжёлой болезни мамы пришлось Геннадию уехать вместе с ней в Израиль, оставляя отца в Москве. Эта фотокарточка была всегда с ним рядом и отдавалась теплом в душе. Мужчина ещё шире улыбнулся – в его руке появилась любимая фотография Ирины, которая у него появилась необычным образом.

Тридцать лет назад

Геннадий был известной личностью а институте не только из-за блестящего ума и призвания быть врачом, что даже преподаватели приводили его в пример младшим курсам, но и потому, что он был красивым и хорошим парнем. Кудрявые темно-русые волосы, карие глаза, спортивное телосложение и отменное чувство юмора позволяли иметь женское внимание и их снисходительное отношение. В общем, он был настоящей звездой в университете, – нельзя было назвать человека, который бы не знал Генку Кривицкого. В один осенний день, когда ему пришлось задержаться в университете после пар, разговаривая с преподавателем, он шел по коридору института и наткнулся на группу девочек-активисток, которые делали стенгазету. – Дамы, вам мужская помощь не нужна? – озаряя юных красавиц своей лучезарной улыбкой, Кривицкий ворвался в их идиллию. Девушки ахнули от удивления и медленно начали таять от обаяния юноши, в которого были многие влюблены – каждая мечтала с ним заговорить, а уж тем более погулять. – Ой, Гена, – протянула одна. – Да нет, помощь не нужна. Спасибо, что предложил. – Эх, а так хотелось помочь таким красивым девушкам. А что вы вообще делаете? – Да стенгазету. Помнишь, мы просили тебя принести фотографию? Вот нам нужна она была именно для этого. Мы лучших студентов с каждого курса вешаем, чтобы все знали на кого нужно ровняться! – Ой, как приятно, когда считают лучшим, – расплылся в ещё более довольной улыбке от комплиментов. – Хорошее дело делаете. Не против, если я фотографии посмотрю? Интересно кого же вы ещё считаете лучшими. – Да, конечно, посмотри. Они на подоконнике лежат. – Сердечно благодарю. Мужчина сразу же отошёл к подоконнику, пока девушки начали перешептываться между собой. В небольшой стопочке фотографий ему попалась Егорова, увидя которую внутри что-то приятно затрепетало. Ее лучезарная улыбка, нежный взгляд, волнистые светлые волосы так запали ему в душу, что после ухода Кривицкого в компании студентов-активисток не досчитались одной фотографии, списав все это на женскую неосторожность.

Наше время

– Каким же дураком я был, что каждый раз говорил тебе такие жестокие и лживые слова. Он всю жизнь корил себя за то, что так жестоко обращался с ней в те годы. Она не заслуживала такого отношения. Геннадий сейчас считал, что был последним дураком, который вместо того, чтобы попытаться добиться расположения к себе, лишь больше показывал лживое безразличие, придумав, что они разные. Так может сейчас судьба их свела снова неспроста? И это шанс исправить ошибки молодости и попробовать ее добиться? За любовь же свою нужно бороться, верно? – За эти годы я стал умнее и теперь не позволю тебе больше чувствовать боль, – напоследок проговорил он, глядя на фотографию Ирины, и, убрав ее в прикроватную тумбочку, а альбомы обратно на антресоли, направился отдыхать.

***

Такси стремительно смеряло дорогу по пути в институт Склифосовского, а Ирина снова была погружена в свои мысли. За последнюю неделю из ярких событий были только две операции, а бумажная загруженность не приносила никаких сюрпризов, – стабильность радовала. Ирина намного увереннее стала чувствовать себя на новом месте, – по крайней мере, пришло понимание, что оно именно ее. Операционные случаи были только в качестве ассистента Кривицкого – с ним было ей намного спокойнее и проще справиться с эмоциями, которые накрывали ее каждый раз перед заходом на поле битвы за улучшенное качество жизни пациента. Один пациент уж больно сильно их благодарил за проведенную операцию – для оперного певца было предельно важным иметь красивое лицо. Тогда Ирина решила сходить вместе с Кривицким к больному, от которого им пришлось выслушать множество лестных слов. Для Кривицкого – обыденность, а для Павловой было важно услышать благодарность от пациента, – значит, все делает сейчас правильно; значит, все так и должно быть; значит, она на нужном месте. – Здравствуйте, Нина, – на лице сияла лучезарная улыбка, которая стала уже стабильностью каждого прихода на работу. – Доброе утро, Ирина Алексеевна, – блондинка за постом, отличающаяся неугасающим оптимизмом, по обыкновению улыбнулась в ответ и развернула к своей начальнице журнал для росписи. – Выглядите чертовски хорошо. – Благодарю, – смущённо сверкнув глазами, она начала расписываться в журнале. – Могу тоже самое сказать про вас. – Благодарю вас также с ответ, – усмехнувшись от обмена комплиментами, Дубровская достала из шкафчика ключ от кабинета Ирины и протянула ей. – Спасибо, хорошей смены! – оставив в журнале свою красивую подпись, Ирина забрала у регистратора ключ и направилась в сторону своего кабинета. – И вам! – сказав уже вслед начальнице, Дубровская взглянула на вход в приёмное, на пороге которого появился мужчина, похожий на курьера, с букетом цветов. – О, эти цветы точно для меня! – заявила в шутку женщина, встречая молодого человека около поста. – Если вы Павлова, то для вас. – А нет, я Дубровская, – огорченно протянула Нина, поворачивая голову, чтобы позвать Павлову. Ирина, не успев далеко отойти от поста, услышала свою фамилию, что и заставило вернуться – Я Павлова, – растерявшись, заявила она. – Тогда, распишитесь, – курьер протянул ей бумагу, которую она сразу подписала. – Ага, хорошо. Так, это вам, – он вручил ей цветы и улыбнулся. – А от кого? – всё ещё ошеломлённая Ирина взяла букет белых роз и поспешила узнать отправителя. – Там есть записка. Моя задача доставить букет, – протянул курьер и поспешил удалиться. – Всего доброго. – Спасибо, – удивленная Ирина перевела свой взгляд с уходящего курьера на Дубровскую, которая не меньше была шокирована цветами для начальницы, а затем поспешила удалиться в кабинет. Внутри все ощущения закрутились вперемешку: было непривычно получать цветы, особенно, когда даже не знаешь от кого, но и по-определенному приятно, без причины видеть такую красоту, адресованную именно себе в своих руках. В последний раз ей дарили цветы на прошлой работе в честь восьмого марта и то по одному тюльпанчику, который назвать чем-то живым и пахнущим было трудно. Бывший муж не считал правильным радовать Ирину букетами, так как считал их лишней тратой денег. Но как же внутри у нее все затрепепетало от осознания, что эти розы адресованы именно ей. Было приятно замечать удивленные взгляды медсестер, которые уже начали перешептываться, видя заместителя руководителя с шикарным букетом. И ведь кто-то же решил потратиться на нее! Только, вот, кто? В кабинете Ирина положила на стол букет, из которого достала красивую маленькую открытку, в которой было написано: «Никогда бы не подумал, что такая красивая женщина может быть прекрасным врачом, спасающим жизни людей». От прочитанных слов она покрылась краской смущением и светом широкой улыбки. Как же было приятно и предельно важно ей прочитать и знать, что именно эти слова адресованы ей. Внутри все перемешалось и было непонятно, чему она больше была рада: оценке ее внешности или профессионализма. Окрылённая от такой мелочи, которая для нее значила слишком много, Ирина достала вазу, которая находилась в кабинете ещё до женского прихода на занимаемую должность, и налила в нее воду, в которую и поставила букет. Место для цветов было определено сразу же – угол ее рабочего стола, который часто попадает в ее поле зрения и позволит любоваться этой картиной, которую она, кажется, не видела никогда. «Наверное это тот самый пациент, который слишком нас благодарил, – раздумья об отправителе привели ее к логичной версии. – Только я всего лишь ассистировала. Оперировал же Кривицкий. Но... Какие же они красивые, – сорвавшись с умных мыслей на восхищение, Ирина опустила голову над цветами, вдыхая их аромат. – А запах!» Где-то около двух минут она простояла, разглядывая каждую розу, когда их количество насчитывало двадцать одну. Найдя в себе силы отпрянуть от любования приятной неожиданностью, Ирина, с лица которой не сходила улыбка, всё-таки села за стол, решая начать работать, – отчетная форма сама себя не заполнит.

***

– Войдите, – уже ставшая привычной фраза вылетела из ее уст, когда кабинетная тишь пронзилась стуком в дверь. Взгляд Ирины, цепляя цветы, которые снова заставили улыбнуться, устремился на дверь, на пороге которой появился Геннадий Ильич, как всегда улыбающийся, но в то же время серьёзный. – Ирина Алексеевна, я надеюсь вас не сильно отвлекаю, – протянул мужчина, закрывая за собой дверь, и его взгляд упал на цветы, которые стояли на видном месте. – Ого, цветы, – удивлённо проговорил мужчина и устремил сразу же свой взгляд на женщину. – Красивые. – Все в порядке, – уверила своего начальника Ирина и заулыбалась ярче от его слов. – Да, думаю, что от пациента, которого мы с вами недавно оперировали. Мужчина сразу заметил, какой же яркой стала улыбка женщины, когда та взглянула на цветы. Он легко понял, что ей было чертовски приятно их получить. Ее глаза сейчас горели как тогда, тридцать лет назад, когда он ей втихую, анонимно подкладывал букеты цветов, от которых она потом летала на седьмом небе от счастья, просто улыбаясь, – значит Геннадий все правильно сделал. – А вот для чего он спрашивал, возможно ли заказать в больницу доставку цветов, – первое, что пришло Кривицкому в голову, чтобы подтвердить ее версию. Не был готов к тому, что она могла предположить, что цветы подарил он. – Видимо, – протянула женщина, приковывая снова свой взгляд на цветах и прикусывая нижнюю губу от смущения. «Чёрт, даже привычка осталась такой же» – промелькнуло у него в голове, когда он, не отрывая взгляда, продолжал смотреть на нее. Ее горящие глаза, улыбка и понимание, что это все только из-за каких-то цветов, которые он заказал утром, заставляли его трепетать изнутри, что смог наполнить счастьем ее день. Это ли ни главное – знать, что человек, которого любишь, счастлив? – Геннадий Ильич, а вы зачем приходили? – прервав их затянувшееся молчание, женщина вернула свой взгляд на мужчину. – А, да, отчёт мне нужен к завтрашнему вечеру, министерство перенесло сроки. Вы успеете? – Да, конечно, все будет готово, – уверенно заявила она. В дверь снова постучали, но в этот раз Ирина не успела сказать коронное «войдите», потому что Кривицкий сразу же открыл дверь. – Геннадий Ильич, вас не было в своем кабинете, и медсестры сказали, что вы здесь, – констатировала нервная Нина. – Извините, но мы зашиваемся. Везут женщину с предполагаемым внутренним кровотечением после аварии, водитель не справился с управлением. Но все врачи на операциях. Геннадий Ильич, сможете взять? – Да, конечно, я возьму. – Вы же один не справитесь. Ассистент нужен, – обеспокоенно заявила регистратор. – Вызовите из другого... – он не успел договорить свою фразу о необходимости вызвать человека из другого отделения, как его перебила Ирина. – Я могу, – неожиданно не только для Кривицкого, но и для себя самой заявила она. – Я могу вам ассистировать. Кривицкий замолчал, – он не ожидал такого рвения сейчас от нее. Мужчина всегда старался ей подбирать операции, в которых активного ее участия не требовалось, но сейчас в сложности предлагаемого случая он был не уверен, потому что ещё не видел пациента в лицо. Геннадий взглянул на нее, на ее уверенный взгляд и решительное лицом. – Вы уверены, Ирина Алексеевна? – уточнил Кривицкий, понимая, что времени на обучение сейчас у них не будет, но и ей же когда-то нужно начинать бывать на серьезных случаях. – Да, я готова.

***

– Коллеги, я еле ее держу, где-то кровит, – раздраженно констатировал Константин, пытаясь ускорить поиск источника кровотечения коллег. – Ищем, Кость, ищем, – нервно фыркнул Кривицкий продолжая изучать поле сегодняшней его битвы с мороком смерти. Ирина тоже была напряжена. Она тоже искала, помогая, смотрела с другой стороны, желая помощь, желая спасти эту женщину во имя жизни. – Брезжейка, – резко, неожиданно констатировала Ирина, заметив источник кровотечения. – Брезжейка кровит, Геннадий Ильич. – Точно, – убедившись в верности заявление своего заместителя, констатировал Кривицкий и повернулся к медсестре, протягивая руку. – Шить. Неожиданно, как будто гром среди ясного неба, раздался противный писк приборов и у Ирины мгновенно внутри что-то оборвалось и рухнуло. – Асистолия, все от стола! – резко скомандовал Константин и начал выполнять непрямой массаж сердца. – Таня, два кубика адреналина! Все в операционной засуетились, продолжая борьбу за эту жизнь. Татьяна вколола адреналин, анестезиолога сменил Кривицкий, продолжая непрямой массаж сердца, который не помогал, а Ирина просто сделала два шага назад, чтобы не мешаться и смотрела на попытки реанимации. – Дефибриллятор. – скомандовал анестезиолог. – Геннадий Ильич, – попросил заведующего прекратить качать тело, чтобы ударить первым разрядом. – Ставь на сто, – сухо, нервно, продолжая смотреть на ровную полоску приборов, скомандовал Константин. – Разряд! Первый удар – без изменений. Повысили разряд. Новый удар – снова также. Ещё. Ещё. И ещё. Пока анестезиолог не убедился, что уже бесполезно что-то предпринимать. Они сделали, все что смогли. Ирина стояла все это время в стороне и смотрела, затаив дыхание, на эту борьбу, которая не увенчалась успехом. Она оказалась один на один, с глазу на глаз с великим хищником смерть, даже в роли ассистента. В ослепительную белизну беспредельной сосредоточенности вдруг вторглась черная тень этой вселенской издёвки, которая позволила утечь незримо трепетному, загадочному, пульсирующему, что звалось жизнью из бессильных рук врачей. Перед ее глазами лицо человека, у которого только что было дыхание, имя, собственное «я», превратилось в анонимную застывшую маску. Просто из ее рук утекла жизнь. Жизнь женщины, которая является матерью, у которой есть дочь, ее часть, которая ждёт, верит, надеется, но нет... В этом бою с мертвецким водоворотом ее коллеги и она сама оказались бессильны. – Фиксируйте время смерти, – сухо скомандовал Кривицкий и протерев рукой лоб от испарины, взглянул на Ирину. Он никогда не видел ее изумрудные глаза, наполненными слезами отчаяния и почти не моргающими. В них был страх, злость, обида и боль. Глубокая боль. Ирина держалась, не давала волю слезам, но мужчина понимал: ещё немного женщина так простоит, продолжая приковывать свое зрительное внимание недавно дышащему телу, и она сдастся. Не была Ирина ещё готова к такому исходу операций. Хотя, к этому никогда не будешь готовым, будь у тебя и сорокалетний опыт. – Пойдемте, – мужчина подошёл к ней, редко дышащей и моргающей, и, прикоснувшись плеча, направил ее в предоперационную. Она кивнула и взгляд перевела перед собой, всё ещё пытаясь прийти себя после такого жестокого случая. В предоперационной Ирина безмолвно сняла себя всю защиту и вымыла руки. Она даже не посмотрела в зеркало: не хотелось видеть себя – ту, которая была просто бессильной сейчас и не смогла вытянуть из лап смерти жизнь. – Идите в кабинет. Я дочери сам сообщу, – тихо проговорил Кривицкий, подойдя к ней ближе. Она кивнула. Согласилась, что ей не следует сейчас видеть дочь этой женщине. Согласилась с мыслью, что ей не хочется сейчас вообще никого видеть. Согласилась, что просто не сможет. Затем последовал халат, выход из операционной, людный коридор, проходящих которого не хотелось видеть, дверь и она одна в своем кабинете. Слезы безграничным потоком рванули из ее глаз из-за жизненной несправедливости. Главный вопрос «Почему» сейчас кричал в ее голове. Ей было больно, чертовски больно, также как тогда, когда она увидела безжизненное тело мамы. Тогда, когда эта черная тень жизненной издёвки забрала у нее самое родное. Тогда, когда она снова оказалась бессильной. А ведь эта женщина была тоже мамой и сейчас ее дочь узнала о том, что самого близкого человека, который подарил ей жизнь, не стало – также как когда-то и Ирина. И, наверняка, они не успели сказать друг другу много важного, возможно, и банального. Просто не успели быть рядом столько, сколько хотелось – как когда-то Ирина. В кабинет зашли без стука. Ирина, которая стояла по середине комнаты смотря в одну точку все это время, развернулась и увидела Геннадия, а он – ее глаза, из которых продолжали течь слезы, формируя черные дорожки туши на щеках. – Ирина Алексеевна... – осторожно начал мужчина, но она его перебила. – А почему так? Почему? Почему один случай способен лишить человека жизни? Почему чья-то халатность способна лишить человека матери? Почему только что наши руки были бессильны и не смогли спасти эту женщину от смерти? Почему? – отчаянные вопросы полились из ее уст, заставляя вместе с ее глазами все больше разрывать сердце Кривицкого. Он не мог ответить на эти вопросы – сам ими всегда задавался и искал эти ответы. Мужчина столько много пациентов уже прооперировал, что казалось, вся эта сентиментальность и меланхоличность должны были притупиться, но нет. У него каждый раз кровила рана на сердце, когда прямо в его руках только что дышащее и трепещущее превращалось в пустое, безжизненное тело и он ничего не мог с этим сделать. Бился до конца, но проиграл. Был просто бессильным. Он не мог сейчас смотреть на нее, в ее беспомощные глаза, наполнены болью. Его душу разрывало от ее вида. Он не понимал – не хотел понимать, почему именно она должна сейчас все это испытывать. Мужчина сделал пару шагов к ней и накрыл ее спину своими руками, а Ирина так отчаянно и со всей отдачей прижалась к его телу, что казалось, она желала зарыться в нем, чтобы не видеть этого жестокого мира. Женщина ещё больше разрыдалась в его плечо, а он лишь начал медленно поглаживать ее спину, мысленно спрашивая всевышнего, почему именно она должна снова страдать. Хотелось разделить с ней всю её боль, забрать часть себе, лишить этого горького чувства, только чтобы Ирина сияла, ее глаза горели, а ее кожа больше не знала вкуса слез. И даже здесь он был бессильным. – После окончания реанимации я смотрела на эту женщину и видела свою маму, – вдруг неожиданно она прервала кабинетную тишину своим глухим голосом. – Я тогда, когда узнала, примчалась сюда в Москву и уже увидела лишь ее тело. Все произошло без меня. Я даже ничего не смогла сделать. Она замолчала. Геннадий почувствовал как снова его халат начал впитывать новый поток ее слез, а тело всхлипывало. Ее слова били в самое сердце, нанося самые болезненные удары. – А я так много ей не сказала... – громким шепотом, отчаянно проговорила она, потому что сил и воздуха сказать обычным голосом просто не было. – Она же была самым близким мне человеком. Ей я рассказывала всегда все, но все эти годы меня не было рядом. Каждодневные звонки никак не сравняться с физической близостью. А все потому, что поехала за личным счастьем. Поехала строить личную жизнь и семью. А в итоге? Прожила все эти годы в полном обмане, изменах, но не могла ничего менять и прекращать, потому что детям же нужна была семья. Нужна была... И где сейчас дети? Они в разных уголках страны строят свою жизнь и все у них хорошо, и все у них прекрасно, – она сделала паузу, ща которое успела всхлипнуть. – Им хорошо – мне хорошо, безусловно, но... Но дети, которыми я жила все эти годы, сейчас далеко от меня и я осталась абсолютно одна. Я никому не нужна. Боже, почему все именно так? Отчаянный монолог разорвал душу Кривицкого на мелкие части. Ему было больно от того, что все это произошло именно с ней. Хотелось, просто укрыть ее, спрятать, не подпускать к ней больше никакие издёвки судьбы, чтобы больше она не чувствовала боль. Чтобы больше она не почувствовала на себе вкуса жизненной несправедливости и жестокости. Хотелось, чтобы Ирина больше не усомнилась в своей ненужности. Она нужна. Нужна ему. Необходима. И он ее не бросит. Больше не позволит своей неуверенности ее упустить. Мужчина молчал, понимая, что его слова никак не помогут и через несколько минут Кривицкий перестал слышать всхлипывания Ирины – она просто, закрыв глаза, продолжала прижиматься к его телу. Женщина нашла в нем опору и поддержку – того, что ей не хватало все эти годы. Она погрузилась в совершенно другой мир,  где не было проблем, гнетущих мыслей, несправедливого прошлого и тяжёлого настоящего. Где было спокойно, тихо и хорошо. Он продолжал прижимать ее к себе, отдавая все тепло ее холодному телу.  Его руки нежно и осторожно поглаживали ее спину. Он чувствовал, как она успокаивалась и отпускала все испытываемые эмоции. Ей это было необходимо – просто выговориться и поделиться всей своей болью с кем-то. И в его руках она была слабой, беспомощной, маленькой девочкой, но все такой же от чего-то прекрасной. Немного придя в себя, женщина отстранилась и мужчина не стал ей никак сопротивляться. Она взглянула на него опухшими от слез, но с маленькими огоньками жизни глазами, в которых уже не было столько боли. Ей стало неудобно: совершенно постороннему человеку взяла и вывалила на него все свои проблемы, показала всю свою слабость и беспомощность. – Воды? – он слабо улыбнулся, а она кивнула головой – вода сейчас ей действительно была необходима: в горле чертовски пересохло. Он отошёл к тумбе, на котором стоял графин с водой и, налив ее в один стакан, вернулся к Ирине и отдал ей в руки. Она молча выпила воду и, тяжело вздохнув, решила заговорить. – Мне не стоило так себя вести... – Все в порядке, – он поспешил ее успокоить. – Вам это было необходимо. Легче стало? – Да, – кивнула Ирина и решила озвучить мысль пришедшую в голову. – Мне, наверное, нужно уволиться. Он отрицательно закачал головой. Мужчина не допустит ее увольнения. – Нет, – констатировал мужчина и, забирая из ее рук стакан и убирая его на тумбу, направился к выходу. Он понимал, что сейчас ей нужно побыть одной, а все, что мог сделать для нее, Кривицкий сделал. – Вы мне нужны, – именно с такой важной для нее мыслью он покинул ее кабинет, оставляя ее окончательно приходить в чувства.