Дорога к себе настоящей

«Ты дура, Егорова» Все утро в голове повторялись эхом свои же громкие вчерашние слова. Было невыносимо – также как и выдерживать ее пытку тогда. Она терзала его, как огонь терзает листья, оставляя от них лишь пепел; питалась энергией, как пламя, разгорающееся от каждого дуновения ветра, и добивалась, чтобы сорвался. И он не выдержал. Слабак? «Как я посмел так ее назвать!?» – не унимался задавать один и тот же вопрос себе Кривицкий. Хотя в его словах не было доли лжи, он это понимал. Парадоксально – назвать любимую женщину дурой, зная, что на самом деле она не заслуживает такого громкого обвинения, но в тот момент по-другому просто было нельзя. «Дура» А кто она? Зачем вчера требовала от него удара? Зачем устроила эту сцену с деньгами? Хотела доказать свою независимость посредством унижения его мужского достоинства? Унизительной была не оплата им ее ванной, а то, что она вчера устроила. Он злился. На нее, на себя. Она не должна была так говорить, практически выдирая из него это злощавое слово, – втянула его в свое самобичевание, – а он не должен был поддаться ее воли – желанию найти подтверждение своим мыслям в ком-то. А как не поддаться, когда она своей сладостной горечью, своей мягкой сталью, в утонченной обороне крутила им, как хотела, ведь завладела им ещё давно? «Егорова» Так легко вчера слетела с его уст эта до боли любимая фамилия, но как же неправильно она сочеталась с ее новой, обозванной им ролью. Давно он не говорил эту форму так уверенно вслух, но в этом была своя сладость, которая ощутилась лишь потом, когда его машина измеряла проспекты Москвы по дороге домой. Что делать после вчерашнего, мужчина не знал. Если ещё прошлым вечером уверенность в своих мыслях присутствовала, то сейчас, утром, после, на удивление, крепкого сна – нет. Как будто, остановив вчера ее, он остановил себя, заставляя ещё раз задуматься о необходимости данной затеи. «Но... Я же ее люблю» – промелькнуло в голове, перемешивая уже долгое время ложкой чай. Любит, но она, Ирина? С каждой новой попыткой он только больше получал пощёчин, которые приходились больнее телесных. Зачем терзать себя, а главное – ее своими жалкими попытками поговорить и что-то доказать, если она до такой степени желает избавиться от него? «Боже, что я несу!?» – одернул себя мужчина от своих же глупых мыслей и, со звоном отложив ложку на столешницу, отпил чай. Действительно, о чем он думал? Своими мыслями Кривицкий сейчас соответствовал молодому себе, когда своей неуверенностью сделал несчастной и себя, и ее. Тогда они не поговорили нормально ни разу, даже не попытались, но теперь это повториться не может. Они должны расставить наконец все точки над "и" и тогда уже что-то решать. Просто разговор. Один.

***

– Доброе утро, Ирина Алексеевна! Улыбка, не угасающий оптимизм и добрые глаза, хоть и с нотками осторожности, сделали это утро немного светлее. Хоть на улице и стояла жара после вчерашнего проливного дождя, на душе Ирины было холодно, даже морозно. Утро прошло в попытках исправить безобразие – отекшее, с темными кругами лицо – и многократном проклинании вчерашней ночи. Она винила всех: в первую очередь, конечно – себя, а уже потом вспомнила и Кривицкого, и подругу, даже бывшего мужа. Только если бы от этих громких обвинений становилось легче! Каждый раз только пыталась свернуть с темы, чтобы просто не утонуть в этой пучине и приехать на работу вовремя. Жизнь же всё-таки не заканчивается и через полторы недели всё равно эта канитель окончательно прервётся. – Доброе утро, Нина, – она невольно улыбнулась, немного зарядившись как будто светом от регистратора. – У вас прекрасное настроение? – А почему оно не должно быть таким? Лето, солнце, тепло – красота! Любимая работа, любимый коллектив, любимые пострадавшие, количество которых хотелось бы, конечно, уменьшить. Да и вообще: зачем грустить или злиться, когда есть столько поводов для радости? – она сделала паузу в ожидании ответа от руководителя, но Ирина лишь изогнула бровь а замешательстве и пожала плечами. – У меня дочь сегодня первое слово – «мама»! – У вас есть дочь? – в этом не было ничего странного, но Ирина почему-то удивилась. – И дочь, и сын, – гордо заявила Дубровская. – Дети – это прекрасно! Тем более маленькие, энерджайзеры настоящие ... – У вас тоже есть дети? – больше поддержать разговор, чтобы наладить взаимоотношения, нежели она и вправду удивилась, ведь предполагала это, Нина вернула вопрос руководителю. – Да, и тоже двое, – с ноткой грусти в голосе проговорила Ирина. – Только уже очень взрослые и все разлетелись кто куда: дочь – в Штатах, сын – в Польше. – Скучаете? Я не вижу своих сутки и уже готова выть... – Конечно, скучаю. Как не скучать? – протянула Ирина и спохватилась, что ещё чуть-чуть и невольная слеза пробежит по ее щеке, – пора вливаться в рабочее русло. – Ладно, надо работать. – Да, конечно, – она подала ручку и, пока Ирина расписывалась, Дубровская достала ключ от кабинета. – Не грустите – солнце же не просто так светит! Ирина легко рассмеялась от этой милой и воодушевляющей фразы. – Не буду, – она взяла ключ и, уже начиная отходить, добавила: – Поздравляю с первым словом дочки и хорошей смены! – Спасибо! И вам! От такого простого разговора на душе стало намного теплее – казалось, именно сейчас началось ее утро, каким должно оно быть. Она уже здесь работала месяц, но толком ни с кем не общалась, а вокруг, действительно, находились хорошие люди, заряжающие позитивом, что очень отличалось от прошлого места ее работы. Ирина зашла в кабинет, по дороге поймав парочку добрых улыбок коллег, переодела туфли и, сев за рабочий стол, откинулась на спинке стула, невольно улыбнувшись. Она привыкла к этому месту – казалось: за месяц это невозможно, но все было именно так. Ирина привыкла к этому режиму, людям, своему кабинету и сейчас, начиная себя готовить к очередной смене жизни, поймала себя на мысли, что ей будет грустно прощаться с этим местом. Она только начала уверенней чувствовать себя в операционных, только почувствовала себя той амбициозной Ирой, стремящейся спасать жизни людей, и вдруг это всё скоро снова исчезнет. Хотела ли она этого? С этой точки зрения – нет. Но сама приняла такое решение, ведь работать под руководством Кривицкого она не сможет. Снова решила лишать себя света, ради прихоти своей израненной души? Из-за своей слабости и страха?

***

– Доброе утро, Ниночка, – приехав на работу позже чем обычно из-за поездки в министерство, Кривицкий сразу поздоровался с регистратором, проверяя журнал. – Доброе утро, Геннадий Ильич. Я так понимаю: поездка в министерство прошла успешно? – Да, ничего плохого от них не ожидается и это радует, – он пробежался взглядом в поисках лишь одной фамилии и, обнаружив ее, с облегчением выдохнул. – У нас всё в порядке в отделении? – Всё в штатном режиме: врачи на местах, пациенты поступают и им оказывается своевременная помощь. – Ну и замечательно, – взяв ключ из шкафчика, мужчина вновь улыбнулся. – Я, если что, сегодня оперирую. – Хорошо. Сейчас как раз везут одного, сказали, что через десять минут будут. Может, возьмёте? – Да, возьму, – проговорил мужчина, в голове перебирая коллег, которых можно было бы взять в ассистенты. – И давайте мне в ассистенты Брагина, если он свободен. – Да, он как раз только освободился. Утвердительно кивнув в ответ, мужчина направился в своей кабинет, чтобы облачиться в рабочий халат.

***

– О, Геннадий Ильич, вам вчерашнего сумасшедшего дня было мало – решили и сегодня с самого утра в операционную? – на веселе, как обычно, Брагин поприветствовал своего руководителя, принимающего пострадавшего в настоящих доспехах и со стрелой в брюшине. – Ух ты, прямо из средневековья к нам пожаловали! – И вам, Олег, доброе утро, – на корректное, но доброе замечание Кривицкого, Олег глупо расплылся в улыбке, пристраиваясь с другой стороны каталки и начиная осматривать пострадавшего. – Не то слово! Воплотили рыцарский бой за девушку, но противник оказался слишком метким, что наш прямо с коня полетел на землю со стрелой в животе. – Доктор, а я буду жить? – слабо, больше испуганно, проговорил пациент, приходя в сознание. – А то! Нам такие рыцари в наше время необходимы! Это ж какая романтика – добиваться девушку, вспомнив эпоху рыцарей... – Только если это всё не доходит до смертельной дуэли... – Как-то пессимистично, Геннадий Ильич... – Реалистично, – заверил заведующий. – Ладно, едем на рентген, а потом на МРТ. Нужно исключить голову и, в лучшем исходе, позвоночник.

***

– Ну, повезло нашему рыцарю: с головой всё в норме, только слабое сотрясение, стрела до позвоночника не дошла, – оптимистично зарезюмировал Брагин, осматривая с Кривицким ретген-снимок. – Да уж, повезло, – на выдохе проговорил Геннадий. – Вот и что им спокойно не живётся? Придумают какого-то бреда, так ещё и под нож приходится ложиться... А если бы не обошлось? – Зато сколько романтики. Рыцарь на коне сражается за свою возлюбленную! Готов потерять жизнь, только бы доказать свои чувства... Да и молодые ещё. Вы бы не стали сражаться в молодости? – Я?.. – мужчина замялся. – Стал бы, но выбрал бы другой путь, более безопасный, хотя иногда и обычные разговоры доставляют боли больше, чем можно получить на дуэли, – на выдохе протянул поникшим голосом Кривицкий. – Особенно тяжело, когда с тобой, в принципе, не хотят говорить. Кривицкий одернул себя за то, что сказал лишнего, а Брагин смутился, понимая, что он имел ввиду, вернее – кого. Олег, конечно, не показал виду, но в его голове резко родилась, как показалась ему, гениальная идея, которую сразу захотелось провернуть. – Женщины – сложные натуры, которых нужно добиваться, – попытался по-философски сказать Олег. – Ну ладно, операция несложная, поэтому вы не против, если я вам вместо себя ординатора пришлю? – Отлынить от работы решили? – Вы что? Я? Всё ради будущего поколения: им же нужно тоже учиться! – Хорошо, присылайте вместо себя свободного ординатора, – Кривицкий невольно улыбнулся. – Вторая операционная.

***

– Да-да, – краткое разрешение кинула Ирина на внезапный и резвый стук в дверь. – Ирина Алексеевна! – весело, со своей лучезарной улыбкой Брагин быстро зашёл в кабинет, устраиваясь сразу на стуле. – Прекрасно выглядите! – Благодарю, – она искренне улыбнулась, а внутри смутилась от этого излишне энергетически-заряженного человека, хотя должна была к этой манере уже привыкнуть. – Смею предположить, что вы пожаловали не просто так и вам от меня что-то нужно... – Ирина Алексеевна, я что, уже не могу навестить своего любимого начальника и выразить свое восхищение? – Можете, конечно, но это кажется подозрительным, – она прищурила глаза, хитро улыбаясь, и откинулась на спинке стула, складывая руки на груди. – Ирина Алексеевна, а вам не надоело сидеть и заполнять эти бумажки? – А говорите, что пришли не по делу... – усмехнулась Ирина. – А что, есть какие-то альтернативные предложения? – Операция. Интересный, а главное – романтичный случай! – О, только романтики мне в моей жизни не хватает, – иронично протянула женщина. – И всё-таки – рыцарь со стрелой в животе. Неудачно сразился за возлюбленную. – Действительно, случай интересный и романтичный. Хотите меня в ассистенты позвать? – Хочу. Вас вчера очень не хватало на смене, поэтому хочется компенсировать упущенные возможности с вами поработать, – мужчина лучезарно снова улыбнулся, своим позитивным напором покоряя Ирину. – Хорошо, – Павлова продолжала искренне смеяться от льстящих слов Брагина. – Я приму ваше предложение. – Отлично, – хлопнув себя по коленям, Олег резво встал и направился к выходу. – Тогда через десять минут во второй операционной. – Как скажете. Олег кивнул и вышел из кабинета заместителя заведующего отделения. Всё шло по его недавно возникшему плану, главное – чтобы закончилось всё также хорошо, как и началось. – Нинок, рыба моя, – протянул Брагин, запрыгивая на пост, не обращая внимание на осуждающий взгляд Дубровской. – Вот скажи мне, как ты думаешь: общее дело объединяет? – Так, Олег, слезь с поста, все мне бумаги свез, – легко ударив друга в плечо, проговорила женщина. – А по поводу твоего вопроса: говорят, что объединяет. А тебя чего это вдруг резко заинтересовало? – Да вот решил проверить это на деле. – Всмысле? Олег наигранно сжал губы и покрутил около них сомкнутыми пальцами в знак своего молчания – издевался специально. – Эй, – она ткнула снова его в плечо. – Колись давай. Пришел тут, заинтриговал, а теперь делится не хочешь... – Ну ладно, так уж быть, – наигранно проговорил Брагин, как бы делая одолжение, и спрыгнул с поста, облокачиваясь локтями на него, чтобы быть ближе к подруге. – Кстати, а ты чего не в операционной? Вы же с Кривицким этого рыцаря взяли? – В этом и дело, слушай, – он улыбнулся и снизил громкость своего голоса до шёпота. – Я отправил вместо себя типо ординатора. – Всмысле: «типо ординатора»? – Ну не ординатора, – Брагин тяжело выдохнул. – Не догоняешь? Вспомни: с чем я к тебе сейчас пришел. – Олег, мне твои загадки уже надоели, – вспыхнула Нина. – Ты пришел и сказал, что решил проверить: объединяет ли общее дело. Сейчас говоришь, что вместо себя к Кривицкому отправил не ординатора, а, видимо, другого врача. Или подожди... – Ну наконец-то, мать, ты начала соображать! – Ты Павлову к нему отправил? – Бинго, Нинок! – прокричал Брагин и хлопнул в ладоши. – Ты с ума сошел? – вспыхнула снова Дубровская. – То есть мне сказал, что лезть в их отношения не нужно, а сам решил такое провернуть. Они же потом оба догадаются, что ты был инициатором, и сгрызут... – А может это будет уже поздно и они мне благодарны будут, – протянул Олег. – Кривицкий сам случайно проговорился, что она с ним не хочет разговаривать. Вот, операционная – лучшее место для разговора! Ей некуда будет убежать, а то я знаю вас, женщин, только и любите бегать от мужчин... – Ой, сумасшедший, – на выдохе протянула Нина. – Откуда ж у тебя столько альтруизма?... – Моя натура такая: помогать всем и делать их жизнь веселее! – Только бы потом тебе за твою натуру и подобные затеи не прилетело...

***

Ирина практически влетела в операционный блок, сразу подставляя руки для того, чтобы медсестра одела ей перчатки, и уже успела словить недовольный взгляд анастезиолога. – У меня пациент уже третий сон видит, – Ханина в своей язвительной манере указала на небольшую задержку ассистента. – Анна Викторовна, пациент стабилен, поэтому не нужно смущать орд... – мужчина осёкся, оторвав глаза от раны, с которой придется работать, и подняв их на «ординатора». Перед ним стояла она, которая только после мужских слов обратила внимание, что вместо Брагина операцией руководит Кривицкий. «Чёрт бы тебя побрал, Брагин...» – одна и та же мысль первой в голове возникла у обоих, пока они замерев смотрели на лица друг друга, скрытые масками. Он увидел ее глаза – эту пару зелёных зеркал и внутри него резко всё остановилось: мужчина замер, чуть ли не дыша, не ожидая видеть сейчас именно ее. Если обычно Кривицкий себя всегда настраивал на их встречу, то сейчас это было внезапно, как молния, которая озарила туманные тучи операционной. Да и она сама не была готова увидеть его: женские зрачки расширились мгновенно, останавливаясь на паре карих и отказываясь хоть немного противостоять этому неожиданному явлению. Они выглядели крайне нелепо в операционной, что анестезиолог с медсестрой устали переглядываться между собой в непонимании странной реакции начальства. А для Кривицкого с Павловой как будто перестало существовать всё вокруг: и ненужные коллеги, и пациент, и сама операционная. К счастью, маски друг друга спасли от глупого выражения лица с распахнутым ртом, и они отделались только резко сосредоточенными, слишком глубокими, с расширенными зрачками глазами. Взгляды говорили о себе сами, что даже неосведомлённым коллегам стало понятно, что между начальством кипела какая-то химия. – Я прошу прощения, конечно, но мы начинать будем? – Ханина, решила прервать эту зрительную связь, что каждый резко отвёл взгляд с фигуры друг друга в сторону, пытаясь вернуться в сосредоточенное состояние. – Да, да, начинаем, – быстро проговорил Кривицкий, пытаясь скрыть свою внезапно возникшую хрипоту. – Вы готовы, – он снова поднял глаза на Павлову, наблюдая как она потерянно пытается изучить рану, над которой придется работать, и по-особенному добавил: – Ирина Алексеевна? Его манера, с которой он произнес ее имя, заставила внутри женщину вздрогнуть, как от электрического тока, и проклясть Брагина за такой трюк, который он с нею провернул, но, найдя в себе силы и сосредоточившись на пациенте, – всё-таки именно это сейчас являлось главным, – Ирина набрала воздуха и подняла глаза на Кривицкого. – Конечно, – уверенно проговорила она, смотря на него уже другим, более стальным, взглядом. – Я готова начинать.

***

Операция прошла успешно и без лишних столкновений. Около трёх часов они работали над довольно-таки глубокой раной, пересекаясь изредка взглядами, которые не затягивались больше нескольких секунд. Точные, как будто выверенные движения каждого позволили без лишних кровотечений извлечь стрелу и зашить повреждённые ткани. Женские мысли были отданы только пациенту, а Кривицкий успевал себя изредка одергивать от любования Ириной в процессе работы – картина была всё-таки не для слабых. – Ир... – он снова осёкся, желая назвать ее кратко и нежно, но не подумав о ещё не успевших выйти коллегах. – Ирина Алексеевна. Он решил завести разговор, когда они оба оказались в предоперационном блоке, снимая с себя уже ненужную защиту. Она сначала безразлично прошла к раковине, пытаясь придумать в голове дальнейший план своего поведения с ним, и только, когда медсестра с анестезиологом покинули предоперационную, смогла отчасти выдохнуть. – Ир... – он повторил вновь, уже не боясь ощутить на себе любопытный взгляд коллег. – Что? – она взглянула в зеркало, в котором заметила, что Кривицкий стоял на расстоянии одного шага позади нее и через отражение смотрел прямо в душу. Они снова остановились, потеряв контроль над собой. Мойка рук уже отошла на второй план, что Ирина даже перестала ощущать на коже теплую воду, а Кривицкий совершенно забыл, с чего он хотел начать. Что же они творили друг с другом... Первой очнулась Ирина от этого помутнения, опустив снова глаза на руки и, обнаружив отсутствие мыла, женщина отошла в сторону, выключив кран с водой. Она пропустила Кривицкого вместо себя, чтобы наконец перестать на себе ощущать его излишне приятное, как бы она не отрицала, тепло. – Ты молодец, – вспомнив, с чего хотел начать, Кривицкий мыл руки. – Это было очень хорошо. Профессионально, правда. Его искренние слова, которым она верила, хотя в последние дни настраивала себя на обратном, заставили ее снова замереть, прекратив вытирать руки салфеткой. Было приятно до безумия, что ее лицо скривилось хоть и не в светлой, а больше гордой, но улыбке, которую снова не было видно из-за маски. – Какая лесть... – Я говорю правду, искренне, – он развернулся к ней весь и снова встретился с этой парой изумрудных оконц, ведущих во внутренний женский мир, найдя в себе силы столкнуться с ней для волнующего вопроса: – Ир, ты же мечтала об операционных, горела ими и сейчас, когда только начала уверенно чувствовать в них, решила снова себя всего этого лишить. Зачем?... – Не нужно всего этого, – она пресекла его попытку продолжить это внушение тех мыслей, о которых она не хотела думать, и одним лёгким движением руки сняла с лица маску. – Спасибо за успешную операцию. Приложив усилия, чтобы выдавить из себя последние слова и оторваться от кофейного, взлюбленного омута, Ирина направилась к выходу. Геннадий смог лишь нежно дотронуться до женской талии и его рука, пока она уходила, скользнула кончиками пальцев по позвоночнику, – сказать что-то ещё, чтобы остановить ее, не хватило сил. Она была так близко, но так далеко – в омуте страха, неуверенности и стучащейся в стену любви. Дальше дорога до кабинета была не запомнена: Ирина расписалась в журнале на посту медсестры за проведенную операционнию, не обратила внимание на слоняющихся коллег и, зайдя в кабинет, рухнула прямо на кресло. Она была словно в тумане, сквозь который пробиралась в поисках ясности. Ясности произошедшего. Она так спокойно, без грубости и какой-то борьбы приняла его попытку проявить внимание, уверенно чувствовала себя на операции и почти не злилась там, в операционной, на Брагина – все это не было похоже на Иру, которая руководила ей последние дни. Да, конечно, Павлова думала о пациенте и, как ответственный врач, не позволяла личному мешать рабочему, но а после? После ощущала на себе его дыхание, снова засмотрелась в его глаза и не дернулась при его прикосновений. Что с ней произошло? Было приятно. Чертовски и до боли внутри от осознания было приятно всё это, как бы она ни хотела себя убедить в обратном! Она тряхнула головой в надежде, что это поможет откинуть кричащие и раздражающие мысли, и решила продолжить заполнять документы. Нужно отвлечься.

***

Павловой пришлось снова покинуть кабинет буквально через полчаса по не самой приятной для нее причине: было необходимо отдать Кривицкому документы на подпись. Не то что бы она боялась к нему идти, просто после сегодняшней операции сомневалась в своей, казалось, уверенной и продуманной до мелочей реакции на любое его действие. Ирина поняла, что худшим решением будет затягивать свое пребывание в его обители, также как и длительное ожидание неизбежного, поэтому, как только она подошла к двери, быстро постучав и не дождавшись ответа, женщина вошла в кабинет. – Геннадий Ильич, как вы и просили, докумен... – быстро успела она проговорить, обрывая и не проговаривая окончание фразы из-за открывшейся картины, увидев которую, внутри что-то сильно кольнуло. На диване сидел Кривицкий и нежно за плечо обнимал женщину примерно с немного заплаканными глазами. Это было неожиданно – увидеть его с кем-то другим, что Ирине захотелось сразу испариться. – Извините, я, наверное, позже зайду... – Нет, постой, Ир, – он обеспокоенно пресек ее попытку покинуть кабинет, что та лишь снова вернула свой взгляд на них, состроив на лице внимание. – Это Татьяна, мама нашего пациента со стрелой, ну и по совместительству моя бывшая одноклассница. Представляешь, больше тридцати лет не виделись! – он был немного встревожен и, видимо, от нервов продолжал держать руку за спиной своей бывшей одноклассницы. Как бы Павлова не пыталась выразить на своем лице гримасу невозмутимости и подобия дружелюбия, ее глаза кричали о всей язвительности, которая хотела вырваться наружу и посильнее уколоть в ответ: – Мне совершенно неинтересно, кем приходится вам мама нашего пациента, – с горьким послевкусием проговорила она, уводя взгляд куда угодно, только бы не смотреть на него и не показывать свое внезапное раздражение. – Ир... – Спасибо вам за сына! Правда, вы спасли ему жизнь. Сама не могу понять, как ему такая дурость пришла в голову... – начала жалостливо благодарить и причитать женщина. – Не за что, пусть в следующий раз будет осторожнее и выбирает более безопасные методы добивания девушки, – быстро поговорила Ирина, желая поскорее уже покинуть эту компанию. Пока Павлова перекидывались любезными фразочками с мамой пациента, Кривицкий глупо улыбался, самостоятельно себе объяснив женское поведение, но Ирина, когда заметила эту дурацкую ухмылку, лишь возмущенно ахнула, догадавшись о глупости и полном отрицании его предположения – поговорили они без слов. – Я оставлю документы и поспешу вас покинуть, – она за пару шагов преодолела расстояние между столом,  положила на него документы и сразу направилась на выход, где, взявшись за ручку, добавила: – Извините, много работы. – Ир, постой... Ирина любезно – получилось язвительно, – выдавила из себя улыбку и, абсолютно игнорируя слова Кривицкого, вышла из кабинета, хлопнув дверью, что Кривицкий немного вздрогнул. – Я, видимо, не вовремя у тебя тут слезы лить решила... – Тань, не бери в голову. – Почему не остановил ее? – Да чёрт его знает... – Между вами же что-то есть, потому что к тебе она точно не равнодушна, да и ты к ней – это видно, – теперь положила руку на его спину женщина, пытаясь поддержать. – Она тебя ко мне приревновала. – Тань, правда, давай не будем об этом, – не хотел продолжать эту тему, которая не давала ему покоя, хотя последние слова бывшей одноклассницы его взбодрили. «Ревнует? Это хорошо... – промелькнуло у него в голове и он улыбнулся. – Значит, что не всё ещё потеряно» – Ген, знай просто, что мы, женщины, столько всего можем говорить и показывать своим видом, но зачастую это все не совпадает с тем, что мы чувствуем внутри. Вот такая наша своеобразная логика, которую ты должен полюбить, если тебе она не безразлична. *** Ирина снова не поняла, как оказалась в своем кабинете и почему нервно кусала  губу, отбивая пальцами по столу какой-то ритм. Внутри всё кипело от раздражения, а во рту горчило послевкусие той доли язвительности, которую снова выплюнула на него, а перед глазами не пропадал образ Кривицкого, нежно обнимающего за плечи другую женщину. Она не хотела осозновать, почему отреагировала так на эту обычную ситуацию. Ревновала? Глупо и чертовски сильно, практически на пустом месте. Она понимала, что ревность – настоящая глупость, которую испытывают лишь неуверенные в себе женщины. Ирина почти не ревновала своего бывшего мужа – только в молодости и то не показывала почти этого, – и вообще думала, что ей не присуще данное чувство, но снова все складывалось по-другому. С Кривицким всё было по-другому. Она с ним как будто узнавала себя, но он же ее и губил – не могла Ирина быть с ним, ведь это противоречило всему. Женщина уже просто устала от всей этой истории: надоело испытывать все эти чувства, обвинять себя, злиться и разочаровываться, что просто хочется забыть все это, как страшный сон, и не вспоминать. «Кривицкий, ну что же ты со мной делаешь? Почему ты просто не можешь оставить меня в покое?»

***

Вечером, после смены, Ирина снова приехала в отель. Сил не было: как будто весь день провела в операционных, хотя назвать сегодня загруженным было трудно – всё было как всегда. Хотелось спокойствия и тишины, которая заведомо должна была стать новой возможностью утонуть в омуте нескончаемых вопросов. Надоело. Устала. Но сделать ничего с этим не могла. Отворив дверь в свой номер, Ирина сразу вошла, сбрасывая ненужные туфли. Перед глазами была уже привычная комната, прошлый вечер которой наполнился болью. Вспомнив о мужской фразе, яркой картинкой в ее сознании представилась сцена, которую она застала сегодня в кабинете руководителя. До сих пор жгло внутри и горчил привкус этой неприятной, – может, обиды? – язвительности. Это ощущение ревности, – нужно называть вещи своими именами, – раздражало, потому что она всеми силами пыталась себя убедить в том, что Кривицкого больше в ее жизни не существует, но все складывалось так, что он не может отпустить ее. Или она не может? Как же ей сейчас хотелось просто ничего не чувствовать, не разрываться между ответами на простые вопросы, перестать быть зависимой от Кривицкого. Ирина прошла вглубь комнаты с желанием включить кондиционер и охладить себя вместе с головой, потому что летнее солнце держало весь день температуру под тридцать градусов. Она лёгким движением поставила сумку на стол, невольно замечая странный сложенный пополам лист старой, пожелтевшей бумаги. «Не поняла, – Ирина смутилась. – Откуда это?» Она взяла в руки этот, казалось, хрупкий лист, не предполагая совершенно того, что там может быть. Не заметила вчера Ирина, что, уходя, Кривицкий всё-таки оставил то, что должно было оказаться в ее руках ещё двадцать пят лет назад, – то самое письмо:

Егорова... Ирка... Ириша...

Как же много раз я хотел назвать тебя нежно, ласково и по имени...

Если ты читаешь эти строки, значит, я всё-таки решился признаться тебе в том, что происходило со мной все эти годы.

Прошло пять лет. Пять лет, полных смеха и слёз, радости и недопониманий. Я помню каждый момент, когда ты была рядом — твой смех, который наполнял воздух светом, твои глаза, в которых отражалось всё самое прекрасное. Но вместо того чтобы признаться в своих чувствах, я выбирал другой путь – я знал, что ты для меня значишь на самом деле , но страх осуждения заставлял меня прятать это под маской злости и упрёков. Дурак я, Ир, самый настоящий трус и балбес.

Я не хотел показывать тебе свою уязвимость – для меня почему-то было важно сохранить свою чёртову гордость. Я думал, что если буду дерзким и холодным, то смогу защитить себя от боли отказа. Но вместо этого я только ранил тебя и себя. Каждый раз, когда я задевал тебя словами или игнорировал твои попытки наладить наши взаимоотношения, я убивал частичку себя и ранил тебя – я знал это и каждый раз страдал, но ничего сделать с собой не мог.

Сейчас я уже лечу в Израиль или прилетел, если всё-таки это письмо оказалось тобой прочитанным. Мысль того, что больше я тебя не увижу, разрывает меня, но все складывается так, что по-другому нельзя. Я не могу исчезнуть из твоей жизни с этой ношей на сердце — с теми словами, которые так долго оставались невысказанными. Я люблю тебя. Любил все эти годы. И даже сейчас, когда расстояние станет между нами преградой, это чувство не исчезнет – почему-то я в этом уверен.

Ты очень красивая. Твои зелёные глаза озаряли каждый день, звонкий голос был самой сладостной песней, а твоя фигура – невероятное творение природы. Ты роскошь и красота, которая достойна только самого светлого и прекрасного в жизни.

Ты заслуживаешь любви и счастья — той любви, которую я не смог бы тебе дать. Я надеюсь, что однажды ты встретишь человека, который будет ценить тебя так же сильно, как ты этого заслуживаешь, и считать тебя самым прекрасным в его жизни. Человека, который не будет бояться открыться и показать свои чувства и примет тебя такой, какая ты есть. Ты заслуживаешь только любви, только уважения и только счастья.

Я хочу попросить прощения за все те моменты, когда я был несправедлив к тебе. За каждую слезу, которую ты пролила из-за моих слов. За то время, которое мы могли бы провести вместе, если бы я только нашёл в себе смелость быть честным. За то, что врал тебе в глаза, говоря злые слова, которых ты не заслуживала. Прости, что не смог показать тебе любви.

Кстати, помнишь те цветы, которые появлялись у тебя иногда на парте? Это был я. Глупо об этом сознаваться сейчас, но ты не представляешь, как мне хотелось тебя порадовать. Потом, конечно, если мы встречались и переговаривались, все пропадало, ведь я зачем-то начинал лить свою злость. Парадоксально – я дарил цветы, желая сделать тебя счастливой, а потом издевался – моя глупая логика. Я самый настоящий дурак.

Честно, я понимаю, что твоего прощения я не заслуживаю, но не извиниться не могу – ты должна наконец все узнать и забыть меня, как страшный сон. Я улетаю и исчезаю из твоей жизни навсегда в надежде, что ты меня не будешь никогда вспоминать в силу счастья с тем человеком, который тебя по-настоящему достоин.

Пожалуйста, прости меня за всё: за все слова и поступки, которые причинили тебе боль. Ты навсегда останешься в моем сердце, как самая красивая и прекрасная. Будь счастлива.

С любовью, Генка Кривицкий

Точка. Слеза слишком громко упала в угол пожелтевшего от давности лет листа, на дату – двадцать шесть лет назад. Сердце Ирины разрывалось – не от боли или обиды, нет, просто разрывалось на мелкие кусочки от осознания всего. Она никогда не чувствовала такого непонимания всего того, что с ней происходило практически всю её жизнь. Была обманута людьми? Судьбой? Или собой? Было невыносимо. Из глаз текли слезы, не прекращаясь, а рот был открыт, как будто в желании прокричать, но сил хватало лишь замереть в этом положении не дыша. Хотелось задохнуться, чтобы вся эта история закончилась – раз и навсегда, окончательно. Она устала всё это испытывать. Устала теряться в вопросах своего сознания и пытаться огородить себя от всего плохого, ошибаться и чувствовать боль, просто чувствовать и надеяться на лучшее. Просто устала от всего. Это письмо стало для Ирины решающей точкой вопроса неопределенности чувств Кривицкого, но лишь очередной запятой – своих. Признаться, что тоже любила? Высказать, наконец, то, что должен был он услышать тогда? Просто уехать из Москвы куда угодно, только бы больше не вспоминать эту боль и начать новую жизнь. Вот сейчас нужно было сделать решающий выбор – наконец сделать этот шаг либо в пропасть, либо на уверенную землю. Бороться и отстаивать свою гордость не хотелось – уже просто не было сил на это. И других вариантов она не видела. Надо просто решить, как ей покинуть этот город, пропитанный ненужными и болезненными воспоминаниями, отравляющих ее жизнь, и перевернуть этот лист на чистый. Отложив, немного от слез промокший снизу листок, Ирина отошла к зеркалу – новая тушь, водостойкая, порадовала отсутствием черных дорожек. Она посмотрела на себя, такую измотанную и уставшую, и снова убедилась, что уже пора закончить эту историю. – Какая же это глупость, – внезапно для самой себя выпалила Ирина и усмехнулась. – Шесть лет быть влюбленной в человека, который тебя презирал, но на самом деле боялся отказа и любил... «Сон? – она ущипнула себя, но только лишь немного поморщилась. – Не сон, просто моя жизнь – одна сплошная глупость» Захотелось вдохнуть свежего воздуха и ощутить на себе приятную прохладу, да и прогуляться не мешало – спокойно обдумать снова всё в обстановке, не навевающей горькие воспоминания. Немного вытерев руками лицо и убедившись, что выглядит она не так плохо – ей уже было все равно на покрасневшие глаза и лицо, – Ирина, взяв сумку, вышла из номера и медленно, уныло закрыла дверь. Развернувшись в сторону лифта, женщина успела лишь сделать шаг, потому что внезапно раздавшийся сзади мужской голос ее остановил: – Ира...