Дорога к себе настоящей

***

Луна, словно серебряный фонарь, одиночно горела на небе, пока вокруг неё были рассыпаны мелкие звёзды, складывающиеся в созвездия. Тропинки парка озарялись жёлтым светом далеко стоящих друг от друга фонарей, а запах шиповника, который только недавно начал цвести, наполнял воздух своими сладкими нотками и успокаивал. Тишина. В парке, на удивление, было мало людей, да и те, которые были, заняты своим делом: кто-то разговаривал по душам, кто-то обдумывал жизнь, кто-то спешил домой. Ирина медленно шла по брусчатке, скрестив руки на груди и обдумывая сложившееся в жизни. Умиротворение парка позволило ей успокоиться и избавиться хоть немного от эмоций. Даже не мешал рядом также медленно идущий мужчина. – Почему ты плакала? – неожиданно прервал их долгое молчание Кривицкий. – Ира... – раздался до боли знакомый голос, что женщина обернулась. Ирина смотрела на него, как на приведение. Он был таким спокойным, размеренным – как всегда, а она... Она не понимала ничего. Не понимала, почему сейчас не могла вдохнуть воздух. Не понимала, почему в глазах стояли громадные слезы, которые с каждой новой секундой всё больше стремились перейти за границы век. Не понимала, почему так на него реагировала. А он как будто понял ее без слов. Может, конечно, не то, что происходило с ней внутри, но то, что ей было необходимо, – он медленно подошёл к ней и прижал к своей груди, ощущая, как она прижалась к телу со всей отдачей. Безмолвно – слов не было никаких, да и сил для них у нее тоже. Он не знал, что говорить, потому что не был уже ни в чем уверен, – просто прижимал ее к своей груди, как побитого котенка, и отдавал всё тепло. До него лишь доносились женские редкие тихие всхлипы, а его пиджак становился немного мокрым от слез. Ирина позабыла обо всем. Она тихо рыдыла на груди человека, который являлся причиной ее такого состояния. Или виновата в нем была сама? Она не думала сейчас ни о чем – устала настолько это всё самостоятельно проживать и делать из себя сильную, что просто так сдалась под его взглядом. Рухнула в его объятия и почувствовала тепло, которое уже успело стать чуждым для ее души. Через некоторое время, когда всхлипы перестали доноситься до Геннадия, он почувствовал, что хватка Ирина стала ослабевать. Успокоилась, наконец. Она отстранилась от него и взглянула в мужские глаза своими, наполненными болью и усталостью. Он не стал затягивать этот момент, потому что смотреть на нее такую было невыносимо – больно, неправильно, невозможно. – Свежим воздухом подышем? – кратко и спокойно спросил Кривицкий. Она кивнула. Без лишних слов и мыслей они вышли из отеля и направились в ближайший парк. Ни разу никто не заговорил и не попытался как-то прикоснуться друг к другу – для Ирины сейчас это не было нужным, а Геннадий это просто понимал. – Прочитала твое письмо, – ровно, почти безжизненно, без эмоций проговорила она. Ирина остановилась, смотря на уходящую вдаль тропинку и тяжело вздохнула – поняла, что настало время поговорить. Рядом встал и Кривицкий, кратко взглянув на нее, не имея слов для ответа. – И?... – Удивлена. Ирина развернулась к нему и, подарив пустой взгляд, отошла к ближайшей лавочке, на которую присела. Он сел по другую ее сторону, выдерживая расстояние между ними. Они смотрели оба вдаль, не решаясь взглянуть друг на друга. Боялись заговорить обо всем, что с ними произошло, спокойно без лишних эмоций. Но через несколько минут обоюдного молчания Ирина начала:

А знаешь: я ведь тебя любила...

Наивно и глупо, больше смешно –

Так Катя считала, пока смотрела,

Как тебе на меня было все равно.

– Знаешь, а я ведь тебя тогда любила... Наивно и глупо влюбилась по уши. Смешно... – она нервно усмехнулась и дернула головой. – Впервые в жизни полюбила... Тучи сгустились над ним темным полотном, что первая молния шторма ударила прямиком по его душе; на небе было безоблачно – бушевало его собственное небо. Она его любила! Впервые полюбила именно его, а он... А он вел себя, как последний бесчувственный дурак! Ведь, если бы он тогда так не переживал за свою гордость, всего бы этого не было. Была бы другая жизнь – однозначно. Лучше или хуже, конечно, не известно. И что получается? – Молодой была, глупой, не знала ничего. Да хотя через столько лет ничего не поменялось – также ничего не знаю... Но тогда всё не понимала, почему ты так меня ненавидел. Как будто всю свою злость вымещал на мне, когда я даже ничего не могла сделать. Катя мне всё говорила: «не обращай внимание», «он не достоин твоих слез», а я не слушала. Нет, делала вид, что ее понимала, но мои чувства к тебе только укреплялись. Или я себе это внушила, не знаю... Уже не знаю... Всё, что я когда-либо знала, перевернулось – кто-то свыше не перестает смеяться над моей наивностью... Ее душа говорила размеренно, делая после каждого предложения паузу. Она смотрела вдаль между деревьев и не видела Кривицкого, который просто слушал. Внимал каждое ее слово, которое разрывало сердце и придавало только больше энергии для новой молнии, которая готовилась снова попасть прямиком по нему.

И знаешь, когда ты уехал тем летом,

Мне стало свободно и даже легко,

Ведь ты и не знаешь, что тем самым рейсом

Забрал всё то, что во мне горело и жгло.

– Шли годы, но ничего не менялось: ты меня презирал, а я продолжала любить. Только, оказывается, ты меня тоже любил... – она усмехнулась. – Смешно и глупо получилось... Когда ты уехал, мне стало легче. Как будто с моих плеч рухнул какой-то камень, который всё тянул меня вниз. Правда, стало проще. И тогда появился Павлов, в которого я нырнула с головой, желая получить от него то, что не дал мне ты... – сделав очередную паузу, она нервно усмехнулась. – Я не знаю, чем он меня зацепил – просто проявил малейшее внимание и я потеряла голову, пытаясь доказать себе, что могу быть симпатичной и кто-то может меня любить. А потом все текло слишком быстро: свадьба, переезд, дети, выход на работу в университет... Дни сурка... Тебя я забыла и даже не вспоминала – не было времени, ведь я была отдана детям, изнуряющей работе и дому. Родителей не видела почти, а подруг... Кроме Кати никого и не было, – она тяжело вздохнула. – Только быстро пролетело время и Юля с Артёмом разлетелись в разные уголки мира строить свою жизнь. А я осталась никому ненужной, сухой старухой... Муж все эти годы изменял, ну а я закрывала глаза... Знаешь, не могла иначе, ведь это бы очень сказалось на детях. По итогу, потеряла все... Наверное, на этом моменте Ирина должна была дать волю слезам, но их уже не было. Все слова, которые лились из ее уст, были какой-то осознанной, – или казались осознанной? – картиной прошлого, которую Кривицкий должен был услышать. Да и самой Ирине было необходимо выговориться. – Знаешь, мне кажется, что я и Павлова не любила. Розовые очки пропали, когда дети родились и у меня не хватало сил проявлять ему внимание. Он сначала психовал, ругался, устраивал скандалы, а потом почти и не появлялся дома. Да ему и не нужно было: он давал деньги детям, а все остальное делала я сама, не видя мира, – в горле от продолжительного монолога запершило, что Ирине пришлось откашляться. – Развод снял с меня тиски этой неволи – я стала свободной и не зависящей от чего-либо. Уволилась, уехала в Москву, решив забыть прошлое, избавиться от той серости и безжизненности, которая была в Питере... – она дернула головой и нервно усмехнулась. – А потом ты сам стал частью моей жизни и все знаешь: Катя удачно посоветовала меня тебе на должность твоего зама. Честно, я очень долго сомневалась в возвращении в медицину, но, думаю, ты это понял и так. С появлением тебя все изменилось. Кривицкий на этих словах затаил дыхание, а по коже пробежали мурашки, ведь в него в очередной раз ударила молния ее слов.

Своим появлением ты меня поменял

Или вернул ту юную, глупую Иру,

Часть которой тем летом с собой забрал,

Но которая была ей так необходима.

– Я тебя полюбила, хоть и не вспомнила... Я получала от тебя то, что хотелось мне ощутить с молодости. Мне снесло голову, честно, словно той молодой студентке... Я отдалась этому безумству и поняла, что значит быть женщиной. Но... Это длилось не долго... Правильно же говорят: «меньше знаешь – крепче спишь»... Вот и я: не знала, кто ты есть на самом деле, но зато была отдана чувствам без всяких лишних мыслей и не знала проблем. Она от чего-то улыбнулась и повернула голову к нему, но, кратко взглянув, сразу же вернула свой взор на деревья. Ирина заметила, как он ее слушал. Словно она ему говорила что-то секретное, излишне важное, а не всего-то ее историю жизни. А для него это и было излишне важным. Хоть и сильно било по нему, но он хотел знать всё. В ее словах Кривицкий находил понемногу объяснений ее поступкам, реакциям и поведению. Она ему открывалась и не боялась какого-то осуждения – его и не могло быть. – Новость, что ты являешься первой моей любовью, которая так усложняла мне жизнь, меня перевернула с ног на голову. Так ещё тогда, тем самым утром, посредством этих фотографий... – он усмехнулась. – Хранишь ведь их... Я не понимала, почему мне это не сказала Катя, почему ты ни разу не попытался завести эту тему. Хотя сейчас уже понимаю, что намеки были. Парк, в котором мы гуляли в тот вечер, был выбран неспроста? – она взглянула снова на него, ожидая ответа. Он кивнул. – Настолько была глупой, что даже не подумала об этом, – она усмехнулась и устремила свой взор снова вдаль. – Я поняла, что не могу быть с тобой, ведь тогда вычеркнула тебя из своей жизни раз и навсегда – отпустила и забыла, как думала. Ну а дальше ты всё знаешь: заявление, наши споры, выяснение отношений и мое безразличие... – Ирина проговорила последнее слово по слогам. – Всё: розовые очки пропали, все скелеты вытащены и все резкие, эмоциональные поступки сделаны... Наверное, это всё. Ирина замолчала и опустила голову вниз. Она сказала всё, что, наконец, осознала за эти дни. Всё, что он должен был знать. Всю правду. Честно, стало легче. Наконец, всё смогло оказаться озвученным, а не лишенным внимания человека, который в этой истории сыграл главную роль. Кривицкий молчал. А что можно было говорить? Правда была слишком горькой и прошлась рейдером по его душе, которая на протяжении монолога получала удары молний. Если ее история, ограниченная десятком минут, так сильно отразилась на нем, то какого ей было всё это пережить за всю жизнь? Это так... Несправедливо. Неправильно. Невыносимо. И виноват в этом был он... Хотелось убить самого себя за то, что испортил ей жизнь тогда в молодости, когда все пошло по накатанной. Хоть отчасти в полной картине ее жизни он не был виноват, но сыграл ключевую роль, которой принес не только боль, но и счастье. Она его полюбила – сама так сказала. Ирина отдалась этому чувству и была счастливой – это ему не послышалось и не казалось тогда – всё было правдой. Так может?... – А сейчас? – он неуверенно задал вопрос, прервав их молчание. – Сейчас, на данный момент, ты меня любишь? Ее кожа покрылась мурашками. Она столкнулась лицом к лицу с вопросом, который всякий раз избегала. С того момента, когда ещё Катя спросила то же самое, Ирина откинула его куда-то подальше и не вспоминала. Не знала ответа. Действительно, любит ли она Кривицкого? – Разве это имеет значение? Она снова попыталась уйти от ответа, но Кривицкий был решительно настроен: – Просто ответь. Это имеет значение. Не нужно убегать от ответа. Черт, как же хорошо он знал, что она делала! Сама этого до конца не осознавала, а Кривицкий понимал. Уму непостижимо! Словно она сейчас стояла посреди белой комнаты, где были только ее фигура и множество бледных вопросов, на которые либо уже были ее ответы, либо они были второстепенными. Ярким был один – тот, который он задал ей. И сейчас нужно было на него ответить или хотя бы попытаться, не обманывая себя. – Я не знаю, – после минуты молчания проговорила она. – Я полюбила тебя другого – того, с кем я не была связана прошлым. Сейчас я в тебе вижу того молодого, которого вычеркнула из своей жизни раз и навсегда. Получается я полюбила того, кто не может быть в моей жизни, – это неправильно... – Нет, ты полюбила именно меня, – размеренно проговорил Кривицкий. – Меня настоящего. Такого, какой я сейчас. – Но осознание, что ты именно тот, не позволяет мне по-другому тебя воспринимать. – Тебе не кажется, что ты слишком все усложняешь? Снова вопрос, на который тогда не было ответа. – А я всю свою жизнь усложнила настолько, что потеряла всё, – констатировала Ирина. – Я потеряла свои амбиции, семью, ради которой жила, и самое главное – себя. Я ничего не знаю. Просто одинокая, никому ненужная, пятидесятилетняя разведенка – вздорная, вспыльчивая и наивная... Ему становилось слишком дурно от ее самоуничижения. Почему? Почему она говорила эти слова, когда они не являлись правдой? Зачем ставила на себе крест? Неужели он не смог ей доказать обратное? – Ты не права, – уверенно проговорил Кривицкий. – Ты мне нужна. Я тебя люблю. Она усмехнулась и покачала головой. – Нет. Я тебе не нужна. Я испортила твою жизнь, – она взглянула на него, во взгляде которого читалась крохотная доля надежды, которую сама же и отбирала. – Если бы я не вернулась в Москву, ты бы жил спокойно. Ты достоин хорошей жизни и любви, которую я тебе не смогу дать... Почему? Почему она переворачивала его слова? Почему она снова всё решала сама? Она не может так говорить – это неправильно. Всё, что она говорила, – ложь. – Ты меня спасла, – Кривицкий по слогам проговорил свою фразу. – И кто действительно должен извиняться, так это я... Я испортил твою жизнь и чувствую себя виноватым. Но, когда ты тогда, месяц назад, зашла в мой кабинет в том черном костюме и яркой красной блузке... – его губы слегка дрогнули в полуулыбке; ему было очень тяжело находить правильные слова, ведь все казались какими-то глупыми оправданиями и не могли по достоинству сравниться с ее. – Я влюбился вновь и полюбил тебя такую. Я же позже только узнал, что ты Егорова, – даже сейчас он с особенной нежностью проговорил ее девичью фамилию, что по женской коже снова пробежали мурашки. – Та самая, которой не смог дать любви, которой она заслуживала... Тогда решил, что сделаю тебя счастливой, только, видимо, не получилось... – Разницы нет... – выслушав его, констатировала она. – Я на тебя злости или обиды не держу. Нет, конечно, держала, но это прошло, когда осознала всё. Всё равно сейчас уже ничего не изменить – слишком много уже сделано. И верным решением будет нам просто разойтись, потому что... Объяснение не осталось высказанным, ведь его не было. Ирина всё аргументировала прошлым и множеством ошибок, которые абсурдно считать причиной. Глупые отговорки. – Ты действительно даже не хочешь попытаться? Он не понимал, почему она уже все решила за них двоих. Всё сама определила, всё сама объяснила и не желала что-либо менять. Что бы ей сейчас он не говорил, она выслушивала, соглашаясь, но сразу забывала, имея на всё свою точку зрения – «правильную». – В этом нет смысла. Прошлое будет отравлять жизнь и мы уже стали другими. – Мы другие – ты сама это признала! И полюбили мы друг друга другими, не теми молодыми. Никто из нас сначала не знал этих связей с прошлым, значит, может, всё было правильно между нами?... – Все было правильно и мне было хорошо. – она согласилась и даже не собиралась с этим спорить. – Но сейчас, после того, что сделала я и сказала тебе, уже не будет. Я не смогу и буду только мучить тебя, поэтому... – она дёрнула головой, тяжело вдыхая воздух. – Дай мне просто тихо исчезнуть из твоей жизни... Ее фраза – очередная молния в его грозу. Только эта была в несколько раз сильнее. Эта как будто ударила так сильно, что по его сердцу прошлась большая трещина, – все разваливалось. Исчезнуть... Может, правда?... Она не пытается его услышать и поменять своё мнение – всё уже решила. Тогда, может, нужно просто ее отпустить? Это ее воля, против которой он больше не может идти... Если любишь – нужно отпустить. – Ты уверена в своём решении? – Да. Она врала: Ирина ни в чем не была уверенной. Разве можно быть в этом уверенной? Обрывать все связи, когда любишь, даже отрицая это?... – Если ты действительно так решила, то... – ему было очень тяжело выстраивать слова в предложении, потому что сейчас он как будто предавал себя, сдавался, но не мог по-другому. – Я не буду тебе никак мешать. Их взгляды встретились; ее глаза были наполнены благодарностью, но в то же время неизмеримой болью и усталостью: пропало то сияние, которое озаряло его дни. Пропала его Егорова... – Спасибо, – она поблагодарила и слабо улыбнулась. – Прости, что я так себя вела. Прости за то, что была наивной и глупой. Просто прости.

И я всё испортила – была резкой и гордой,

Когда, все узнав, оттолкнула тебя от себя.

Прости, что была наивной и глупой,

Но знаешь: я ведь люблю тебя...

– Мне не за что тебя прощать, Ир. Но если тебе это необходимо, я тебя прощаю. – Спасибо, Ген... Как же она произносила его имя! Даже сейчас с нотками этой безжизненности это звучало сладостно. Каждый вернул свой взор на безлюдный ночной парк. Пение сверчков смешивалось с эхом шума машин, разъезжающих по дорогам, и лёгким шелестом листьев. Умиротворение. Но снаружи – не внутри них. Ира в своем сознании пыталась разложить все вещи по своим местам: как будто все выглядело правильно, но везде были какие-то неточности и не вмешалась одна большая коробка; а у Кривицкого, наоборот, всё смешалось в единую кучу: множество вопросов, ее неправильных слов, которые пришлось признать верными, и множество недосказанных недоказанных чувств и истин. Они совершали всё правильно – так ведь казалось обоим? Так почему, не становилось проще и свободнее? Почему всё было не так?.. – Я, наверное, пойду уже в номер. Поздно... – она встала со скамейки, поправляя немного смятую одежду. – Да, завтра смена. Надо попытаться выспаться, – он встал следом за ней. – По поводу смены... – неуверенно протянула она. – Можно ли как-то ускорить процесс моего увольнения? Снова удар молнии в грозу, которая вела свою войну с ним с того момента, как он увидел ее около номера. Она так решительно была настроена, что... Была готова так быстро от всего избавиться? Поскорее отделаться от него? – Настолько не хочешь меня видеть? Она закатила глаза и уставилась на него взглядом, в котором читалась мольба. – Настолько хочу поскорее перестать себя мучить прошлым. – То есть мной, – констатировал Кривицкий и, скривив на лице подобие самодовольной улыбки, наблюдал, как женщина вновь закатила глаза только уже в зарождающемся недовольстве. В его словах была своя правда, которую она не хотела принимать. Он – ее прошлое. Из-за него она не может больше работать в склифе. Он – причина ее состояния, от которого желает избавиться, чтобы начать жить. И как бы Ирина не пыталась переложить всю вину в их истории только на себя, виноватыми были они вдвоем. – Если ты окончательно всё решила, я могу это организовать хоть завтра. Боже, что он говорил! Какое завтра? Ведь не хотел, чтобы она увольнялась задним числом. Не хотел, чтобы у него не было поводов ее видеть. Не хотел, чтобы она так быстро исчезла из его жизни... А тогда сейчас всё это говорил для чего? Чтобы показать, какой он благородный и не ограничивает ее свободу? Что несмотря на свои чувства, которые устали кричать и биться в стены клетки, он ее отпускает, потому что она так решила сама? Он считал, что так должен вести себя настоящий мужчина, который любит ее? Так было правильно? – Спасибо, – она облегченно выдохнула, ведь не хотела с ним ещё как-то спорить. – Тогда послезавтра я заберу трудовую. – Как тебе будет удобно. Хотелось сейчас ее схватить, хорошенько встряхнуть, чтобы все мысли исчезли, прижать и никогда больше не отпускать. Просто приковать к себе, чтобы она была всегда рядом. Как же было тяжело! Он вел уже борьбу не с ней, которая всё решила, – с собой. Со своими двумя противоположными сторонами души. Одна кричала о правильности его действий: он, как любящий ее мужчина, должен исполнять любые желания и просьбы, даже если это – не быть с ним. А другая билась в клетке во имя их совместного будущего, их любви и счастья вместе, а не порознь. – Я могу тебя проводить до номера? – робко спросил Кривицкий, смотря на ее спину. – Проводи, – она кратко взглянула на него и слабо повела плечами. И они пошли. Пошли к отелю молча, не касаясь друг друга, как обычные знакомые. Как будто между ними ничего и не было. Как будто всё это был единый долгий сон. Как будто эти двадцать минут, проведенные с ней, ничего не изменят. Но он просто захотел побыть ещё немного с ней. Просто желал продлить момент, пока она рядом хотя бы физически, ведь скоро и этого не будет. Конечно, уже не сможет изменить решения Ирины, но... Он же может ещё некоторое время просто побыть тем, кто имеет право проводить любимую женщину до номера. Наивный? Искренне любящий.

***

Двадцать минут пролетели, к сожалению или к счастью, слишком быстро. Мысли Кривицкого были заполнены только ею одной: всплывали в сознании их совместные хоть и короткие моменты, где она была счастливой – была живой. Сейчас его внимание останавливалось на ней, такой безжизненной, безразличной ко всему и бесчувственной. Неужели сможет от всего отказаться и забыть, избавившись всего лишь от него? Ирина же шла и пыталась не утопать в мыслях о Кривицком, каждый раз меняя концентрацию на дочь, к которой и улетит. Она очень скучала по детям – они в большей мере и заряжали ее энергией, когда была семья и все были вместе. Сейчас же Ирина просто спасалась мыслями о них. Она чувствовала на себе мужской проникающий взгляд и на мгновение внутри зарождалось тепло, но мигом пропадало из-за протеста в мыслях. Хотелось... Хотелось поскорее уснуть, хотя оставаться одной совершенно не хотелось, ведь знала, что не сможет тогда убежать от мыслей о нем. Столкнется лицом к лицу. Они поднялись на нужный этаж отеля и подошли к ее номеру. Ирина медленно открыла ключом дверь и, немного отворив ее, обернулась к Кривицкому, встречаясь с его взглядом. – Ну всё, мы пришли... – слабо проговорила она. – Да... – также уныло согласился Кривицкий. – На чай не пригласишь? Ирина усмехнулась. – У меня его нет. – Да я так, просто спросил, – он усмехнулся сам от своего вопроса, ведь понимал глупость этой сцены. – Ну, пока... «Пора ее отпускать. Пора» – промелькнуло в голове у мужчины. – Пока... – протянул Кривицкий. Ирина начала заходить в номер, а он невольно потянулся к ней рукой, касаясь женской нежной кожи, но она быстро закрыла дверь, не заметив его жеста. Женщина прижалась спиной к двери и смотрела вперёд – свет фонарей тонкими полосками пробирался через закрытые шторы и стелился по комнате. Она сделала глубокий вдох и почти сразу выдохнула. Снова повторила эту комбинацию, веря, что это поможет ей пережить грядущую бурю. Ирина пыталась сдержать эмоции, которых как будто и не было, но которые каждый раз предательски волнами настигали ее, заставляя подумать о нем. У нее получилось? Получилось поговорить с ним обо всем и рассказать, о своих чувствах, прошлом и решениях? Проявила слабость? Нет, силу. Смогла признать всё и достала все скелеты из шкафов, чтобы окончательно поставить крест на всей их истории. В дверь неожиданно постучали, а Ирина, вздрогнула, но, не задумываясь, открыла. На пороге стоял он и она даже не успела ничего подумать, как тот сделал два шага вперёд, оказываясь слишком близко к ней. Ирина смотрела на него, как завороженная, приоткрыв рот и не зная, что говорить, ведь как будто резко отключилась голова. Геннадий держал с ней зрительный контакт и, не задумываясь, расположив ладони на ее щеках, впился в женские губы. Они его не оттолкнули – приняли, бессильно отвечая на его уверенные действия. Когда она закрыла дверь, Геннадий пошел к лифту. Нажав на кнопку, в его голове ярко промелькнуло, что он очень хочет ощутить ее мягкость губ и нежность кожи в последний раз... Даже если она его оттолкнет – сейчас ему было это необходимо. Он сразу рванул обратно к ее номеру, не думая о правильности или опрометчивости своих решений, и постучал – просто любил ее. А сейчас слишком сильно и страстно впивался в ее губы, которые принимали его. Осознание не посещало никого, пока воздуха стало катастрофически не хватать, ведь оба из-за неожиданности позабыли, как дышать. Геннадий отстранился от ее губ, но продолжил держать женское лицо в своих руках на слишком коротком расстоянии перед собой. Она тяжело дышала, практически задыхалась от его порыва, но не отстранялась. – Кривицкий... – практически шепотом протянула Ирина. – Ты только скажи и я уйду, – хриплым голосом проговорил Кривицкий. – Только останови меня. Она смотрела на него не отрываясь; взгляд утонул в его и потерялся в дремучем лесу глубокого карего цвета. Ирина слабо кивнула: то ли непроизвольно, то ли в знак согласия с его словами. Но он не мог себя сдерживать: это желание схватить ее, прижать и не отпускать, преследовало его с того дня, когда она сбежала из его постели. Он снова впился в ее губы, а она вновь его приняла и резво отвечала, соответствуя ему. Мужские руки с лица медленно сползли по шеи вниз, останавливаясь на талии и прижимая женщину ещё сильнее к себе. Ирина не сопротивлялась: ее изможденное тело легко поддавалось любому его действию. Сейчас не существовало ничего вокруг: он целовал ее страстно, а она отвечала. Как такое могло быть, когда буквально двадцать минут назад они окончательно расставили все точки над «i» и решили, что между ними не могло и не может ничего больше быть? Как она могла сейчас с такой отдачей отвечать на его действия, когда пару дней назад кричала, что его ненавидит? Как? Кривицкий резко отстранился от ее губ и, не давая возможности себе восстановить дыхание, стал хаотично оставлять на ее лице влажные поцелуи. Он сгорал от желания к ней. Хотел ее всю и полностью несмотря на то, что она ему говорила, как решила сбежать от него в другую страну и порвать с медициной, как беспрекословно была настроена избавиться от него из своей жизни. Сейчас было плевать на все решения, которые Ирина озвучила в том парке, – он ее любил. И она тоже любила, как бы не отрицала этого, ведь так отвечать на его действия, так дышать и смотреть без чувств невозможно. Женские губы были приоткрыты и оттуда вылетали потоки тяжёлого дыхания, а глаза были прикрыты, ведь она боялась смотреть и обретать трезвую оценку происходящего с ней. Пусть это будет видением или сном, ведь только там Ирина могла себе позволить так ответно гореть в руках Кривицкого. Мужчина с лица спустился на шею, опаляя кожу своим горячим дыханием и заставляя ее мычать. Хоть его поцелуи были резвыми, но он позволял себе остановиться на некоторых участках, что на яременой впадине даже слишком сильно втянул нежную кожу: – Кривицкий... – тяжело протянула Ирина, закусывая губу и раскрывая глаза. – Я тебя ненавижу... – Я тебя люблю, – прерывисто проговорил он и оставил новый поцелуй на основании шеи. Его ладони поднялись наверх и мужские пальцы стали ловко расстёгивать пуговицы блузы. Женские руки всё-таки рухнули на спину Кривицкого, прижимая которого к себе, желала, чтобы тот не останавливался ее целовать. С блузой Геннадий справился быстро, что сразу освободил от нее женское тело и откинул в сторону. Ему открылась красивая пышная грудь в кружевном обрамлении черного белья. – Невероятная... – оторвавшись от женской кожи, на выдохе тяжело проговорил мужчина, оценивая вновь прекрасность ее тела, и вновь взглянул в ее глаза. – Ты очень красивая. Она не успела ничего ответить, как Кривицкий припал к открывшемся участкам ее груди, оставляя на них порывистые мелкие поцелуи. Ирина не могла говорить сейчас – сгорала от мужского внимания и вожделения к нему. Ее руки поднялись в его волосы, начиная их сжимать между пальцами и ногтями не щадя царапать кожу. Сейчас они не были осторожными – одна большая волна захватила их и утащила вширь моря желания друг к другу, чтобы те потеряли из виду берега, где бы можно было осмыслить происходящее. Внизу чертовски тянуло, а стоять в прихожей и целовать ее Кривицкому надоело. Вновь слишком долго задержавшись на одном участке ее груди, мужчина поднял на нее глаза и, пересекаясь с потемневшим и затуманенным омутом, попросил в последний раз: – Только останови меня. Она смотрела в его глаза и не различала никаких мыслей в своем сознании. Был только он, ее желание к нему и тягучий узел внизу живота, который хотелось поскорее развязать. Она не думала ни о чем: правильно – неправильно, нужно – не нужно, любит его – нет. Просто желала как никогда. Желала его внимания, его действий, его полностью. – Я тебя ненавижу, – снова проговорила шепотом она и резко впилась в его губы. Ее жест был лучше любых слов – сигнал к действию. Он отвечал на ее порыв, а параллельно, переведя ладони на женскую талию, повел ее вглубь номера. Через несколько импровизированных шагов их танца Ирина оказалась на кровати во власти мужских рук, поддаваясь любому его действию. Никаких вопросов. Никаких мыслей. Никаких решений. Просто они и страсть между ними. Сейчас Ирина просто принимала каждое его действие и разгоралась всё сильнее. И все ее принятые решения и проставленные точки в их истории не имели никакого значения. Да и имели впринципе они какое-то значение? Ирина об этом пожалеет утром. Или все же он сможет её убедить в обратном и она прислушается к своему сердцу, а не к «всезнающему» разуму. Это будет завтра, а пока Ирина сладостно протягивала его фамилию, сильнее сжимала то его кожу, то бедную простыню от каждого нового толчка, приближающего ее к окончательному забвению всего.

***

Громадные капли, почти потоки горячей воды, стекали по женским волосам прямо на тело. Она стояла неподвижно последние десять минут, перестав наносить какое-либо средство для того, чтобы придать себе какой-то приятный запах, а не лишь нотки мужского одеколона. Просто желала этим слишком горячим потоком смыть с себя все воспоминания прошедшей ночи. Было неприятно. Неприятно понимать, что не смогла его остановить, когда приняла твердые решения покончить со старой жизнью – с ним. Улететь к дочери и забыть о Москве, которая принесла столько боли. Убедила себя, что не может его любить, но без боя, без единой попытки опротивиться поддалась ему навстречу. И горела. Горела как никогда, желала его и принимала. Отвечала взаимностью и содрогалась под каждым его действием, которое ей нравилось и было необходимо. Инстинкты? Половое влечение? Физиологическая потребность? Бред! Она покрывалась мурашками от каждого его прикосновения. И это инстинкт? Она извивалась в его руках, натягивалась, как струна, и стремилась быть к нему всё ближе. И это половое влечение? Она сладостно протягивала его имя, когда просила, чтобы он не останавливался. И это физиологическая потребность? Было противно. Противно от своей слабости и никчемности. Она не могла его любить: он – прошлое, которое пустило ее жизнь куда-то не в ту сторону. Кривицкий ее обманул и не единожды, ничего не сказал и... Она не могла его любить. Не хотела. Или хотела, но того, которого узнала, когда пришла только в Склиф, когда не знала их совместного прошлого. Но сейчас это невозможно. Ирина обнимала себя руками – всё не могла согреться, хотя вся ванная комната заполнилась паром от кипятка, стекающего по ней. Она повела ладони вверх, по шее, и накрыла ими глаза. Хотелось всё забыть. Просто закрыть глаза, чтобы всё исчезло. Всё спокойно, без людей, с которыми связана боль, ненужных мыслей, приносящих самобичевание, – пустота. Как будто жизнь и состоит из этой боли, которая должна сменяться счастьем. Только в жизни Ирины не было этих перемен на светлые стороны. Нет, были, но она сама себя их лишала. Сама создавала проблемы, но тем самым желала себя защитить. Может стоило защищать себя от себя же? Мысли снова зашли в тупик – Ирина встряхнула головой и, убрав руки с глаз, выключила поток горячей воды. Выйдя из душевой кабины, женщина сразу обтерла себя махровым полотенцем с нашивкой отеля и, закрутив в него волосы, надела такой же халат на свое нагое тело. Она смотрела в зеркало и не видела там того, что бы ей нравилось. Только недавно – каких-то пару месяцев назад – она смотрела на себя серую, непривлекательную и нелюбимую. Неужели сейчас всё повторилось? На коже как будто появились новые морщины, глаза перестали гореть, синие круги стали заметнее, а около рта стали более ярче выражены признаки ее возраста. Ей же пятьдесят – страшная цифра, о которой Ирина смогла забыть в последний месяц. Правда, она забыла. Поддавшись волне новизны и открытости этому миру, забыла, что так быстро достигла такого возраста. Она тогда себе нравилась, только сейчас это всё пропало. «Ты очень красивая» – в голове эхом возник хриплый голос Кривицкого, который ночью вторил из раза в раз эти слова. Она ему не верила. Уже не верила. Захватив отвороты своего халата, она немного их отодвинула в сторону и взглянула на свою грудь, в которой, как ей казалось, не было ничего красивого. Обычное женское тело, обычные черты лица, обычные возрастные морщины – обычный неподходящий ни для чего возраст. Захотела поиграть в любовь? Поддаться этому чувству, чтобы узнать, как это – быть счастливой? Узнала, только это знание дало ей слишком много боли. Она боялась уже, что-либо пытаться узнать, поэтому и не хотела больше этого. Поэтому и пыталась себя убедить, что не любит его. Поэтому сейчас надеялась, что он покинул ее номер и всё понял сам. Снова протерев лицо руками, что не придало бодрости или какой-то уверенности, и затянув потуже халат, она снова взглянула на себя в зеркало «Между нами ничего не может быть. Пора отпустить прошлое» – проговорила она про себя, смотря же себе в глаза. В правильном уверяла себя она? Или снова, как всегда, была не права? Уже неважно, но она не хотела, чтобы больше их что-то связывало, – пора нести ответственность за свои решения. Ирина вышла из ванной и заметила, как Кривицкий сразу обернулся к ней, встречая с нежной улыбкой около окна. Только она не могла ответить ему тем же. Он уже был одет в привычную свою одежду и его глаза по-особенному сияли – Ирина это заметила и от этого на душе стало ещё больнее. – Я уже подумал, что ты снова от меня сбежала, – просто, чтобы прервать их молчание, проговорил Кривицкий, усмехнувшись. – Это мой номер, – кратко, безэмоционально сказала Ирина. – Мне некуда бежать. Да, Кривицкий снова сегодня проснулся один – Ирина смогла раньше ускользнуть из кольца его рук в ванную, чтобы смыть с себя поскорее воспоминания прошедшей ночи. Конечно, он сначала смутился и напугался, но потом шум душа и обстановка женского номера, позволили ему выдохнуть. Он ликовал. Был самым счастливым после этой ночи. Это было невероятно – она была неземной. Он понимал, что Ирина его любит и что сегодняшней ночью они смогли друг друга снова принять и не оттолкнуть. Он смог! Смог доказать свои чувства! Смог доказать ей, что ее решения ошибочны! Теперь он ее не отпустит: как взял тогда, ворвавшись к ней в номер, поцеловав, прижав к себе, так больше и не отпустит. – Ирка... – от ее пустого взгляда и без эмоционального голоса стало не по себе. Ирка... Как же он ее называл! Как это отдавалось в ее душе! И как же ее реакция отличалась от голоса разума. Она не поддастся, как ночью, – сможет отпустить прошлое – его. – Завтра я заберу трудовую, – ничего лучше она не придумала, как заговорить о работе. Его взгляд резко изменился. Неверие, страх, отрицание вдруг резко смешались в Кривицком. У него внутри что-то рухнуло и разлетелось на мелкие кусочки, которые уже было не собрать. – Нет... – он не верил ее словам. – Ты мне пообещал вчера, что все устроишь... – Да, но ночь... – его голос предательски дрожал. – Как же наша ночь? – Прощальная, – ее голос вздрогнул. – Прощальная? – повторил ее слово и ощутил горечь во рту. – Нет... Ты не можешь... Ирина тяжело вздохнула и, сменив концентрацию своего внимания на стол, – не могла больше смотреть на него, скрывая слезы, – подошла к нему. Взяв в руки то самое письмо, она подала его Кривицкому. – Забери, пожалуйста. – Оно твое, – его голос дрожал и он не пытался этого скрыть. Геннадий смотрел на нее глазами полных боли и неверья, что Ирина говорила всерьез. Она же не могла так с ним поступить после того, что между ними было. – Забери, – сказала Ирина твёрже. Он забрал – сейчас не это было важно. – Ира, неужели после нашей ночи ты сможешь?... Он не договорил – она его перебила, поднимая резко голову наверх и встречаясь с его взглядом: – Ночь была прощальной. Ирина смотрела на него сталью: в ней не было ничего живого, даже яркий зелёный омут, стал каким-то серым. Она не шутила – всё решила уже за него, не предоставив выбора. Снова. В глазах у мужчины появились слезы и он не хотел их скрывать – она резала его без ножа. – Я тебя люблю... – проговорил Кривицкий голосом, наполненным болью, но ей как будто было всё равно. – Я люблю тебя, слышишь? – он сказал громче, срываясь на крик. – Люблю! Понимаешь? Слезы начали появляться и у нее. Маленькая, рвущаяся на волю часть ее души желала прокричать тоже самое, но сама Ирина не могла этого позволить. Опустив голову вниз, она сделала несколько шагов назад и отошла в сторону, освобождая для него проход. – Уходи. – Нет, – снова отрицал он, не веря ей. – Уходи! – повысила немного голос. – Не уйду... – Я тебя не люблю! Слышишь меня? Не люблю! – практически прокричала она и отвернулась от него, чтобы не видеть. Кривицкий не верил ни одному ее слову, но не мог. Не мог больше оставаться здесь, когда Ирина говорила такое. Она всё снова решила и ее нужно отпустить, как бы больно не было. Оставив письмо в руках, он направился к выходу и, быстро надев ботинки и взяв свой телефон, вышел из номера. Хлопок двери. Удар. Выстрел в нее. Ирина резко обернулась и посмотрела на пустой номер глазами полных слез. Она все сделала правильно – понимала это. Так почему было настолько больно и сердце буквально разрывалось от этого невыносимого чувства своей никчемности? Ей пора отпустить прошлое и попытаться жить. Пора отпустить его из своей жизни и больше не вспоминать. Пора... «Между нами ничего не может быть. Пора отпускать прошлое» – проговорила снова сама себе. Пора. Так нужно. Так необходимо. Так правильно. Или где-то потерялась здощавая частица «не»?