Дорога к себе настоящей

***

Комната на секунду озарилась – очередной раз за сегодняшнее утро небо пронзилось узорной молнией, и лишь потом, через некоторое мгновение, всё снова содрогнулось в раскатах грома. В комнате горел тускло торшер и этого источника света было вполне себе достаточно, ведь, хоть и за окном всё было серо из туч, было светло. По окнам не переставали стучать капли дождя, создавая свою мелодию. Ей в сопровождение всё шуршали тапочки от постоянных передвижений, а тихий женский голос шептал подтверждение этапов сборов. На полу лежал раскрытый чемодан, который всё это утро наполнялся только самыми необходимыми вещами, но женщине с трудом удавалось всё уместить. – Чёрт, да как же тебя закрыть! – очередная попытка застегнуть молнию чемодана не увенчалась успехом, вызвав вырвавшееся ругательство. Ирина нервно сдула прилипшую ко лбу надоедливую челку и уставилась, поставив кулаки в боки, на раскрытый чемодан, который больше был похож на книжную полку, без единого свободного места. Женщина мастерски умела складывать вещи – удивительно, но с самого детства она всегда любила всё раскладывать, словно играя в тетрис, чтобы не осталось ни единого просвета. Однако сегодня всё шло наперекосяк. За окном надоедливо шел ливень с грозой, усиливая тоску отсутствием яркого летнего солнца; молоко для кофе оказалось скисшим, что оставило женщину без бодрящего и необходимого напитка; чемодан упорно отказывался закрываться, даже под натиском всей её силы, и внутри всё было в беспорядке. Ирина присела на диван, не отрывая своего взгляда от чемодана, пытаясь в голове продумать ещё одну вариацию изменения положения вещей, но мысли всё крутились вокруг одного факта, который должен был ее радовать – сегодняшний вылет в Нью-Йорк. Но настроения не было. Она безумно скучала по дочери и всё пыталась себе поднять настроение мыслями о долгожданной встрече. Юлька ее ждала, особенно после всех рассказов тёти Кати о матери и их ссоре. К счастью, и с билетами не возникло проблем: ещё около года назад Ирина делала себе визу для командировки, которая по итогу сорвалась. Вчера она в последний раз увиделась с Виктором, который доделал последние штрихи в ванной. Казалось: всё – больше ее ничего здесь не должно держать своими тисками ответственности, она должна радоваться своему отъезду, который сама же инициировала, но, чёрт возьми, все было как будто против нее. – Так, хватит, – встряхнув головой только начавшее находить наваждение мыслей о вчерашнем дне, Ирина резко встала с дивана и снова склонилась над чемоданом. Поменяв расположение парочки вещей и снова приложив усилие на половинку чемодана, и он успешно закрылся. Конечно, молния была излишне натянута и теперь Ирине оставалось лишь только надеяться, чтобы та не лопнула в багажном отделении. Тяжело вздохнув, женщина выпрямила спину и сначала взглянула на успешно закрытый чемодан, а потом перевела взгляд на окно, в котором снова сверкнула яркая молния, словно разделяя небо на половинки, а потом тело содрогнулось от грома, который был хоть и ожидаемым, но напугал. И напугал ли гром, а не тьма, которую он нагонял не просто на комнату, а на жизнь Ирины сегодня? Поежавшись от неоткуда взявшегося ветерка, она перевела взгляд на стенку, в которой стоял сервиз с хрусталем и около которой не так давно застала Геннадия за рассматриванием фоторамок, и подошла к шкафу. Обращая свое внимание на их семейную фотографию, на который также тогда заострил внимание он, ее лицо содрогнулось в слабой улыбке, а руки с особой осторожностью взяли эту рамку. – Мама... Папа... – пальцами она аккуратно провела по стеклу, на которую упала непрошеная слеза.

Вчерашний вечер

Солнце опускалось к горизонту, окутывая вечерним покоем городские улицы; воздух был наполнен цветочным коктейлем, который перебил даже яркий запах духов; а шум разъезжающих по проспектам и улицам машин стал постепенно утихать. Она всё удалялась от суеты, от бетонных джунглей, где каждый шаг сопровождался гулом транспорта и взглядами незнакомцев. Её ноги сами вели по тропинке, словно  направляясь туда, где нет места спешке, навязчивым разговорам и чужим глазам. Ирина искала свой оазис, где можно забыть о городской суете и побыть с теми, кто остался в сердце, но исчез из жизни. «Зинаида Ефимовна...» – нужный ориентир, заметив который, женщина завернула направо, начиная отсчитывать пятую ограду. Она не смотрела вверх, на небо, где всё кружили птицы, тихо и сладостно напевая свою песню, да и прямо тоже – только вниз, на основания маленьких заборов, в ожидании нужного. Розы в руке все маячили перед глазами, не цепляя Ирину своей красотой – с недавних пор они начали в себе хранить особую горечь. Наконец медленный шаг Ирины привел ее к нужной ограде. Остановившись, она подняла свой взгляд и встретилась с до боли родными глазами, слегка и неестественно улыбнувшись. – Привет... – шепотом проговорила женщина, заходя за ограду и присаживаясь на корточки. Старые цветы, увядшие от времени, она сменила на свежие розы, расположив их с точностью, словно в ритуале. Глаза снова устремились прямо, встречаясь с родными лицами – двумя парами глаз, которые смотрели так искренне, так живо, что казалось: вот сейчас она ощутит мягкость их кожи и тепло объятий. Но вместо этого по щеке скатилась горячая слеза, оставившая на коже мокрую дорожку. – Мама... Папа... – слова вырвались шепотом, искривив губы в гримасу, что не походила на улыбку. Она снова опустила голову в бессилии смотреть на них, на выгравированную с их лицами плиту. – Не получилось у меня... – признание повисло в летнем воздухе, не придавая ему яркой окраски, а лишь наполняя особой болью, которая шла из глубин души. Родители покоились рядом, как и хотели. Отец ещё при жизни выбрал место для двоих, о чём Ирина узнала лишь после его смерти. Она вспоминала, как мать, сжимая в руках документ о купленном участке, тогда прошептала: «Через столько лет, сколько Бог мне отведёт, мы встретимся снова. Он боялся оставлять меня надолго одну, без его присмотра». Эти слова, как колючки, въедались в память, всякий раз, когда мысли приводили ее к родителям и их истории любви . И каждый раз они доводили её до слёз – не от горя, а от осознания глубины и трепетности их чувств. Алексей Иванович не был щедр на слова. На людях он скрывал эмоции, как драгоценность, которую нельзя потерять. Но любовь к Маргарите Степановне, его Риточке, – это всё, что у него было. Вся его жизнь, которая не умела проявляться в объятиях или ласках. Он любил так, что не мог представить будущее без нее. Даже смерть, как последний жест преданности, не могла разлучить их, считал он, только если на несколько пар лет. – Не смогла я... Не получилось... – повторила Ирина вновь свои отчаянные признания, которые всё это время держала в себе. Завтра она покинет Москву, улетит на другой континент – сбежит от проблем, несчастья и боли, как от наваждения. Надежда, что рядом с дочерью всё изменится и всё станет наконец хорошо, стала для неё новым маяком. Но разве не ради этого «хорошо» она возвращалась в Москву в мае? Новая жизнь, как иллюзия, оказалась не слаще предыдущей – кроме горечи, настоящий вкус которой наконец смогла ощутить Ирина, она приобрела лишь нежный привкус тех самых оладьев. Но можно ли назвать это жизнью, если прошлое, как тень, преследовало её на каждом шагу, отравляя каждое мгновение? Хотелось вернуться туда, где всё было хорошо, но вместо этого получилось ещё хуже – как будто бегство от боли в поисках настоящего, лишь обернулись новым кольцом обмана и лжи. Кольцом обмана и лжи, в котором на мгновения ей всё-таки было хорошо, но которые оказывались иллюзией. Хотела любви? Хотела правды. Но снова оказалась обманутой – им, собой, судьбой. Хотела жизни счастливой, без боли и лжи, но внутри всё стало ещё избитее. Неужели на душе было так много места, куда можно было ударить? Или до этого все издёвки судьбы были пустяком, и поэтому она не принимала их так близко к сердцу? Хотела найти себя, настоящую, живую, искреннюю, но... Она посмотрела на свои дрожащие руки, провела ими по лицу, сбрасывая слёзы, и снова устремила взгляд на памятник. Родительские глаза – добрые, честные, искренние – смотрели на неё, как в детстве, и вдруг всё внутри закричало от тоски. Хотелось вернуться в те объятия, которые могли защитить от всего. В кольцо рук, где она была маленькой Ирой, ездившей у папы на шее, громко смеявшейся и верившей, что жизнь будет такой же яркой, как солнце, всегда. – Я не знаю, когда смогу прийти к вам снова... – шепотом протянула она. Ирина не знала, насколько улетает к дочери – неделя, месяц, два... Время, как песок, просыпалось сквозь пальцы, ведь эта поездка – единственный правильный выбор в лабиринте, в котором слишком сильно получилось заблудиться. Ей нужно было попытаться продолжить жить – теперь точно без прошлого. – Но надеюсь, когда приду к вам, смогу сказать, что счастлива... – слова повисли в воздухе, как ложь, и только позже она осознала всю глупость фразы. Всю жизнь Ирина искала счастье, но «счастье» осталось словом, которое так и не обрело плоти. Что же это такое – быть по-настоящему счастливой? Семья, муж, дети – всё было, но в омуте лжи и ограниченности желаний, где даже любовь оказалась призраком. Город детства, работа мечты студенческих лет, внимание мужчины и его забота – всё это пахло так сладостно, давало вскоре таявшее блаженство, но скрывало за собой обман и демонов прошлого. Дожила до пятидесяти лет, половины века, а сущность такого простого слова так и не смогла познать, хотя часто разбрасывалась громкими фразами. Может, пора перестать искать счастье? Может, пора доживать то, что осталось? Может, пора отпустить всё – не пытаться изменить, не пытаться познать, а просто... жить. Как живётся. Как дышится. Как течёт река, не задумываясь о том, куда её несёт. Встряхнув головой, Ирина взглянула в сторону. Множество памятников, оград, крестов, одинокие деревья, придающие тень, и ни одного живого человека рядом. Но в тишине вдруг снова зазвучала тихая песня птиц – сладкая, беззаботная, как детский смех. Она улыбнулась, и взгляд снова упал на родителей – их лица, выгравированные в камне, смотрели на неё с той же нежностью, что и в детстве. – Мне вас очень не хватает, – протянула шепотом она и аккуратно прикоснулась ладонью к памятнику, словно желая ощутить их тепло. – Скажите, что всё будет хорошо, прошу... – Отчаянная просьба, которая не окажется выполненной, она знала это, оказалась высказанной. Смогла позволить себе эту слабость, как позволяла всегда ничего не скрывать от них. Ирина прикрыла глаза и в этой темноте будто оказалась в теплых объятиях матери с отцом, которые гладили своими нежными руками ее по волосам и шептали что-то важное и нужное, но что не получалось разобрать. Даже в таком возрасте ей не хватало их.

Наше время

Раскрыв глаза, вся иллюзия вчерашнего вечера и родительских объятьев в миг растворилась в серой реальности с ливнем, стучащим по окнам, раскатами грома, собранным чемоданом и вдруг резко кричащем звонком в дверь. Женщина повернула голову вправо, в сторону выхода, сощурила немного глаза, встряхнув головой, и устремилась к входной двери, за которой кто-то явно жаждал внимания Ирины. Два поворота замка, опущенная ручка вниз и дверь распахнулась, встречая Павлову с подругой, которая отряхала свою куртку от капель дождя. – О, ну наконец-таки открыла! – с яркой улыбкой проговорила Екатерина. – Ну и погодка на улице, скажу я тебе... Пока Ирина стояла в шоке, хотя такой неожиданный приезд не был для подруги редкостью, Екатерина прошла в квартиру, снимая обувь и вешая куртку на вешалку. – Несколько метров прошла от машины до подъезда, а уже успела промокнуть! – фыркнула подруга и наконец вернула свой взгляд на Ирину, которая потерялась как будто во времени. – Ты чего так стоишь? – Да я просто не знаю, с какого вопроса мне начать говорить... – протянула Ирина, взмахнув брови вверх и захлопнув всё-таки входную дверь. – Ну давай я постараюсь немного уменьшить количество вопросов. – Екатерина улыбнулась и, выставив ладонь, начала загибать пальцы. – Смотри, приехала я к тебе, во-первых, потому что хотела увидеть. Во-вторых, чтобы поговорить и спросить, что же ты по итогу решила. Ну как, легче стало? – Вполне, – невозмутимо проговорила Ирина. – Ну, пойдем, я постараюсь уменьшить количество твоих вопросов. Ирина направилась в сторону комнаты, в которой она собирала свой чемодан, а Екатерина на себе ощутила весь тот холод, который излучало тело подруги. Гуревич понимала, что та ещё носит внутри обиду, – после того их последнего разговора в этой же комнате они не пересекались и не созванивались, максимум – пару сообщений в чате. Екатерина прошла вместе за подругой и, только ей на глаза попался чемодан, она остановилась. – Чемодан?... – растерянно поговорила она. – Ты же не хочешь сказать, что ты уезжаешь... – Я не хотела говорить, но ты сама пришла, как-то не спрашивая меня, чего я хочу... Ирина подошла к дивану и села на него, скрестив руки на груди. Она действительно не хотела говорить заранее о своем отлете, потому что боялась, что первым делом об этом узнает он. Страх, что Кривицкий начнет ее останавливать, пытаться ещё раз говорить пугал до невозможности – больше не хотелось с ним никак пересекаться. – Ладно ты уволилась, но уезжать... Зачем? – Екатерина была в растерянности: ехав сюда, она никак не думала, что едет прощаться. – Я хочу исчезнуть, забыть всё, что было здесь. Всё слишком далеко зашло, что единственный верный путь – улететь. – Улететь?... В Питер? – Нет, туда я точно не вернусь... – И куда же тогда? Нет, я всё-таки не могу понять, что произошло настолько плохого, что ты просто сбегаешь отсюда... – К дочери, она давно меня звала к себе, – Ирина выдохнула, выслушав новый возмущенный поток вопросов подруги. – Всё зашло слишком далеко и с тем, что произошло здесь, что я узнала и наговорила, я не смогу жить в этом городе. Это неправильно. – Неправильно, неправильно... Надоела говорить загадками! – вспыхнула Екатерина, садясь рядом с ней на диван. – Ты же понимаешь, что я теперь никуда не уйду, пока ты мне не расскажешь всё. Как бы ты на меня ни обижалась. Мне плевать, но потерпи и расскажи мне всё, что ещё произошло за эти последние несколько дней. Я должна это узнать, хотя бы перед твоим отлётом. – Из любого вытянешь признание... – огрызнулась Ирина, но поняла, что действительно подруга сейчас для нее была единственным человеком, с кем можно было бы этим поделиться. Честно, не больно-то ей и нравилось играть в эту тайну и, раздумывая обо всем в эти дни, обида на подругу практически стихла, но оставила после себя неприятный осадок.

Двумя днями ранее

Последний полноценный рабочий день на удивление проходил слишком спокойно: утром на посту была медсестра, которая не больно интересовалась чужой жизнью и не стремилась расспросить обо всём, а всё остальное время Ирина провела в кабинете, не покидая свой обитель, что даже с Кривицким они никак, к счастью, не пересекались. Оставшиеся отчёты и акты она заполнила очень быстро, что потом приняла решение оставить после себя кабинет в полной чистоте – все документы и папочки разложить по местам, чтобы человеку, который бы пришел ей на смену, было удобно. В голове бушевали мысли о медицине – о том, что обстоятельства снова складываются так, что ей приходится ее бросать. Было ли обидно? Чертовски, ведь те операции, на которых она присутствовала и ассистировала, дали почувствовать себя на своем месте – там, где действительно должна быть, как мечтала. Но эта боль перекликалась с душевной и другой – причиной побега в принципе, что она как будто могла примириться с этим вынужденным уходом, чем остаться. Заставив Ирину вздрогнуть, перекладывая большие папки из шкафа на рабочий стол, в дверь постучали, а через секунду и вовсе та отворилась, впуская в обитель гул больничных коридоров. – Туки-туки, – коверкая свой голос, проговорил Олег, чья голова появилась в небольшом проёме. – Ирина Алексеевна, могу вас побеспокоить? Метнув быстрый взгляд на дверь и быстро успев разочароваться в посетителе, Ирина вернула свое внимание на стол с нагроможденными папками и тяжело выдохнула, закатив глаза. – Да вы будто бы уже с этим справились и без моего разрешения, – выплюнула яд Ирина, ощутив в себе разгоревшийся огонь злости и раздражения из-за вчерашней ситуации. – И то верно, – Олег от неловкости потер свой затылок и прошел в кабинет, захлопывая за собой дверь. – У меня к вам предложение... От одного его слова «предложение» ее чуть ли не передернуло, что она снова закатила глаза и шумно выдохнула воздух. – Снова заманчивое и по совместительству романтическое? – съязвила она. – В каком-то смысле, вы прям в точку попали, Ирина Алексеевна! – усмехнулся Брагин, как будто и не чувствуя недовольства своего начальника. – У меня сегодня интересная плановая операция и я бы хотел позвать вас мне ассистировать. «Ну уж нет, ещё раз на эти уловки я не поведусь...» – возмутилась в мыслях Ирина и резко развернулась к хирургу лицом, встречая его испепеляющим взглядом, неискренне, больше наигранно смеясь. – Извольте, я обойдусь без ваших предложений и операций. Олег напрягся: увидеть начальницу в таком амплуа было непривычно, что его будто обдуло холодом. – Ирина Алексеевна, вы в порядке? – на его лице наконец заиграла серьезность, которая заменила глупую инфантильность. – Я в полном порядке, – процедила Ирина. – Нет поводов для беспокойства... – Вы что обиделись за вчерашнюю операцию? Ну вы же с Ген... Брагин только захотел объясниться, высказать свое глупое оправдание о случайности такого исхода операции, но Павлова резко вспыхнула в возмущении и папкой, которую держала в руках, ударила по столу. – Олег Михайлович, вы совершенно не знаете понятие слова «субординация»? Вы что мне брат, чтобы мне на вас обижаться? И меня совершенно не волнует, что и как вчера сложилось... Она резко от него отвернулась, возвращая свое внимание на папку с документами. Если честно, ей сейчас очень хотелось вмазать ему смачную пощечину за всю его наглость. – Так, понял, начальство не в духе, – опять включая дурака, начал Брагин. – Вы чтобы успокоиться решили разобрать все документы? – Я, чтобы успокоиться, решила покинуть это место раз и навсегда, – огрызнулась Ирина, поторопившись. Ей не хотелось афишировать свой ранний уход, потому что все эти разговоры, шушуканье, проводы ей были ни к чему. Хотелось по-тихому просто исчезнуть. Но она уже призналась, поэтому тяжело выдохнув, она добавила: – К счастью, это уже скоро случится. – Не понял... – Ирине это не было видно, но Олег в моменте расплылся в глупой улыбке. – Как уволиться? А как мы без вас? – Как раньше, – закатив глаза, цокнула Ирина, которой уже очень хотелось выпроводить этого надоедливого человека из кабинета. – Мы же не справимся... Ирина Алексеевна, это просто эмоции. Вам нужно просто успокоиться и не принимать такие опрометчивые решения... – Нет, ну это уже ни в какие ворота... – прошипела Ирина и резко развернулась к Олегу, который перешёл все рамки дозволенного. – Да оставьте вы уже меня в покое! У вас что, работы своей нет, пациенты вдруг резко все закончились, что вы всё норовите меня посильнее разозлить своим любопытством? Довольно, я не готова это больше терпеть! Олег напрягся: впервые, как ему казалось, на него так взъелись. Он понял, что перегнул палку, и ему пора было от греха подальше оставить Павлову одну. – Извините, Ирина Алексеевна, что побеспокоил, – виновато протянул Олег и поторопился выйти из кабинета. Кабинет снова пронзился хлопком двери, а Ирина наконец ощутила облегчение от назойливого беспардонства коллеги. Это хамство, которое, возможно, и было вызвано искренним желанием помочь и поддержать, ее разозлило. Если ещё вчера из-за других вытекающих она не так злилась на Олега, то сегодня – чуть ли не возненавидела его. Это было глупо, хоть, возможно, вчера и сработало на ура. Но теперь всё. Сегодня приводит кабинет в порядок, завтра забирает трудовую, и ей не нужно будет вспоминать обо всех операциях и, в частности, об инфантильности Брагина.

Наше время

– Ну и всё... Трудовая у меня на руках, чемодан собран, билеты в сумке, – за окном сверкнула яркая молния, озаряя на мгновение комнату, а Ирина поставила точку в своем рассказе. Она рассказала подруге всё: и про поцелуй тогда ночью в его квартире, и про вечернее их свидание, и про первую ночь, и про то, как сбежала из его постели на утро, и про то, как всучивала ему деньги, и про вынужденные операции, и про письмо с вечерним разговором, и про вторую – последнюю ночь, на утро которой окончательно и бесповоротно решила, что это конец. Поделилась всем. Да, возможно не со всеми нюансами и подробностями, но самое главное она сохранила. На удивление без особых эмоций даже получилось – довольно легко далось ей это признание, хотя сейчас душа истекала кровью от свежих ран. Но не было слез, злости или отрицания – принятие всей сложившейся ситуации и невозвратность всего на круги своя. Екатерина молчала. Сначала хотела что-то комментировать, но Ирина ее сразу пресекала, что та потом и не стала пробовать. Слов не было, как и понимания того: насколько воспоминания прошлого смогли настолько отравить их жизнь. Она понимала Ирину, также как и то, что в стремлении больше не наступать на грабли прошлого тоскала их всё время с собой. Считала ли Екатерина ее дурой? Нет, лишь человеком, который запутался в себе и устал от всего. Чувствовала ли она себя виноватой? Да, что не посчитала нужным и важным, тогда, в ресторане, только после ее приезда, уточнить, к кому именно она ее отправляет на собеседование. Но если бы она сказала, то Ирина бы ни в жизни бы не пошла в Склиф, который всё-таки, как ни крути, сделал ее живой. Не только, конечно, он, но и Кривицкий, ведь с ним она смогла почувствовать себя счастливой, хоть и на крохотную долю времени. Хотела ли она, чтобы подруга была счастливой? Больше всего на свете, но это получится лишь тогда, когда та станет настоящей и честной перед самой собой. – Ир, – после долгого молчания и всматривания в родное лицо, глаза которого смотрели вдаль, Екатерина смогла робким голосом проговорить имя. – Я хочу, чтобы ты была счастливой. Эти слова будто бы волной накрыли Ирину, заставив вернуться в комнату, где была подруга, после очередного путешествия по воспоминаниям. Она перевела свое внимание на глаза Екатерины и увидела в них слезы и искренность, от чего взгляд стал мокрым и у нее. Увидев реакцию Ирины, Гуревич резко, со всей отдачей прижала тело подруги к себе, которая сама крепко ее обняла, будто бы находя в этом тепле необходимость долгих дней, а то и лет. – Ты представить себе не можешь, как я сама хочу быть наконец счастливой, – шепотом, нервно всхлипывая, проговорила Ирина. – Просто счастливой. Счастливой... Слезы копились на щеках у обоих. Ирина, честно сказать, не ожидала, что подруга не начнет ей читать нотации о глупости ее решений, что сама всё усложняет и всё вытекающее из этого. Екатерина просто выразила то, что действительно сейчас было необходимо Павловой – поддержку. Банальная поддержка и знание того, что она разделяет с ней эту боль и понимает ее. Ирине большего не нужно было сейчас, ведь любые другие слова Екатерины только бы вызвали бы злость и отрицание. Она сама должна была прийти к себе, самой ответить честно на все вопросы, самой понять, что значит быть счастливой. – Ты будешь счастливой, – тоже шепотом, более хриплым голосом, немного всхлипывая, проговорила Екатерина. – Обязательно будешь. Она сказала эти слова с такой интонацией, так трепетно и нежно, как всегда говорила Ире мама. Словно обнимала она сейчас не подругу, а самого дорогого человека за всю свою жизнь. Ирина сильнее заплакала. Сейчас она себя ощущала той Ирой, юной и наивной, впервые узнавшей слово предательство и разочарование, которая смогла всей своей болью поделиться с мамой, которая разделила с ней ее состояние. Не отругала, не начала отрицать ее чувства, не настояла на прекращении слез – просто обняла. И сказала важные слова, которые ей были необходимы. «Ты будешь самой счастливой, когда покажешь себя миру настоящей, а для этого всегда выбирай сердцем» – словно эхо раздались слова матери в голове Ирины. Она сильнее сощурила глаза, как бы закрепляя в себе ближе эту фразу, и раскрыла глаза, замечая ту же комнату, которая снова озарилась из-за молнии. – Что-то я снова расклеилась, – шмыгнув носом проговорила Ирина, отстраняясь от подруги и смотря на настенные часы. – Ох, пора уже собираться и выезжать в аэропорт. Она рукой начала вытирать свои щеки от слез, в то время как подруга смотрела на нее не отрываясь, понимая, что смогла ей помочь и та ее услышала. – Спасибо тебе, – встречаясь наконец со взглядом Екатерины, искренне проговорила Ирина. – Спасибо, что стала для меня очень близким человеком. – Ир, ну ты чего, я же тебя люблю и твои проблемы – наши проблемы. И я тебе говорила это всегда, – она коснулась пальчиком носа подруги и улыбнулась. – Я всегда рядом. Ирина улыбнулась. Она это знала и от этого на душе становилось спокойнее. Одна из опорных полок, та, что скрипела под весом сомнений, вдруг перестала дрожать. Трещина, разорвавшая её тогда, тем утром, когда мир рухнул под ногами, — теперь медленно затягивалась. Ирина нашла силы простить. Это потребовало от неё не просто смягчения сердца, но и смелости переступить через гордость — ту самую, что годами служила щитом, а теперь стала преградой. Она поставила их связь выше личных обид, хотя знала: дружба, переросшая в нечто большее, чем слова, требует от обоих не только тепла, но и умения видеть за спинами друг друга причины тех или иных поступков. Подруга была её опорой — единственным, кто остался после того, как смерть родителей оставила Ирину лицом к лицу с жестокостью жизни. И именно поэтому, когда она решила сегодня отпустить Москву, эти полтора месяца, она не могла оставить там их историю. Дружба, что выросла из детских секретов и взрослых молчаний, из тех моментов, когда они смеялись, не зная, что скоро научатся плакать. Она не могла её разорвать. И как вообще могла подумать, что сможет уехать, не предупредив ее? Их дружба – что-то особенное. Даже если в её нитях теперь запуталась ложь, даже если доверие, как старый шёлк, обтрепало на краях. Потому что в конце концов, прощение — это не забвение, а выбор: видеть в человеке не только его ошибки, но и всё то, что связывало вас годами. Ирина знала: если отпустит эту нить, она потеряет не только подругу, но и часть себя, что итак не могла окончательно обрести.

***

– Ну всё, пришло время прощаться... Багажник такси громко захлопнулся, скрыв в себе женский чемодан, а Ирина взглянула снова на подругу, которая всё это время стояла рядом и держала один на двоих зонт. – Так говоришь, словно мы больше не увидимся, – усмехнулась Екатерина. – Ну, я действительно не знаю, насколько уезжаю... – Но помни, что такие умы, во-первых, нужны России, а во-вторых, у тебя есть подруга, которой будет очень тебя не хватать, – Екатерина пыталась серость этого дня хоть немного скрасить своими словами, хотя внутри всё разрывалось от грусти этого расставания. – Ты точно уверена, что тебе сейчас необходимо улетать? – Да, я хочу забыть всё, что произошло здесь за эти полтора месяца. Хочу начать всё с чистого листа, – неуверенно призналась Ирина. – Ирочка, моя дорогая и единственная, у тебя это было. И из своей жизни ты это никак не выкинешь, – спокойно поговорила Екатерина, цепляя внимание подруги на себе. – Прыгая тогда с головой в Павлова, ты забыла Кривицкого? Да не забыла ты его и вспоминала, я знаю, просто всё пыталась и до сих пор пытаешься обманывать себя. И сейчас не забудешь. Не получится, не сможешь. Будешь вспоминать его и себя рядом с ним настоящей, а уже потом уводить же свои мысли в ссоры, крики и гордость, принося себе боль. Ты мазахистка, сама же делаешь себе больно. Возможно, Екатерина была излишне резка в своих словах, но Ирина не перечила ей и слушала, не зная, что ответить на очень хорошее прочтение подругой ее личности. – Ты подумай, я, может, и не всегда бываю права, но я очень хорошо знаю тебя и желаю тебе обрести наконец счастье. – Екатерина ее обняла напоследок, удерживая над головами зонт. – Ты поезжай, побудь с дочерью, подумай ещё раз и честно себе признайся во всём, не пытаясь придерживаться какого-либо мнения. Просто один на один с собой. А там посмотрим, белый лист или всего лишь новый разворот тетради. – Хорошо, – немного помолчав, Ирина всё-таки согласилась со словами подруги. – Спасибо тебе. Идиллия женских объятий была прервана стуком таксиста в окно, что они отстранились друг от друга, поняв, что пора. – Ну ладно, поезжай, а то опоздаешь ещё на свой рейс, – легко посмеялась Екатерина, улыбаясь. – Да, пора, – выдохнула Ирина, встречаясь с глазами подруги. – Я тебя только прошу, не пиши ему ничего про мой отъезд и не звони. – Хорошо-хорошо, я и не собиралась вообще-то, – усмехнулась Екатерина. – Пока, подруга, Мише обязательно передавай привет, – открыв уже дверь в машину, проговорила Ирина. – Обязательно, подруга. Покоряй Нью-Йорк, но не забывай про свой дом и сама передавай привет Юльке. Ирина кивнула, улыбка её едва заметно дрогнула. Екатерина захлопнула дверь, отступив на тротуар, где её фигура в мокром плаще колыхалась в такт махающей руке. Машина тронулась, и Павлова подняла к окну ладонь — последний жест, прежде чем фигура подруги растаяла в дожде, словно нарисованная на стекле. Когда Екатерина вовсе исчезла из виду, Ирина прижалась лбом к холодному стеклу, закрыв глаза. Она поймала себя на мысли, что вот и конец, который она так ждала последние дни, близок. Через каких-то полтора часа она будет уже сидеть в самолёте и у нее получится наконец отпустить всё, что так отравило ее жизнь. Она расстанется с этой Москвой, которая за эти два месяца подарила слишком много боли, и оставит ее позади, начав чистый лист в своей жизни. Ирина раскрыла глаза и встретилась с плачущей Москвой за окном. Таксист измерял длиной машины улицы, люди торопливо шли под зонтиками, а капли дождя стремительно играли в перегонки на обратной стороне стекла.

Вчерашним днём

Переступать порог отделения оказалось сложнее, чем впервые. Несмотря на торопливые мысли об увольнении, уход казался невозможным, ведь на этот раз ей приходилось прощаться не с человеком, а с мечтой, к которой стремилась давно, к которой смогла вернуться после очередного собственного предательства и выбора а пользу семьи. Снова предавала себя?  Снова изменяла себе в стремлении найти лучшее и избавиться от чего-то плохого – и снова это оказалось связанным напрямую с Кривицким. – Ирина Алексеевна! – за стойкой регистратуры раздался звонкий голос Дубровской, во взгляде которой прослеживалась капля сожаления. – Вы всё?.. – Здравствуйте, Нина, – улыбнулась по-доброму Ирина. – Ну... Получается, что да, всё... – Я не поверила, правда... Так быстро, неожиданно и не... Очень жалко, что вы уходите, – проговорила быстро Нина. – Так сложились обстоятельства. Мне, если честно, тоже тяжело уходить, но нужно... Между женщинами повисло молчание. Они не успели так близко сблизиться в общении, но Ирина была благодарна Нине за её отзывчивость и не угасающий оптимизм. Этот лучик солнца заряжал её энергией, и именно его ей будет не хватать. – Знайте, что мы всегда вас рады видеть! – прервала неловкое молчание Нина. – Спасибо, – Ирина искренне улыбнулась и внутри почувствовала настоящую тоску. Всё-таки принять решение и бросаться громкими словами об увольнении гораздо легче, чем действительно уходить, подводя черту этого «всё»... – Ладно, пойду я в отдел кадров, а потом и к Кривицкому, – фамилия далась тяжелее, но Ирина постаралась это не показать. – Он как? На месте? – Да, на месте. Сказал, чтобы его не беспокоили, только по особым случаям, – по-доброму проговорила Нина. – Но, думаю, вы и есть тот самый особый случай, –  добавила она в конце. – Спасибо, вам, Нина, – тепло улыбнулась Ирина. – Ну, я ещё загляну после разговора с Геннадием Ильичом. – Ирина Алексеевна, спасибо вам, что были эти полтора месяца с нами, – расплылась в улыбке снова с Нина. – А так, я всегда на посту... Ирина с улыбкой кивнула и направилась к лифту, который, к счастью, оказался пустым. Двери захлопнулись, и вместе с ними внутри что-то тоже закрылось. Взаимоотношения с коллективом, как ни крути, подошли к логическому завершению. Не со всеми она успела познакомиться, поработать, но несколько человек всё-таки засядут в её сердце надолго. Приятно осознавать, что существуют такие люди, которые заряжают, искренне интересуются жизнью и хотят всегда помочь. Это дорогого стоит, правда. Ирина поднялась на нужный этаж, и в отделе кадров её недолго задержали. Пару подписей — и всё. Даже трудовую они ей не выдали, так как её передали Кривицкому (так боялся, что не зайдёт?). Ирину это не смутило, так что после она сразу направилась к его кабинету. Дорога до его обителя длилась мучительно долго, словно подсознание желало запечатлеть все эти места, которые потом будут теплить душу. Подойдя к кабинету, она остановилась. Время замерло, а люди вокруг, уже шепчущиеся о её уходе, вдруг растворились в пустоте. Ирина всматривалась в табличку у двери — ту же, что встретила в первый день. До боли въевшееся в сердце сочетание фамилии, имени и отчества снова разорвало старую рану, но она должна была наконец покончить с этим. «Ладно, пора, – выдохнув, констатировала Ирина в мыслях. – Чем быстрее это произойдет, тем будет проще». Она нерешительно подняла руку и постучала по двери. – Да-да, – грозный, как ей показалось, голос раздался незамедлительно из кабинета. Она снова перевела дух и выдохнув, всё-таки заглянула в обитель. – Можно? – Да... – он растерялся: не ожидал ее так рано увидеть (хотя для него в какое бы время она сегодня не пришла, было бы всё рано). – Да, проходи, конечно. В эти дни он был сам не свой. Ему не хотелось никого ни видеть, ни слышать — даже собственный голос в тишине казался чужим. Вчера, покидая её номер, он почувствовал, как внутренний фундамент, малейшие остатки надежд и вера в лучшее рухнули, не как в прошлые разы, когда боль крошилась на мелкие осколки, а вдребезги разбились о бетон. Её слова, горькие на языке, как яд, не смыло даже алкоголем. Он был разбит изнутри, не мог принять, что всё кончилось, что она сейчас пришла поставить точку — ту, что навсегда оторвёт их истории от будущего. Кривицкий избегал ее весь вчерашний день. Не мог позволить себе увидеть вновь, не мог допустить, чтобы женский взгляд встретился с его собственным. Старался не думать, не вспоминать их разговор, ночь, разрыв — но мысли крутились в голове, как нескончаемый цикл. Бумажка за бумажкой он загружал себя работой, лишь бы не осталось свободной минуты, которая бы всплыла в памяти. Это было невыносимо. Хотя в глубине души он знал: надо закончить с этим раз и навсегда — чтобы не было возможности вернуться, чтобы это было окончательное всё. Она слабо улыбнулась и вошла внутрь, закрывая за собой дверь. Ей было не по себе: кабинет, некогда светлый и внушительный, теперь казался тусклым, а Кривицкий — не тем мужественным и серьёзным, что она помнила. Он растаял, растерялся при виде её, и это было болезненно. После вчерашнего разрыва ей самой было его видеть катострофически тяжело — внутри всё разрывалось на части, будто птица впивалась в клетку, чтобы хотя бы её маленькая часть получила волю. Но Ирина направляла все мысли в одно русло: это последняя встреча, на этот раз — окончательная. – Я тебя ждал, – Кривицкий врал: на самом деле он желал, чтобы она сегодня вообще не пришла, передумала, не решилась, но только бы эта встреча не стала последней. Только бы всё, что случилось прошлым утром было самым страшным сном и всплеском эмоций. – Я уже сходила в отдел кадров, – она никак не отреагировала на его слова, и ее безразличие новым ударом отразилось на его сердце. – Мне какие-то документы нужно подписать или только забрать у тебя трудовую? – Да... – он был очень потерян. Осознание того, что вот, только недавно, она проходила здесь у него проверку на знание оформления документов, пила чай и вела с ним милые беседы, оперировала и прижималась в слезах к его телу, подарила ему самое настоящее счастье, а потом причинила по заслугам боль, и теперь так просто и непринужденно стремилась забрать свою трудовую и лишить его какого-никакого предлога на их новую встречу, его добивала. Неужели она действительно смогла так быстро и просто распрощаться с тем, что у них было? – Вот два документа, распишись. Приложив огромные усилия, чтобы сделать это уверенно, хотя ноги от чего-то дрожали, она подошла к его столу и, взяв ручку, быстро поставила свои аккуратные подписи. Ее поза – немного склонившись, с выгнутой в пояснице спиной, словно кошка, над столом с упор поставленной ладонью, – заставила Кривицкого засмотреться и нервно сглотнуть, подавляя в себе желание вскочить с места и прижать к себе женское тело. Она выпрямилась, поймав его взгляд — тот самый, что выучила наизусть и полюбила. Их глаза встретились, и началась пытка: в её взгляде он прочитал холод, чуждость и растерянность, а в его — потерянность, грусть и тепло, пробивающееся сквозь тучи разочарования. Молчание затянулось, переходя границы дозволенного. Ирина встряхнула головой, поправляя волосы, и тем самым вернула Кривицкого в реальность. «Да, она права, — мысленно поблагодарил он её за то, что оторвала от любования, где он пытался запечатлеть её черты напоследок. — Пора, наверное». – Держи, – он взял со стола ее трудовую, за которой сегодня утром специально сходил в отдел кадров, только бы она обязательно ещё раз посетила его. Ирина из вежливости улыбнулась и потянулась за книжкой — единственной нитью, связывающей их сейчас. Пальцы коснулись, осторожно, отстранённо, чуждо, будто бы одной ночью не были сплетены воедино в знак доверия. Это касание её нежной кожи обдало Кривицкого теплом, и ему катострофически захотелось отпустить её трудовую, крепко схватить утонченную кисть, прижать к губам, оставить поцелуй и приложить к щеке, чтобы ощутить эту нежность. Но фантазии быстро рассеялись, когда Ирина сцепила пальцы на обложке трудовой и отобрала из его рук последнюю ниточку, связывавшую их. Она сделала два шага назад, аккуратно кладя книжку в сумку и мысленно благодарила себя за самообладание, хотя оно уже висело на волоске. Пора было уходить — иначе... – И куда ты теперь? – осторожный вопрос раздался со стороны мужчины. Он только отошёл от наваждения женским касанием, как сцена, где она убирает свою книжку в сумку, настигла на него осознанием реального конца: не слов, не мыслей, не эмоций, а конца. – Неважно... – закрыв сумку, после небольшой паузы, проговорила Ирина, снова поднимая свои глаза на него. – Правда, неважно... – протянул по слогам уныло Кривицкий, опуская взгляд вниз и стуча слабо пальцами по поверхности стола. – Знай, что я всегда буду рад тебя слышать и видеть. Она слабо улыбнулась и кивнула головой. Это была наивность, которую Кривицкий сам же осознавал, но Ирине от неё в душе стало смешно — хотя сил исказиться в настоящей улыбке уже не было. Сердце противно ныло. – Ну, я пошла... – проговорила с долью сожаления Ирина. – Спасибо тебе и прости... – Спасибо... – протянул по слогам Кривицкий и, подняв на Ирину взгляд, встал со стула. – Прости, что ничего не получилось. Она снова улыбнулась и кивнула головой. Говорить и держать свою стойкость уже получалось излишне с трудом, казалось, что сейчас же здесь рухнет не дойдя до этого конца. «Не получилось... – мысленно повторила Ирина. – А разве могло в принципе что-то получиться?» – Я... – он нерешительно начал, всё ещё стоя за своим столом. – Я могу тебя обнять?.. – Это ни к чему, – смогла вымолвить Ирина, понимая, что этого испытания она точно не выдержит. – Да... Действительно... – тихо протянул Кривицкий опуская голову и проклиная то ли себя за свою глупость, то ли ее за жестокость. – Береги себя. – Пока, – выдохнув, кинула она напоследок и, развернувшись, покинула кабинет хлопнув дверью. Хлопок. Выстрел. Поражение. Кривицкий поднял глаза на пустую дверь и, тяжело выдохнув, опустил свой взгляд на руку, которой коснулась она несколькими минутами ранее. Ирина, захлопнув дверь, прижалась к стене, чтобы перевести дух. Она это выдержала, она смогла, это все закончилось. Набрав в грудь новый воздух, Ирина отстранилась от стены и уверенной походкой направилась к регистратуре. Теперь это было окончательное всё.

Наше время

Она медленно, немного нервничая, измеряла своими шагами длину панорамного окна зала ожидания аэропорта. Из-за того, что траектория ее полета проходит через огромную грозовую тучу, рейс задержали на час, но все могло раздуться на больший срок. Такой новостью ее ошарашили, когда она регистрировалась на рейс, и, честно признаться, внутреннее ощущение, что сегодня весь мир против ее планов, не утихало, а наоборот – разгоралось. Ей ничего не оставалось делать, как просто ждать – ждать, когда всё-таки объявят посадку на рейс и небо перестанет противиться ее отлету. Или судьба всеми своими силами пытается заставить Ирину ещё раз задуматься о своем решении? Она остановилась и развернулась к панорамному окну, скрещивая руки на груди и глядя прямиком на один из самолётов, который разворачивался. Дождь не переставал идти, увеличивая размеры луж на взлетных полосах; небо уже не пронизывалось молниями, но совершенно не имело просвета солнца. Ожидание – самое противное чувство, которое всегда тормозит все процессы. Казалось, всё – она решила, что покидает этот город, со всем здесь заканчивает, ей незачем здесь оставаться, но какие-то издёвки неба заставляют ее бездельно стоять и ждать. И думать. Снова думать, потому что другого дела просто не находится, а все назойливые мысли, которые Ирина устала отдалять от себя, всё норовят заполнить сознание. Недавнее воспоминание вчерашнего последней их встречи заставило ее задуматься о некоторых вопросах. Почему не разрешила себя обнять в последний раз? Неужели она такая жестокая, принципиальная и обиженная, что не могла позволить выполнить его последнюю просьбу – такое простое желание? Просто боялась, что эти объятия дадут ей слабину, как давали уже однажды. Боялась, что все ее твердые мысли и решения потерпят крах, потому что сама растает в этом тепле, которое на нее влияет уж больно противоречиво. Просто боялась, что останется в кольце его рук, когда не может себе этого позволить. Их разговор и так затянулся слишком, и уж больно много раз в воздухе висело неловкое молчание, которое было больше похоже на соединение их душ, которые вырвались из тисков своих хозяев. Неужели вот этот перелет и правду побег от Кривицкого? Ей же было хорошо, как бы сейчас она себя не переубеждала в обратном. Ирина становилась другой рядом с ним, теряла контроль над своими эмоциями, мыслями и действиями и просто таяла в этой неге мужского внимания. Или именно этого она и боялась – терять контроль и власть над собой? Все ее попытки оттолкнуть от себя Кривицкого – это попытки доказать себе, что она может собой управлять. Что она не поддается под власть чужого мнения, обстоятельств или штампов в паспорте, а сама может решать, что правильно для нее. Попытка в поиске себя научиться ограждать свою собственную душу от очередных ударов, раны после которых слишком долго не могут зажить. Нескончаемый противоречащей своей главной цели побег. Побег от настоящей себя, которая как раз-таки живая, когда не думает ни о чем, в желании всё-таки найти себя и какой она является на самом деле. Получается, сама же себя загнала в петлю, по которой бегает по кругу, не позволяя себе выйти за ее грани и дать ее нутру волю. Волю в эмоциях, мыслях, решениях и, наконец, в любви. Глупая? Долго лет находящаяся в тисках, в которых не могла собой никак управлять, ведь были общепринятые устои и нравы. Так может, быть собой – это уметь быть слабой? Это не думать подолгу о своих словах, действиях, поступках, а просто себе позволять говорить то, что первое приходит на ум? Просто плыть по течению и принимать то, что даёт тебе судьба? Не бояться очередных ошибок, боли, разочарований, от которых нельзя застраховать свою жизнь? Не бояться открывать себя людям, которые хотят быть рядом, потому что не видят жизни без тебя? Может в этом и заключается понятие «быть собой»? Даже если так, Ирина понимала, что к этим мыслям, в которых она находила свою правоту, должна была прийти раньше. Сейчас, когда за эти дни были поставлены ею все необходимые точки, превращать их в запятую бессмысленно. Или же никогда не поздно всё изменить? Про это же ей сегодня говорила Екатерина, когда прощалась. Ирина понимала, что подруга права и в первую очередь в том, что Кривицкого она не забудет, потому что не смогла от него избавиться за эти двадцать лет. И снова все ее мысли каким-то образом будут приходить к нему, напоминая о том, как же всё-таки было хорошо и как потом из-за ее (глупых ли?) убеждений было больно. Так было все эти двадцать лет и так будет сейчас. Ирина мазохистка, которая всё хочет найти себя, но которая только ограждает свою жизнь от настоящих эмоций. Может, правда, ее попытка начать всё с чистого листа может превратиться в лишь очередной чистый разворот ее жизни, где она позволит себе быть настоящей? Но для этого нужно будет вернуться. Найти в себе силы вернуться туда, где уже поставила все точки, где лишила его даже малейшей надежды, где отобрала у него последнее желание себя обнять. – Неважно, говоришь, куда ты теперь? Внезапный, уверенный и твердый вопрос раздался позади женщины. Ей настолько чуждо было слышать этот до боли знакомый голос, что сначала она всё списала на несчастное свое подсознание, но, когда взгляд ее сфокусировался и в отражении стекла за своей спиной женщина четко определила знакомые черты, Ирина напряглась от неожиданности. Не веря своим ни ушам, ни глазам, она слабо повернула корпус и встретилась лицом к лицу с его глазами, в которых читались привычная теплота и спокойствие, хотя сам он был очень запыхавшимся. – Ты... Как здесь?.. – смогла кое-как вымолвить она, не веря тому, что главный герой ее недавних мыслей так резко воплотился перед ней. – Приехал на машине, – он говорил спокойно, серьезно, немного злясь на нее, что вчера даже ничего не сказала про свой отлёт, но и радуясь тому, что благодаря погоде рейс задержали и ему удалось всё-таки успеть. Звонок Екатерины, раздавшийся пару часов назад, его ошарашил. Сначала он не хотел отвечать, но жена лучшего друга была слишком настырной, что пришлось снять трубку, и та без прелюдий и лишней информации сказала лишь одну фразу: «Ира сейчас улетает из Домодедово. У тебя есть последний шанс ее остановить». Полетел ли он сразу в аэропорт? Нет, думал: точно ли надо, когда она даже вчера не сказала про свой отлёт, когда сама поставила точку, когда он сам начал смиряться с этим «всё». Но он сейчас был здесь, стоял перед ней, смотрел в ее испуганные глаза – значит смог откинуть все свои глупые мысли. Он успел. – А как же смена? – внезапный и самый глупый вопрос задала Ирина, находясь в каком-то трансе. – Ты действительно считаешь, что это сейчас важно? – он обезоружил ее, заставив прикусить язык в своих глупых вопросах, хотя она сейчас совершенно не была готова биться. – Нелетная погода? – Рейс задержали на час. – И куда ты всё-таки собралась? – он задал свой вчерашний вопрос вновь. – К дочери. Соскучилась по ней. – Далеко... Другой континент, – протянул мужчина. – И так быстро получилось купить билет... Не было никаких проблем с визой? – У меня она была... Она не могла отвести свой растерянный взгляд от его глаз. Ирина словно оказалась в трансе и отвечала на его вопросы с неуверенностью, в отличие от Кривицкого. Он стоял прямо, пристально глядя в её испуганные глаза, и до сих пор не мог понять, как она так окончательно решила отбросить всё, что произошло за эти месяцы, словно они не имели никакого значения. Неужели эти ясные глаза, которые так долго сейчас всматривались в его, уже перестали хранить любовь? – И всё-таки... Я могу тебя обнять? В последний раз, – он вновь повторил свой вчерашний вопрос – свое последнее желание, которое она у него отобрала прошлым днём. Она не успела ничего ответить, как его крепкие руки, обвили ее хрупкое тело и прижали к себе. Ирина практически рухнула со всей отдачей в эти объятия и, прикрыв глаза, словно начала растворяться в этом родном тепле. Ей это было необходимо. – Как ты могла лишить меня моего последнего желания тебя обнять? Понимаешь, что мне пришлось сделать всё для того, чтобы задержать твой рейс и успеть... – он шутил, хотя внутри него все разрывалось от осознания, что сам мог не успеть и окончательно упустить ее. Она молчала. Услышала его слова, осознала его шутку, улыбнулась в душе, но не смогла ничего ответить, борясь с внутренними противоречиями. – Ир... Посмотри на меня, – по его просьбе Ирина смогла пересилить себя и поднять глаза, чтобы встретиться с его уверенным, серьезным и теплым омутом. – Я тебя люблю. Люблю и любил всё это время. И сейчас после того, что между нами произошло, я не представляю жизни без тебя, хотя ты все эти дни заставляла меня смириться с этой мыслью. Это невыносимо... Она молчала. Внимала его слова, осознавая их, и не могла оторвать свой взгляд от его. Он признавался ей в том, что его не покидало все эти дни, и в ее глазах находил ответное понимание – ей было необходимо услышать эти слова, которые в миг в душе отдались болью, что она себя этого лишает. В этом испуганном и растерянном взгляде, который несмотря на это был самым светлым и открытым, он находил то, без чего не сможет жить. – Если ты сейчас мне скажешь уйти, уехать, исчезнуть – я уйду, уеду, исчезну. Только это будет окончательно. Навсегда. В глазах стали образовываться слезы, потому что внутри у нее всё начало разрываться на мелкие кусочки. Жадно вздохнув воздух, она силой заставила себя развернуться в кольце его рук, только бы спрятаться от этого взлюбленного до боли взгляда. – Ир, – проговорил Кривицкий, прижимая ее сильнее к своему телу и зарываясь в ее волосы носом, не замечая в отражении, как она сжимала свои губы, только бы не разрыдаться. – Только скажи это и всё закончится окончательно. Только попроси меня об этом... – Мне нужно подумать, – кое-как хриплым голосом смогла вымолвить Ирина. – Думай, у тебя есть время до твоего рейса. Он продолжал не смотреть на нее, зарываясь носом в ее волосы и слишком сильно прижимая тело к себе, словно желая, чтобы она растворилась в нем. Понимая, что это может быть в последний раз. А Ирина из последних сил пыталась сдержать свои слезы и, наконец, для себя всё решить. – Объявляется посадка рейса Москва – Нью-Йорк, – вдруг неожиданно раздался противный голос работника аэропорта. Внутри Ирины всё содрогнулось – времени на размышления не было. Сейчас нужно было окончательно решить: да или нет. И именно этот выбор нужно было сделать сердцем, как говорила мама. Из последних сил сдерживая поток слез, она закрыла глаза и встретилась в темноте лицом к лицу с той настоящей собой, которую она подавляла в глубине своей души все эти годы. Она смотрела на нее яркими глазами и была по-настоящему счастливой, со спины ее крепко прижимал, скрепив руки на женском животе, Кривицкий, чей нос зарылся в мягкие волосы. Ирина, не веря своим глазам, протянула руку вперед, желая коснуться той настоящей себя, и та повторила этот жест. Но вместо ожидаемого прикосновения подушечки пальцев ощутили на себе холодную плоскую поверхность – в моменте всё резко озарилось ярким светом, ослепляя женщину и заставляя сильно зажмуриться, теряя понимание своего нахождения. Солнце впервые за сегодняшний день выглянуло из-за туч. Дождь стих и уже не так стремительно увеличивал лужи. А на фоне туч начала проявляться еле видная радуга. Всё...