Игры Разума

Если бы ты не мог проснуться,

как бы ты узнал, что сон, а что действительность?

Матрица

      Янтарные глаза напротив были наполнены злобой. У Разумовского, которого Олег когда-то знал, никогда не было такого взгляда, однако Волков помнил того, кому он принадлежит. и был вовсе не рад их встрече.       — Зачем ты снова пришёл? Без тебя нам было так хорошо вдвоем. Мы играли! Пригласили бы тебя с нами, но понимаешь, — Птица указал носом на разбросанные рисунки и истерически засмеялся, — эта игра только для двоих! Ах-ха-ха, предателей в неё не берут, извини!       — Сейчас не до тебя, шельма. Нам лучше бежать и как можно быстрее.       Птица никак не отреагировал на эти слова и содействовать побегу, по всей видимости, не собирался, поэтому Олегу пришлось перекинуть тело Разумовского через плечо и терпеть удары ногами, но после службы в горячих точках ему было не привыкать к подобному. У двери послышались шаги. Видимо, сотрудники лечебницы услышали смех Птицы и пришли проверить. «Придётся отбиваться», — раздражённо подумал Волков и крепче прижал к себе тело рыжего. В дверном проёме показался Рубинштейн.       — Спокойно, я безоружен, — доктор оставался на своём месте, медленно поднимая руки вверх, — я не буду никак препятствовать вам, только, пожалуйста, пощадите меня.       Но Волков уже вытолкал Рубинштейна свободной рукой в коридор и прижал к стене.       — После того, что ты сделал с Серёжей… — но через секунду Олег решил, что не может тратить сейчас на это время, — я ещё вернусь за тобой.       Волков отпустил доктора и направился к черному выходу, прочь из этого жуткого места. Хотя если бы он обернулся, то увидел, как Рубинштейн, весь в поту, провожает беглецов широкой улыбкой. Приложив руку к горлу, доктор прохрипел им вслед.       — Спасибо.       Только на берегу Олег услышал, что к шуму волны примешивается тихий плач за его спиной. Волков поспешил посадить Разумовского в лодку, отвязать её и завести мотор. Как только они отошли от берега, Олег посмотрел на Серёжу. В голубых глазах отражались непонимание и полная беспомощность, но страшнее всего было видеть в них собственные переживания. Они не виделись десять лет, не общались — последние два, конечно, сейчас они совершенно другие люди, но Олег всё равно ощущал что-то близкое в человеке, сидящем напротив. Нет, их связь не разорвать даже долгими годами разлуки. Оставалось надеяться, что Серёжа чувствует то же самое. Волков развязал смирительную рубашку рыжего и накинул на него свою куртку.       — Серёжа, — Олег хотел приободрить друга, но не знал, что сказать дальше, словно нужные слова повисли в воздухе или их смыло волной залива.       — Неправда, — Серёжа замотал головой, — это всё неправда.       Внутри Олега что-то рухнуло. Конечно, после стольких лет терзаемый собственным сознанием Разумовский застрял между реальностью и иллюзией. И его было некому спасти, некому было протянуть руку, заключить в объятья, сказать, что он не один. Но много лет назад Олег не видел другого выхода, кроме как оставить Серёжу, о чём безумно сожалел сейчас.       — Что же он с тобой сделал? — угрюмо спросил себя Волков. Ответа у него не было.       Разумовский от этих слов тоже помрачнел. После начала терапии Рубинштейна Сергей перестал понимать, что на самом деле с ним происходит. Он улавливал лишь отрывки своей жизни, эпизоды, в которых виновато встречался глазами с доктором и с испуганными медработниками. Тогда же и пропало ощущение пространства и времени ввиду постоянного нахождения взаперти. Аппетита совсем не было, а сны заканчивались кошмарами, в которых приходило болезненное осознание того, что он, Серёжа, так рьяно мечтавший о мире во всем мире, самым жестоким образом убивал людей, пусть и совершивших ужасные вещи. В школе Разумовский читал про Раскольникова и точно понимал, что идея Родиона ложна. Жил помыслами Разумихина, а поступил как Раскольников. Почему он стал тем, кого презирал? Почему пошёл по этому пути? Сделал неправильный выбор, или изначально выбора и не было? Эти вопросы лишали Разумовского покоя каждый день.       Только в нечастые моменты, когда Птица ненадолго покидал разум Серёжи, приходило мимолетное спокойствие. Он видел один и тот же сон: где-то в Сибири, он, с красным от мороза носом, заходит в небольшой деревянный домик, где к его приходу уже натоплена печка, а у лучины сидит Олег и щипает жесткие струны балалайки в известном только ему ритме. Разумовский снимает варежки, тулуп, валенки, затем проходит к лавке, оставляя на ковре мокрые от снега следы, садится подле Олега. И на душе у рыжего так тепло становится от этой сказки, так легко. Но всему хорошему быстро приходит конец, Серёжа слишком хорошо об этом знает. Придет Рубинштейн, даст таблетку, и тогда Разумовский пропадет, растворится, словно его никогда и не было в этом теле.       На смирительную рубашку упали несколько капель крови. Нижнюю губу прожгло резкой болью — Сергей снова её прокусил. Языком он нашел рану и облизнул. Мокрая губа неприятно саднила. От сильного ветра пятна крови быстро потемнели и застыли в три темно-коричневые круглые отметины. Разумовский провел по ним пальцем: «У Олега волосы такого же цвета. Были», — он обернулся к Волкову, который сидел у руля мотора, — «это Птица. Не Олег. Но как я сбежал? Получается, это я управляю лодкой? Где я нашёл лодку? Я один сбежал от Рубинштейна?» — парень усмехнулся, — «Нет, это невозможно, значит, я в палате. Просто брежу. Всё как всегда,» — мысли беспорядочно били по изможденному разуму, но Разумовскому уже было всё равно, он верил, что до сих пор заперт в клетке Рубинштейна.       Чтобы не потерять контроль над сознанием, Сергей сделал глубокий вдох. Всего на несколько секунд в нос ударил запах духо́в, быстро сменившийся запахом солёной воды. Парфюм показался Разумовскому слишком знакомым, но он не мог сказать, кто им пользовался. Он сам? Нет. Парень упер подбородок в грудь и вдохнул ещё глубже. На этот раз он понял, что духами пахнет от куртки. В носу защипали цитрусовые нотки, немного резкие, но Сергею понравилась композиция. Откуда на нем куртка, он не знал, но укутался в неё посильнее, закрываясь от ветра, больно хлещущего по мокрому от слёз лицу. Железное дно лодки обжигало холодом босые ноги, доводя их до онемения, поэтому Сергей поджал их к себе под куртку, поставив покрасневшие ступни на сидение.       Олег был одет в чёрный банлон, который насквозь продувался на промозглом ветру. Холод проходил напрямую через грудную клетку, обводя своими ледяными потоками каждое ребро. Однако Волков был словно камень. Холод был ему незнаком после стольких военных операций. Он хотел лишь одного: чтобы Разумовскому не было так холодно, — «я вырву своё сердце, если его жар хоть немного согреет тебя». «И мне так холодно, холодно, холодно. Так обо что нынче греться В мире, состоящем из бедствий? Что было дорого — всё давно порвано. Никто не помнит ничего из детства. Несмотря на весну, уши не меньше немеют. У меня ничего кроме скомканных перьев. Никто ни в чём не уверен…»       Нос лодки разбивал водную гладь и судно резко подскакивало на волнах. Внимание Сережи привлекли серебристые брызги, отскакивающие от борта. Он протянул руку к краю лодки. Капли начали с силой бить по ладони. Рыжий наклонился ближе к краю, отчего судно качнулось и наклонилось вбок. Заметив это, Олег перенёс вес своего тела к противоположному борту для баланса, пока Разумовский не вернулся обратно. Серёжа посмотрел на свою руку, холодную и мокрую, — «слишком реалистичный сон,» — подумал он.       — Серёжа, мы почти у города, надень капюшон, пожалуйста, — подул попутный ветер и огненные пряди замелькали перед глазами Разумовского. Он накинул капюшон и зачесал волосы назад. Олег был прав, и через несколько минут можно было разглядеть Пассажирский порт. Когда они заплыли в Малую Неву, Волков заглушил мотор, чтобы шум не привлекал лишнее внимание случайных уличных зевак, и, закрепив весла в уключинах, начал грести вдоль набережной Макарова. На воде тем временем уже играли первые лучи солнца.       Когда они ещё жили в детском доме, их привезли на водную прогулку по Санкт-Петербуржским каналам. Ребята заворожённо рассматривали архитектуру, вполуха слушая экскурсовода. Серёжа закрыл свой блокнот с зарисовками зданий и наклонился к Олегу.       — Вот бы мы с тобой жили в городе.       Волков, который до этого дремал под аккомпанемент рассказа о Фонтанке, оживился.       — Мы и будем, только немного позже. В восемнадцать получим квартиры от государства, в одной будем жить, вторую — сдавать в аренду. Денег будет немерено, хоть каждый день в роскошный ресторан ходи, — оба рассмеялись своим мечтам и получили замечание от экскурсовода, отчего стало ещё веселей.       «Да, в детстве всё казалось проще», — Олег тяжело вздохнул.       Лодка причалила к каменному спуску набережной. Волков накинул петлю на кнехт, сложил весла, вылез из лодки и протянул руки Серёже. Тот неуверенно встал на холодный камень. Олег посмотрел на босые ноги.       — Так не пойдёт, придется нести на руках.       — Как в лечебнице? — Сергею идея не нравилась.       — Если ты не будешь сопротивляться, то нам обоим будет намного комфортнее в этот раз, — Волков подхватил Разумовского на руки и не поверил лёгкости Сергея. Конечно, он никогда не отличался спортивным телосложением, но сейчас был совсем исхудавшим, Волков боялся оставить синяки на тонкой, почти прозрачной коже. Разумовскому в свою очередь ничего не оставалось, кроме как покрепче обхватить плечи Олега. Вначале Сергей был напряжен, но вскоре устал держать всё тело в напряжении и обмяк в руках, казавшихся теперь надежными, как в далёком прошлом. А после неуверенно положил голову на плечо Волкову. Это немного смущало, но отчего-то Сергей не смел её поднять. Небыстро, но они дошли до железной двери квартиры.       — Вставай на мои ботинки, — кафельный пол лестничной клетки показался Олегу слишком холодным и грязным для Серёжи. Волков осторожно опустил Разумовского, босые ступни встали на берцы песочного цвета. Чтобы сохранить равновесие, рыжий обхватил Олега за торс. Прилила новая волна смущения, природа которого Серёже была непонятна. Ключ несколько раз провернулся в замочной скважине, и дверь отворилась.       — Можешь заходить, — Разумовский перешагнул через порог прямо с ног Олега, Волков зашел за ним и с глухим хлопком закрыл дверь. Они прошли в гостиную, Олег подошел к окну и задёрнул шторы.       — А здесь ничего не изменилось, всё как и десять лет назад, — Олег провел рукой по подоконнику.       — Я ждал тебя, поэтому ничего не менял, казалось, что ещё месяц — и ты вернешься. А тебя всё нет.       — Я здесь, Разум, посмотри, — Сергей поднял глаза на Волкова.       — Это не Олег. Олег — это воспоминание, которое живёт в моей голове, подвеска и моя избитая память — он достал из-под рубашки цепочку со сдвоенным кулоном в виде когтя и волчьей головы.       Волкову было невыносимо слышать каждое слово, пропитанное печалью всех этих лет. Он осел на колени и уткнулся в колени Разумовского.       — Мне казалось, что, уезжая, я делаю всё правильно, но я ошибался. Как же я ошибался, Серёж, — на тёмные и спутанные от ветра волосы легла тонкая, бледная рука Разумовского.       На подоконник упала слеза.