искусство-хуйня

Искусство-хуйня На-на, не лишённый сей тусклости взгляд Стал маяком безыдейности Сдался в музей и в отдельности Более не несёт ценности

      Рука неуверенно движется по холсту, оставляя карандашом новые линии и смазывая старые ребром ладони. Карандаш всего лишь B – средней твёрдости – а мажется как восьмёрка, после которой шахтёры тебя за своего принимают. Парень что-то штрихует, пытается вывести нужную форму, пару раз пытается поменять пропорции вазы и лежащих рядом фруктов, так как видит – криво. Но всё получается как-то неважно: ваза всё ещё косит, линии грубые совсем не подходят под настроение картины, а ведь это только набросок, даже без теней; яблоко не дышит от слова совсем, хотя и без того искусственное, но задачей натюрморта не является нарисовать картину без жизни, наоборот.       И опять парень берёт в руки ластик, побитый жизнью что в обычной школе, что в школе искусств, трёт измученный холст формата А3, который, кажется, доживает свои последние минуты. Ещё пару правок и бумага точно протрётся. Да и сам Серёжа не выдержит исправлять эту косоёбию в пятый раз. Смотрит вправо на чужой мольберт – идеальная ваза и красивые фрукты, влево – та же история, каждая линия лёгкая и непринужденная, будто карандаш в руках девушки сам запоминал формы объектов, с превосходной точностью воссоздавая их уже у неё на холсте.       Создавалось впечатление, что он один тут неудачник, у которого руки не из плеч растут, а совсем из другого места. Хотелось к чертям перечеркнуть все свои потуги в натюрморт одним большим крестом и пафосно выйти из кабинета забрав вещи. Если не идеально, то никак. Но он будет выглядеть глупо – это единственное, что останавливает.       Хотя вряд ли кто-то из группы вообще обратит на него внимание, тут все какие-то фрики (будто бы на творческих направлениях бывает иначе): коротко стриженая девочка с синими волосами, по всей видимости считающая себя парнем, мальчик лет двенадцати (учитывая, что группа старших), тихоня в глупых очках с рюкзаком полным разных значков. И таких шестнадцать человек. На переменах ещё хуже.       До начала перемены, кстати, минут пять осталось. Ещё чу-чуть и этот кошмар прекратится на пятнадцать минуток. Честно, уже тошно смотреть на холст, а пытаться что-то на нём исправить и подавно. Каждое занятие Серёжа отсчитывал минуты от перемены до перемены и до конца всего этого ужаса в принципе. Он понятия не имел, как продержался тут уже больше полугода при абсолютном нежелании брать карандаш в руки. С чего родители только взяли, что из него получится какой-то художник, когда он до сих пор не умеет рисовать квадрат ровно?       Марина Владимировна – их преподавательница – что-то заполняла в ноутбуке, чему Серёжа был бесконечно рад. Вряд ли женщина бы обрадовалась тому, как он бесполезно переводит бумагу, и своим громким учительским голосом отчитала бы его за такое творчество, опозорив перед всей группой. Из плюсов – подправленная работа, из минусов – критика в стиле «ваза сдохла, яблоко задохнулось».       К Марине Владимировне часто приходили другие ребята и педагоги, кто-то просто спросить о чеках за оплату, кто-то дорисовать работу. Поэтому посторонние люди в кабинете уже никого не смущали.       — У тебя полтора месяца до диплома, думаешь, успеешь? — интересуется преподавательница у очередного пришедшего к ней посреди занятия ученика. Раз диплом, то, вероятно, этот ученик сюда в следующем году заходить не будет, и, вероятно, этот мученик будет старше Серёжи – парень пытался уцепиться за любой разговор, лишь бы отвлечься от работы.       — Успею, конечно. Чего мне там? Там кисточкой помазюкал, тут нарефлексил и написал всякой воды с умными фразочками. Делов-то! — как у него всё просто и радостно, совсем не как у Серёжи. Как вообще можно любить эту возню кистью по холсту? Это даже не компьютер, где можно отменить последние пару действий, тут либо перекрываешь, либо стираешь, а на худой конец вообще перерисовываешь всё с нуля.       — Смотри у меня! Впрочем, в тебе я не сомневаюсь, — Марина Владимировна обреченно вздыхает, — а вот в Лизке из твоей группы…       — Да ну… Вы её недооцениваете. — ответом служит очередной вздох, мол, надеюсь.       Они ещё о чем-то своём, далёком для понимания обычного человека (у которого искусство заключается в ракетах на полях), даже слушать не хотелось более. Слишком заумно, нудно и с кучей непонятно откуда взявшегося энтузиазма. А у Серёжи, к тому же, законная перемена, родные пятнадцать минут!       Парень откидывается на спинку деревянного стула, хватая с табуретки с карандашами телефон – единственное его спасение. Были ещё наушники, которые он сегодня благополучно забыл, поэтому сидеть здесь было ещё невыносимей, чем обычно. Все ходят по кабинету, говорят уже во весь голос, кто-то выходит в коридор полюбоваться на вывешенные на стенах картины учеников, а Марина Владимировна, подобно золушке, только в 18:00, покинула бал, направившись в учительскую по причине, которую Серёжа не расслышал. Наверное, что-то банальное с проверкой оплаты за март и прочее. Лента тик тока с тупыми котятами и новыми абсурдными трендами была в миллион раз интересней измученного ластиком холста.       И сидел бы он так спокойно все пятнадцать минут, если бы в один момент, как гром среди ясного неба, опираясь на спинку стула руками, над ним не навис бы один парень. Трудно было не обратить внимание, когда чужие красно-черные волосы лезли в глаза уже не только их обладателю, но и Серёже. Он сначала испугался, затем смутился, а после его такая нахальная выходка стала бесить, но он молчал: ждал дальнейших действий или хотя бы слов.       — Пизда твоему холсту, мужик, — констатирует парень, раздражая сильнее.       — А я, блять, не понял по-твоему? — Серёжа поднимает голову вверх, сталкиваясь с нарушителем его покоя взглядами. Тот на секунду хмурит брови, будто пытаясь прочитать серёжины мысли, но потом довольно улыбается – дурак, думает Серёжа.       — Ну, раз так отчаянно тёр холст, то, наверное, нет. — в чужом голосе отчётливо слышится лёгкая издёвка.       — Всё, ты мне надоел, отстань! — нервно восклицает Серёжа, пытаясь отпихнуть советчика. Ему такие и даром не нужны.       — Да ладно тебе, успокойся, — бодро отвечает, отходя в бок, прямо к правой руке. — я помочь те хотел, ваще-то.       Если после помощи он отстанет, то Серёжа готов потерпеть. Всё равно, взвешивая все за и против, у того парня, скорее всего, опыта побольше, а мучить эту работу вечно тоже нельзя.       — Валяй.       — Подвинься ток.       Только когда чужая рука берёт карандаш, Серёжа замечает татуировки на пальцах и линии-швы, что огибали кисть и шли дальше под рукав черного худи. Ого. Парень ведёт по холсту так уверенно, отвлекаясь на сам натюрморт лишь на пару секунд, и снова возвращается к бумаге. Карандаш опять словно запоминает расположение вазы, её построение, то же самое с яблоком. Всё выглядит так легко: штрих вверх, штрих вниз, мимолётный взгляд на натюрморт и обратно к холсту. Из растёртого нечто начинает в считанные секунды вырисовываться полноценная картина.       Серёжа, кажется, на пару минут выпадает из мира, наблюдая за умелыми движениями кисти так завороженно, что чужая цветастая макушка, мельтешащая перед глазами, уже даже и не мешала. На его глазах рождалось искусство, или просто какое-то чудо, не иначе. Каждый штришок, линия складывались во что-то гармоничное, красивое, правильное. Так, как у самого Серёжи ни за что бы не получилось.       — А-ху-еть... — только и может выдать он, когда помощник кладёт карандаш на место и отходит от мольберта. — Я бы точно так не смог...       — Всё ты можешь, просто не хочешь. — парень опирается рукой на серёжино плечо. В этот раз Серёжа почти не раздражается, разве что с его слов: со школы вечно слышит похожее «способный, но ленивый». Почему все вокруг так хотят видеть в нём скрытого гения?       — Чел, я ненавижу это занятие.       — Так почему ты здесь?              — Очевидно поневоле. Ты думаешь мне это реально интересно? Я ненавижу рисование, искусство и не вижу в этом ни-че-го интересного. — хмурится, смиряя взглядом собеседника. Он что, вправду был похож на того, кому не всё равно на эти краски, да карандаши?       — Это ты зря, — глазами выискивает на чужом холсте подпись, — Серёжа. В искусстве куда больше способов выражения, чем ты думаешь. Может, ты просто не нашёл что-то своё?       — Мне о-о-очень нравится твоя лекция, спасибо, но я не знаю даже твоего имени.              — Кир.              — Так вот, Кир, послушай. Я безмерно благодарен, что ты помог мне нарисовать этот натюрморт и бла-бла-бла, но, может, ты прекратишь ссать мне в уши хренью, которую я слышал от Марины Владимировны раз так сто? — ему не нравилось, когда кто-то старался навязать ему своё мнение или переубедить в уже чем-то устоявшемся. Ему не пять лет, шестнадцать, и это вполне осознанный возраст, где у человека уже есть свой сформировавшийся взгляд на разные ситуации и вещи. И конкретно для себя Серёжа давно решил: искусство – хуйня. Да, у кого-то что-то получается, да, красиво, но у него это не выходило, а перечитывать книгу, надеясь на другой финал – глупо. Возможно он неправильно понял сюжет, не до конца проникся героями, вследствие чего просто не имел желания открывать эти страницы снова. Ему нравилось быть молчаливым наблюдателем за картинами, скульптурами и прочим, но он как был дилетантом, так им и оставался.       — Ты слишком нервный.       — А ты слишком надоедливый, что дальше?       — Ничего. — Кир поджимает губы и ведёт плечами. — Я просто хочу помочь тебе понять, что ты не прав в своём бунтарском, юношеском максимализме и отрицании неотъемлемой части культуры. Каждый способен сотворить что-то по-своему прекрасное.       — Я профессионально рисую маленькие ракеты на полях, показать?       — Их размер с личного опыта берёшь?       — Ди нахуй, всё, у меня перемена подходит к концу. — Серёжа наконец-то спихивает руку со своего плеча, возвращаясь с серьёзным выражением лица к работе. Понимать бы, что сейчас делать...       Краски открывать было бесполезно: до конца занятия чуть больше получаса. Но и сидеть без дела не получится, Марина Владимировна вернулась. Чему, на самом деле, Серёжа был рад. Теперь докучали снова преподавательницу, а не его. Уж у них-то всяко больше точек соприкосновения в разговорах об искусстве.       Серёжа изображает активную работу (единственное, что у него, помимо ракет, выходит изображать хорошо), карандашом невесомо проходится по нарисованным за него линиям, склоняет голову в бок, чтобы оценить правильность построения. В общем, делает всё, чтобы создавать впечатление трудяги.       И не зря! Марина Владимировна под конец занятия устраивает традиционный осмотр всех работ, подмечая качество серёжиной: «ну можешь же, когда хочешь!». Парень только обреченно вздыхает, не уточня, кто что тут может и хочет.       Как видит на настенных часах его счастливые 19:00, быстро собирает рабочее место, скидывая канцелярию в пенал, отдирая малярный скотч с холста, а после убирая за собой мольберт в шкаф. Работу кладёт в папку и на прощание кидает быстрое: «до свидания». Тот факт, что он выжил два часа без наушников, достоин похвал! Мимо охранника пробегает, лишь бы тот не заметил отсутствие сменки, которую Серёжа не носил уже месяц, и наконец-то оказывается на свободе.       На улице тем временем начинало потихоньку темнеть, в окнах домов зажигались огни параллельно с уличными фонарями и яркими вывесками магазинов. Прохладный вечерний ветер марта ерошил тёмные волосы и отдавал в нос свежестью. Действительно, всё за пределами художки-тюрьмы было настоящим раем.       В награду за отсиженные два часа без музыки Серёжа считал справедливым наградить себя каким-нибудь вкусным кофе из маленькой кофейни, что находилась на бульваре рядом с художественной школой. Там и до остановки десять минут ходьбы, за которые он успеет и кофе выпить, и пройти по улице загадочно со стаканчиком как настоящий эстетик бой. Нужно же было как-то показать, что ты весь из себя такой творческий, не такой, как все, в одной руке кофе, а в другой наперевес рюкзак (хотя, по-хорошему, должна была быть специальная сумка).       Во вкусах Серёжа не особо разбирался, всегда брал первое, что сможет прочитать.       — Мне, пожалуйста, капучино круассан с кленовым сиропом и грецким орехом. — Боже, чего только не придумают. — На обычном молоке. Оплата по...       — Карте! И сделайте два таких капучино, пожалуйста. — Серëжа узнает этот голос, даже не поворачиваясь на звук.       Татуированная рука ловко прикладывает карту к терминалу, оплачивая сразу два напитка.       — Время ожидания минуток восемь! — весело информирует бариста и приступает к заказу.       — Ты это специально? — тихо спрашивает Серёжа, в который раз недовольно смотря на Кира.       — Специально что? Заплатил за твой напиток тоже? Ну, да. Я думал, тебе, типа, приятно будет.       — Спасибо, но не нужно было. Какого чёрта ты вообще тут делаешь? — парень усаживается на свободный стул напротив Кира, продолжая негодовать по поводу чужих выходок.       — Жду кофе, разве это не очевидно?       — Блять... Как же с тобой тяжело. — выдыхает, устало потирая переносицу. Когда-то этот кошмар точно закончится и его оставят одного, надо просто подождать.       — Ты такой упрямый, это даже забавно.       — Тебе нравится действовать мне на нервы?       — Нет, я просто хочу с тобой подружиться, чтобы показать другую сторону искусства.       — Ты звучишь ни чуть не лучше религиозного сектанта. — слова забавят Кира настолько, что тот не может сдержать искренней улыбки. Он в самом деле со стороны мог выглядеть странно, но серëжино упорство только подогревало в нём интерес. Такой спор для самого себя.       — Ваш заказ готов! — оповещает девушка, протягивая им стаканчики с кофе.       Сейчас-то Серёжа должен слинять. Возьмёт кофе, и быстро вылетит из маленькой кофейни, где-нибудь запелтялет дворами, а потом, к прибытию автобуса, подойдёт к остановке. Идеальный план! Кофе-выход-дворы, кофе-выход-дворы.       — Спасибо! — хватает стаканчик, почти в ту же секунду разворачиваясь и делая большой шаг к двери.       После хватают уже его, прямо как котёнка, за шкирку-воротник.       — Да, спасибо! Хорошего вечера. — проговаривает Кир, выводя парня из кофейни собственноручно. — Хорошая попытка.       Серёжа закипает моментально. Это была последняя капля. Ему второй час надоедает человек, которого он видит в первый раз, блять. Так нагло нарушает его личные границы и покой, до скрипа зубов и трясущихся рук. Серёже было комфортно и одному, когда никто не лез к нему и не пытался настырно ворваться в его монотонную жизнь.       — Хорошо, блять, — Серёжа дёргается, вырываясь из чужой хватки, — я терпел тебя в художке, когда ты мне затирал этот фанатичный бред, я терпел, когда ты прошёл за мной и заказал кофе, но, блять, ты можешь оставить меня в покое? — с каждым словом он сокращает расстояние между ними, заставляя удивлённого резкостью Кира отступать маленькими шажками назад. — Я понял, что ты дохуя творческая личность, но какого хуя ты меня пытаешься в это вплести?       — Эй, тише-тише, выдохни, мужик. — Кир кладёт на чёрную макушку руку, останавливая парня и в момент будто усмиряя его пыл. В зелёных глазах читается растерянность, ну точно кот. — Ты не даёшь мне и шанса. Почему?       — Потому что знаю, что это не моё. — Серёжа выдыхает, сдаётся и попросту не видит смысла спорить дальше.       — Потому что тебя насильно заставляют делать то, что тебе не нравится. А если ты попробуешь делать то, что хочешь? И не под строгим надзором Марины Владимировны. — убирает руку с тёмных волос и меняет тон голоса на максимально серьёзный. — Просто попробуй.       — Тогда ты отвяжешься от меня?       — Да. Мне всё равно в конце мая выпускаться и ты больше меня не увидишь.       Свет от уличных фонарей бликует в тёмных глазах и, почему-то, Серёже хочется купиться на эту дешёвую уловку. Три месяца (даже чуть меньше) – небольшой срок, потерпит. Да и пошатнуть чью-то уверенность в своей правоте лишним не будет. Он ещё раз всматривается в глаза напротив, пытаясь найти в словах Кира какой-то подвох, но, сдавшись, соглашается:       — Хорошо. Можешь попытаться привить мне чувство прекрасного или че ты там хотел.       Кир самодовольно ухмыляется и, кажется, начинает буквально светиться от счастья ярче, чем эти фонари. Теперь пути назад точно нет.       — Ну, тогда ещё встретимся, Серёжка.       И Кир не берёт ни номера, ни чего-то ещё, просто уходит в свою сторону, попивая кофе. А Серёжа стоит ещё минуты три, провожая его взглядом. Серьёзно? Это было так просто?

***

      Уже дома парень всё прокручивает в голове произошедшее сегодня, постепенно осознавая, на что он подписался. Теперь, наверное, придётся терпеть нудные лекции и не дай бог практикой заниматься. Это как совместить урок истории, литературы и поверх шлифануть теми же занятиями в художке. Серёжа, развалившись на кровати, смотрит в сторону рюкзака, оставленного у двери комнаты, затем на стол, где лежала папка с акварельной бумагой и снова погружается в свои мысли.       Отмучиться надо всего три месяца, а там и художка, и школа, и Кир отстанут, позволив уйти на законные каникулы. С другой стороны, три долгих и мучительных месяца. В конце мая так вообще экзамены пойдут, придётся совмещать и учёбу, и рисование. Зато это служило уважительной причиной частично пропускать издевательства над холстами, что Серёже, очевидно, нравилось.       Вряд ли из этой затеи выйдет что-то хорошее, но азарт и желание разрушить убеждения Кира брали верх. Ну, теперь у Серёжи будет чем заняться в свободное время и это будет не дота.       Серёжа даже честно пытается собрать волю в кулак и сесть начиркать что-то на огрызке бумаги. Только что? Не было ни идей, ни какого-то вдохновения и резкого озарения. Вдруг он действительно художественный гений со скрытым потенциалом? Но, предсказуемо, ничего не выходит. Пустой лист и пару хаотичных штрихов, которые парень стирает, а лист откладывает в ящик: ещё понадобится.

***

      На следующий урок, в пятницу (ходил он понедельник, среду и пятницу), Серёжа идёт с какой-то опаской, вспоминая, на что он подписался. Дать заднюю не может: Кир будет липнуть сильнее, в чём и малейших сомнений у парня не возникало. Вероятность того, что в стенах художки они не пересекутся равна (почти) нулю, учитывая то, как часто, оказывается, Серёжа слышал его голос раньше.       В кабинете расставлены мольберты и уже сидят две девочки, приклеивая свои работы. Сегодня будет самый ненавистный этап в рисовании для Серёжи, пришло время воспользоваться гуашью. Мало того, что цвета он не чувствовал от слова совсем, не понимал, как сделать картину насыщенной, вкусной, реалистичной. Его максимум – намешать серо-буро-малиновый и херачить им по всему холсту. О каких-то сочетаниях и игре красок в том же яблоке и речи не шло.       Серёжа отрывает малярный скотч, приклеивает работу к планшетуи в целом готовит рабочее место. Берёт закрашенную временем и акрилом палитру из шкафчика под раковиной, там же берёт банку-непроливайку. По факту приходит подготовленным только частично (приходит так всегда): скотч, кисточка и краски, состояние которых оставляет желать лучшего.       Садится и... не понимает, что делать дальше? Взяться за красно-жёлтое яблоко, коричневую глининую вазу или, может, вообще проработать фон с этой голубой тряпкой? Думай-думай-думай.       Ничего же страшного не произойдёт, если вдруг он начнёт не с того? Всегда можно перекрыть другим цветом. С этими мыслями Серёжа нерешительно берёт себе на палитру немного красного, черного, белого и синего. Смотрит на яблоко, после пытается что-то намешать на палитре: отделяет часть красного, добавляя туда немножко белого с синим. Аккуратно ведёт кисточкой по форме идеально начерченного яблока – сразу видно, не его рук дело – стараясь пропустить моменты, где в красный влезает жёлтый.       В наушниках ненавязчивая музыка успокаивала, отвлекала от шума вокруг, позволяя сосредоточиться на работе.       «Надеюсь, сегодня он снова придёт мне помочь.» — мысль проскальзывает на минуту в голове. Чуть погодя ещё доходит, что из Кира можно извлечь хоть какую-то выгоду.              Оставалось только набраться терпения и ждать.       Чужим коротким лекциям нужно отдать должное, в этот раз Серёжа хотя бы пытается что-то сделать. Как может, конечно, до да Винчи далеко, но он и не претендовал.       Кир, как и в прошлый раз, приходит перед второй переменой, они о чём-то говорят с Мариной Владимировной снова. Серёжа не слушает, в наушниках сидит. Поэтому может только догадываться, о чём те так мило беседовали.       — Ты же знаешь, что тебе необязательно селиться в художественной школе, чтобы сдать дипломную? Ты можешь забирать её домой спокойно. К тому же у тебя НМТ с середины мая начнётся, нет? — интересуется преподавательница, не отлипая от ноутбука с какой-то таблицей. — Чай будешь?       — Буду, спасибо. — Кир приходил в кабинет Марины Владимировны как домой, только не ночевал ещё здесь. — А по работе... Знаю, может, сегодня заберу её домой, че-то помалюю малость. Здесь всё по-другому просто ощущается. Нужная атмосфера, все дела.       Кир благодарит Марину Владимировну ещё раз за чай, делает небольшой глоток, и они снова начинают что-то обсуждать. О чём вообще так увлечённо можно говорить? Серёже не верится, что мазню можно обсуждать с таким интересом и так долго. Казалось, темы у них не заканчивались никогда.       В этот раз преподавательница снова уходит по делам (ну точно Золушка!), а Кир снова подходит сзади, опираясь на спинку серёжиного стула. Почти день сурка.       Серёжа снимает наушники и опять глядит на своего «наставника» снизу вверх.       — Ну? Что скажешь.       — Ты не поленился взять в руки кисть и смешать пару цветов – уже достижение. — то ли хвалит, то ли стебёт.       — Я, по-твоему, совсем инвалид?       — Ай, дай сюда, — нагло вторгается в чужое пространство (непонятно в который раз), заставляя Серёжу подвинуться на стуле. Теперь они пытались усидеться на хиленьком стульчике вдвоём. Кир выхватывает из серёжиных рук палитру и кисть, начиная замешивать новые цвета. — короче, смотри. Оттенок у тебя хороший, но не бойся экспериментировать, добавляя больше какого-либо цвета, а ещё не забывай про рефлексы.       — Ре... Че бля?              — Работать с тобой придётся много... Короче, это отражение света от соседних объектов, проявляющееся в собственной тени предмета. Вон, давай посмотрим на яблоко. — указывает кистью в район натюрморта. — От этой жёлтой подстилки снизу в тени мы можем заметить слабенький оттенок жёлтого, видишь?       Серёжа кивает, отодвигаясь в сторону от чужой руки. Кир вооружен кистью с краской и попасть под гуашь не хотелось.       — Тебе стоит изучить, что такое полутень, блик, тень, светлая область предмета, падающая тень, и, собственно сам рефлекс. Смотри.       И снова он творит чудеса на холсте: берёт каплю жёлтого, смешивает его с другими цветами и ведёт уверенную плавную линию, намешивает других оттенков, пользуясь теми сочетаниями цветов, которые отдельно выглядели бы странно, но он словно пипеткой идеально подбирает краски, копируя яблоко из натюрморта на картину. Попутно поясняет что-то по каждому из определений, Серёжа почти не слушает его, залипая на сам процесс.       — Попробуй теперь сам.       — А вдруг я всё испорчу?       — Перекроешь другим цветом и попробуешь заново. Давай, рискуй! — Кир встаёт со стула, наконец-то возвращая Серёже его вторую законную половину.       Так. Главное не ударить в грязь лицом. Хотя... Ошибки свойственны всем, верно? Ничего страшного не случится. Тем более, Кир – не Марина Владимировна, вряд ли будет сильно ругать и докапываться.       Что он там говорил? Не бояться экспериментировать с красками? Хорошо... Серёжа берёт себе на палитру новые цвета, смотрит поочерёдно то на натюрморт, то к себе на холст. Смешивает краски и аккуратно касается кисточкой холста. Проводит по форме вазы, огибая все её неровности, берёт в палитру новый цвет и пытается придать объема светлой частью. Он правда старается. Ну, пытается.       Кир стоит сзади и наблюдает за каждым его действием, лишь изредка подсказывая, какие краски можно добавить.       — Тебе есть к чему стремиться, но это выглядит получше, чем прошлые твои попытки. — Серёжа ощущает себя максимально неловко, когда его работу оценивает кто-то с опытом, кто-то, кто помогал. Будь то Марина Владимировна или этот банный лист – разницы не было. — Мы всё равно учимся, чтобы совершенствовать свои навыки и мелкими-мелкими шажками идём к чему-то идеальному, шаришь?       — Это какой-то извращённый вид похвалы от тебя?       — Могу сказать проще: ты умница. — Кир ерошит сережины волосы, пока тот пытается от него отмахнуться, размахивая рукой кистью в разные стороны.       Сколько бы Серёжа не выëбывался и не корчил из себя вечно недовольного и эмоционально закрытого мальчика, от простого комплимента брошенного, может, даже как простая мотивация, не всерьёз, хотелось расплыться в улыбке и лужицей стечь по стулу на пол.       — А ты тогда ворчал, мол, хуйня всё это, а по факту никогда и не пытался углубиться в это.       — Искусство всё ещё хуйня, — продолжал стоять на своём Серёжа, откладывая палитру с кистью на табуретку. — я просто пытаюсь слушаться твоих советов.       — Ну так. Кто тебя заставляет?       — Ты.       Кир издаёт приглушённый смешок и выходит из кабинета. Серёжа провожает его взглядом, ни черта не понимает, куда тот ушёл, но вопросов не задаёт. Ему не так уж интересно. У него сейчас законные пятнадцать минут перемены, половину из которых его молодой учитель и так позаимствовал на свой коротенький урок.       Понял ли Серёжа что-то из этого урока? Не-а. Эти слова звучали для него похуже всяких заклинаний из Гарри Поттера. Он что-то пытался делать, выходило лучше, чем до этих советов, да. Но по приходе домой всё забудет всё равно. Тут же важна была постоянная практика, чтоб в пустой голове хоть что-то отложилось.       Серёжа не до конца понимал, чего именно он хочет добиться: позволить Киру выиграть спор и проиграть самому – всё равно в конце весны пойдёт каждый своим путём, или до последнего делать вид, что необучаем от слова совсем. Исход в любом варианте будет один: они разойдутся в мае.       Задачка не из лёгких.       Пока Серёжа всё же склонялся ко второму варианту, но и делать всё нарочно плохо просто не мог. Наверное, это, как и в обычной школе: тебя бесит физика, а двойки получать нельзя (мама наругает и аттестат испортится).       Тем временем Марина Владимировна возвращается в кабинет вместе с Киром, в руках которого был большой холст формата, кажется, А2, стороной с рисунком повёрнутый к нему же, поэтому разглядеть картину не представлялось возможным. Конечно, работа такого масштаба не остаётся незамеченной, Серёже становится жутко любопытно, хотелось скорее посмотреть на работу хвалёного самой Мариной Владимировной(!) дипломника.       — Боже! Не говори мне, что у тебя нет папки под работу. И как ты только до выпуска доучился... — ругала Кира женщина, шагая из стороны в сторону.       — Да я че... я ж не думал, что сегодня заберу... Так бы взял, наверное.       — Наверное! Вот именно! Горе ты моё пёстрое... Ладно, сейчас по другим группам побегаю, может смогу у кого выпросить. Только чтоб в понедельник вернул!       — Обязательно.

      ***

      — У тебя серьёзно не было с собой папки под свою же работу? — спрашивает Серёжа, когда они выходят из художки. Прошлый раз научил, что бегать бесполезно.       — Как часто ты с собой носишь папки, которые размером с половину тебя? — демонстративно разворачивается, показывая масштаб бедствия. Да, сумка выглядела правда огромной и таскаться с ней туда-сюда точно никто лишний раз не захочет.       — Я ношу с собой только засохшую гуашь и огрызки карандашей.       — Я заметил.       — Какой ты наблюдательный. — каждая буква пропитана язвительным сарказмом (в серёжином стиле), но на его насмешку реагируют лёгкой непринужденной улыбкой. — В этот раз тоже меня преследовать будешь?       — Только с твоего разрешения. Разрешишь?       Вообще, не хотелось. С другой стороны сейчас вечер пятницы, а завтра выходные и ничего Серёжа от присутствия рядом надоедливого разноцветного объекта не потеряет.       — Разрешу. — уверенно произносит парень, пытаясь то ли себя убедить в том, что это хорошая идея, то ли Кира. — Кофе будешь?       — Ты в него харкнуть хочешь?       — Ну, если ты попросишь. Всё, пошли пока я не передумал.       Кир слушается, отмечая про себя этот жест невиданной щедрости, где они (в сравнении со средой) поменялись местами. Удобно в кофейне придумали, располагать свои точки неподалёку от художественных заведений. Каждый уважающий себя рисовака считал своим долгом потратиться на оверпрайс кофе после занятий. Зато в зиму было чем согреться, а весной какой-нибудь айс-латте выручал как никто другой! Вода за меньшую сумму из АТБ – для лохов.       — Ты какой будешь?       — Тот, в который харкнёшь. Мне без разницы. Я на улице подожду, не хочу мешаться там.       Серёжа не понимает, что с ним происходит, почему он это делает, почему сейчас вместо ожидания автобуса покупает кофе для себя и новоиспеченного приятеля. Наверное, просто от скуки. Кир напоминал ему собачку, которая ходит за тобой хвостиком виляет и оставить её как-то жалко – скулить начнёт.       Берёт какой-то латте «кокосовый пломбир с манго» по совету баристы. Чувствует себя не лучше его одногруппниц с художки. Сначала кофе, потом значки на рюкзаке, а затем худи с клетчатыми штанами сменится на пиджачок, водолазку и брюки. Фу, мерзость.       — Забирай свой латте, эстетик бой. Харкать не стал, пожалел тебя.       — О как! Спасибо.       Какое-то чувство дежавю с небольшими изменениями.       — Тебя проводить до остановки?       — Что? — такой вопрос застаёт Серёжу врасплох, но показывать растерянности не хочется. Он не такой, он уверенный в себя, вообще-то! — Да, давай.       И зачем он это ляпнул... Теперь уже он застаёт Кира врасплох. Благо идти было недолго, минут десять, дальше автобус и поспешное скрытие с места преступления. Перетерпит.       Идут они молча под загорающиеся фонари и спешивших домой прохожих. Прохладный ветер гладил руки, слегка краснеющие от таких касаний, и игрался с только-только появившимися листиками на деревьях. В какой-то момент Серёжа вспоминает о своём любопытстве и, набравшись смелости, спрашивает:       — Покажешь мне как-нибудь свою дипломную работу?       — Покажу, если тебе правда интересно.       Серёжа даёт слабину, про себя признавая, что интерес-то искренний. За одним вопросом идёт другой:       — А как ты, ну... Пришёл к этому? К рисованию, в смысле. Никогда бы не подумал, что такой, как ты, будет интересоваться чем-то таким.       — Такой, как я, это какой? — вопрос отчасти риторический, Кир прекрасно понял, о чём идёт речь. — Не знаю. Сначала тоже в качестве эксперимента родни подкинули, потом понял, что это неплохой способ самовыражения. Кто-то мячик пинает, выплёскивает свою энергию таким способом. Кто-то на танцы ходит, а я, ну, кисточкой и другими материалами по бумаге вожу. Всё, что в больную голову взбредёт, показываю через разные техники, цвета и прочее... Хз, в целом интересно смотреть и на чужие работы, как кто-то пытается донести что-то через них.       — Даже на черный квадрат?       — Даже на него. Говорят, до Малевича никому не приходило в голову, что живопись может быть такая. Не парадный портрет или красивый пейзаж, бытовая сценка. Что живопись может быть принципиально другой, что можно изобразить неосязаемую мысль. Что можно в форме искусства создать антиискусство.       Серёжа согласно кивает. В этих словах о черном квадрате-нетакусе был смысл. Действительно необычно было бы на выставке среди берёзок и чьих-то портретов увидеть простой чёрный квадрат.       — И всё равно для меня это странно.       — Я бы тоже не оценил, если б в твоём возрасте меня заставляли куда-то ходить.       — А тебе сколько?       — Восемнадцать. — слова эхом раздаются в серёжиной пустой башке. Он думал, что Кир старше лишь по классам внутри художественной школы.       — А откуда такая уверенность в моё возрасте?       — Секрет. — Кир игриво подмигивает, побуждая Серёжу обиженно надуть губки. — Разве там не твой 88-ой автобус подъезжает?       — Да как ты... Пока! — подрывается к остановке под чужой смех сзади. Боже, везёт же ему на чудаков.

***

      Чудак чудаком, но слушать Серёже его понравилось – такое откровение позволяет себе он, оставшись наедине со своими мыслями. Это как в школе с молодыми преподавателями. Они всегда интересней и доступней излагают материал, правда их зачастую не слушает и пренебрежительно к ним относятся. Прямо как...       Выплёскивать эмоции по средствам творчества звучит так-то неплохо. Только с фантазией беда, нужно же ещё представить, через какие формы и объекты, цвет. Если с фантазией беда, остаются ассоциации.       Серёжа прикрывает глаза и начинает в голове перебирать всевозможные примеры: чёрный ассоциируется с чём-то глубоким, неизвестным, мрачным и, может, опасным; возьмём же противоположный цвет – белый – он наоборот ощущается спокойным, чистым и лёгким.       И что ему теперь делать с этими ассоциациями? Идти подобно Малевичу квадраты рисовать?       Или, может, накидать абстрактных мазков умирающей кистью? Направлений в абстрактном искусстве много, познаний в этом у Серёжи мало. Да и какой смысл ограничивать своё творчество ярлыками-названиями стилей? Возможно, занимайся он этим профессионально и с искреннем рвением, эти знания ему бы пригодились. Сейчас – всё равно.       Серëжа без понятия с чего стоит начинать – будет действовать так, как чувствует. Отсутствие идеи – не помеха! Его девиз: слабоумие и отвага (в любом деле).       С трудом открывши две баночки полузасохших красок (белил и чёрного) он, обмакнув облезлую кисточку в стакан со вчерашней недопитой водой, принялся на огрызке плотной акварельной бумажки хаотично водить кистью. Мазок, мазок, мазок, а конкретного вдохновения как не было, так и нет до сих пор. Да и смешавшиеся краски в противный серый лишь нагнетали обстановку. Разбавить бы эту монотонную возню чём-то ярким, например... Красным! Да, точно. Как он раньше до этого не додумался?       Вызывающий ярко-красный ложится поверх чёрно-белого безобразия, играя роль своеобразного выброса эмоций. Будто что-то таившееся в глубине скудной душонки вырвалось наружу рвущейся артерией и забрызгало яркими пятнами крови всё. Потом он уже начал слегка экспериментировать с оттенками, навешивать на другом конце бумажке нужную для себя палитру: добавлял в красный капельку черного, получая нужный тёмный цвет, мешал с белым, получая розоватый.       Серёжа не знал, чем его каракули отличались от картин, нарисованных пяткой какого-то полудохлого воробья-художника на выставках где-то на аллеях, но эта хаотичная возня даже начинала ему нравиться. Он на пару минут почувствовал себя каким-то дизайнером одежды для крутых подростков, там тоже обычно преобладали красные, чёрные и белые оттенки.       Когда картина (если эту возню на огрызке бумажки можно было так назвать) была готова, – степень готовности Серëжа определил по собственной заебанности от бессмысленных следов кистью – он положил её на подоконник, дабы та просохла за ночь, а краски плотно закрыл. Стакан с водой тоже, конечно, тщательно вытер, помыл кисть и прибрал всё по своим местам: стакан в кухонный шкафчик (оставалось надеяться, что никто не почувствует химозный привкус краски, когда будет заваривать утренний кофе), кисть в пенал.       Интересно, как бы Кир оценил его потуги в такой абстракционизм? Наверняка он фанат такой «шизы» – смотря на него складывалось только такое впечатление. Серёжа мыслил стереотипами, да, но в чужую внешность совершенно не вписывались какие-то живописные портреты или пейзажи.       У каждой же картины должен быть какой-то смысл, да? Какая-то причина, по которой её создали. Если следовать такой логике, то, наверное, причина появления этого шедевра что-то между собственным любопытством и желанием доказать (кому – не ясно), что искусство по-прежнему не требует каких-то сверх талантов и усилий, а люди просто преувеличивают значимость всего этого.       Доказал он что-то или нет – рано говорить, вряд ли этот плевок на бумагу вообще можно было назвать творчеством. Но Серёжа впервые притронулся к кисти вне художки, потому что хотел.

***

      — Постарайтесь закончить натюрморт сегодня, вторую неделю сидим! Чуть отстаём от программы… На следующем уроке садимся за акварель, с собой несём карандаши простые и, собственно, сами краски, кисточки. Ну, вы поняли! Заканчивать, наверное, будем уже в следующей четверти. Потом, так скажем, итоговая годовая работа будет…       Слова об акварели пугали больше, чем какая-то там итоговая работа. За год обучения в художественной школе Серёжа привык к тому, что Марина Владимировна часто превышает значимость их трудов. Это просто такая же картина и за неё идёт просто оценка, которая нигде кроме какой-то бумажки учитываться не будет. А единственная акварель, которая была у Серёжи – детская, сдохшая, кажись, ещё в пятом классе.       Да уж, лишние траты на материалы для нелюбимого занятия не входили в его планы.       Сегодня работа шла полегче, уже не вызывала такой ненависти. Возможно, потому что подходила к концу, возможно, потому что сам для себя дома что-то помазюкал, а может вообще благодаря чужим объяснениям и советам в прошлый раз.       Не знает, какой из мыслей улыбается, но довольный продолжает смешивать цвета, радуясь в глубине души, что сегодня этот натюрморт его даже не бесит. Нет, точнее бесит, но не настолько, чтобы беситься. Есть шанс закончить работу не последним, как это происходило обычно. Обычно он сдавал работу одним из последних, долго мучался, перерисовывал невкусные пластиковые груши сотню раз, чтобы всё равно быть худшим в классе. Худшим – сильно сказано, но, по его собственному мнению, объективно. Всё равно не хотелось как-то стараться в неинтересном тебе деле.       Но сегодня Серёжа отчего-то старается, странно, непривычно, вероятно просто понял, как работать, и просто стало легче рисовать. Нет, это точно не старание, а понимание. Не будешь же ты на алгебре, поняв теорему Виета, пользоваться дискриминантом в квадратных уравнениях. Зачем усложнять себе жизнь?       Вот он и не усложняет, продолжает взглядом бегать в следующей последовательности: натюрморт, холст, палитра. Что-то намешивает, что-то, как ему кажется, подходящее, похожее по цвету и делает более решительные мазки.       Когда занимаешься тем, в чем разбираешься (хотя бы на долю), время летит поразительно быстро. Если в прошлые разы выручала только музыка, то сейчас она скорее была приятным дополнением.       — В этот раз у тебя получается ещё лучше, — слышит уже знакомый голос через приглушенную музыку.       — У тебя уже выработался рефлекс приходить в этот кабинет на перемене? — вытаскивает наушники из ушей, полностью акцентируя внимание на Кире.       — Я тут вообще-то минут десять стою, ты правда не заметил? — Серёжа недовольно фыркает и ворчит себе под нос что-то в стиле «иди нахуй». — Сегодня я ненадолго, можешь радоваться.       — Даже не будешь меня караулить после занятия?       — А тебе нравится? Буду, просто у самого сейчас работа есть.       — Спасибо, что вписал меня в свой плотный график.       — Всегда пожалуйста. — Кир молчит ещё где-то минуту, потом добавляет: — Нет, у тебя правда неплохо получается.       Серёжа не то чтобы сам так не считает, просто не может адекватно оценить свои труды со стороны. Но комплименту радуется: Киру в данном случае виднее. Парень никогда не верил в чудо мотивации, во все эти подбадривающие словечки и прочее, однако чувствует внезапный прилив сил. Наверное, это просто не звучит как дежурное, отскакивающее от зубов, родительское «молодец», а как что-то искренне и относительно объективное. Родители-то тебя (в большинстве случаев) хвалят за всё.       В этот раз Кир вправду не задерживается здесь надолго: стандартно что-то спрашивает у учительницы, во что Серёжа опять не вслушивается, а после (самое удивительное!) уходит. Похоже наконец-то решил заняться рисованием, а не раздачей наставлений. Так странно, что Серёжа в принципе почему-то прислушивается к человеку, которого за работой (и работ которого) не видел никогда.         В целом, неважно. Остаётся час, чтобы завершить работу. Хватаясь за такой редкий подарок – прилив сил – снова берёт кисточку в руки и приступает к натюрморту.  

***

        — Ты что-то от меня хотел?         Сегодня уже Серёжа ждал Кира на крыльце. Тот впервые задержался, реально работал что ли?         — Да. Нет, ну, то есть… — Серёжа чешет затылок, растерянно глядя себе куда-то под ноги, — Во-первых, какого хуя ты не дал мне ни тг своего, ни чего-то ещё. Во-вторых, у тебя нет ненужной акварели?         — Тебе так хочется общаться со мной? — ехидно спрашивает, не сдерживая мелкого смешка. — Ненужной акварели нет, нужная – есть. Дать?         Всё ещё удивляет с какой поразительной лёгкостью и отзывчивостью Кир относится к нему – кривозубому крестьянину, который только и делает, что выёбывается на него, потом всё-таки берёт кисть в руку и всё ещё продолжает выёбываться.         — Пожалуйста, и телегу.         Протягивает свой телефон, чтобы Кир отправил себе в сообщения простую точку, просто дабы не потерять. Уже позже, когда телефон оказывается в руках владельца, он перезаписывает непонятный набор букв в никнейме – будто бы такие, как Кир, записывают себя иначе – на саркастичное «босс художки». Одной проблемой меньше. Точнее, проблема всё ещё есть и стоит в метре от него, но это глобальная проблема, её за один раз не уберёшь.       — Насчёт красок, могу занести тебе в среду перед занятием. Извини, с собой не ношу.       — Да, хорошо. Извини, что э-э... такая странная просьба. У меня просто из красок только полузасохшая гуашь, а акварель отдала концы ещё после ИЗО в началке...       — Всё норм, вообще не беспокойся по этому поводу. — ему действительно несложно, всё равно до конца года акварель ему не понадобится, а к новому учебному, скорее всего, закупать новую будет. — Кофе будешь?       — Разоряю тебя.       — Есть такое.       Это уже маленькая традиция, которая поначалу Серёжу невероятно бесила, как и в целом все попытки настырного Кира провести как можно больше времени рядом, будто специально хотел раздражать своим присутствием. Сейчас, в общем-то, приходит постепенное смирение. Серёжа – по его мнению – заложник художественных обстоятельств и, наверное, действительно лучше плыть по течению и будь что будет. Теперь ему хотя бы есть с кем обсудить что-то, как там его… по искусству? Ну, типа, пожаловаться: «как яблоко может дышать блять?».       Да, определённо это не что-то плохое, странное, но не плохое.       — Меня немного смущает, что я о тебе ничего кроме имени и возраста не знаю. — вместо логичного «спасибо» бурчит Серёжа, забирая стаканчик с кофе.       — Я о тебе тоже.       — Что насчёт моего возраста и автобуса?       — Упс. Ну, первое было не так сложно узнать, со вторым – просто пальцем в небо тыкнул, угадал. — довольно лыбится, явно радуясь развитию своих детективных навыков.       Они опять неспешно идут в сторону серëжиной остановки, даже не договариваясь об этом. Кир просто плетётся хвостиком, Серёжа не возражает, значит, не против.       Заметно, как с медленным приближением лета, темнеть начинает чуть позже. Разница буквально в минуту-три, если задуматься, но так ощутимо, когда об этом думаешь.       — Ты сегодня впервые не был в нашем кабинете пол-урока и задержался, — решает задать интересующий его вопрос, чтобы не идти в тишине, — Дипломная?       — Типа того. — хмыкает Кир. — Мне просто сказали, что раз я тут лишние полтора часа прохлаждаюсь, то мог бы заняться чем-то полезным. Звучало очень убедительно. Потом меня заставили мыть чужие мольберты. Мне не понравилось.       — То есть, — Серёжа делает небольшую паузу, пытаясь осмыслить сказанное ему ранее, — ты после своих занятий ждёшь меня ещё полтора часа?       — Да.       — Ëбнутый, тебе заняться нечем?       — Как видишь, теперь есть чем.       Их коротенький разговор сопровождается смехом с обеих сторон: со стороны Серёжи – более нервным, с Кира – искренним.       Такой резкий повышенный интерес к своей персоне Серёжа не понимал. Сидел здесь, в этой художке, никому не нужный с какими-то фриками в классе, к чему привык и не горел желанием здесь в принципе заводить знакомства. Сидеть в наушниках два часа и лениво пачкать бумагу было его своеобразной зоной комфорта. Но разве не стоит пробовать выходить из зоны комфорта?       — Вообще, я вчера впервые взял дома в руки краски по собственному желанию, — Кир удивлённо выгибает брови, но молчит, — и поймал себя на мысли, что мне не с кем это… обсуждать?       — И ты хочешь обсуждать это со мной?       — Будто у меня так много вариантов.       — Пиши в любое время суток. Не факт, что отвечу, но отвечу. Я могу называть это своей частично победой?       — Ни за что. Всё, лишь бы ты отстал поскорее.       — Сделаю вид, что поверил. — пихает в бок, на что Серёжа реагирует недовольным фырканьем «бесишь».       Сейчас, конечно, не так сильно бесит, потому что всё же чу-чуть, но Серёжа даёт слабину, когда уже по собственному желанию, вдохновившись чужим опытом и речами, рисует какую-то абстракцию дома. А что? Разве он виноват в том, что у Кира какая-то суперспособность убалтывать людей? К тому же, разве Кир не пытается тут поменять его мнение по поводу мазни на холстах? Вечно ему нужно всё самому делать.       — Рисовать, когда сам того хочешь, намного легче и приятней…       — Со временем и к работе привыкаешь, где твои хотелки уже не учитываются. — Кир хмыкает. — Надо значит надо. Те же художественные школы бесстыдно убивают во многих желание рисовать, но дают тебе базу.       — Стоит ли эта база убитого желания?       Кир пожимает плечами – не знает.       — Если хочешь куда-то поступать по специальности, связанной с рисованием – да, а так – пустая трата времени и нервов. Хотя, вообще, любовь зла, полюбишь и горшки с цветами рисовать.       — А ты хочешь?       — Хочу, наверное. Иначе бы надолго здесь не задержался.       — Тогда почему наверное?       — Потому что надо будет ебашить.  — удивительно, да? — Как, впрочем, и везде, но тут немного другое… Не уверен, что смогу объяснить. Просто в творчестве через силу что-то делать – отвратительно, а в учебных учреждениях не спрашивают тебя по поводу самочувствия. Это отобьёт напрочь желание что-либо рисовать в дальнейшем, поэтому-у-у... Сложно.       Серёжа понимающе кивает, мол, так и есть, работа через силу – отстой, а когда работа творческая, будто ещё в тысячу раз хуже. Представить только! Рисовать – одна мысль об этом заставляла парня недовольно кривить лицо – все эти скучные пейзажи, натюрморты и треугольники с кругами, не имея при этом возможности отлынуть от работы.

      ***

босс художки, 22:31 что делаешь на каникулах?       Первая мысль – что за хуйня, вторая – боже, будто бы это может быть кто-то другой.

акума, 22:33

отдыхаю

а че

босс художки, 22:34 ниче пиздуем рисовать

акума, 22:34

удачи

босс художки, 22:35 неекнен брат ты не понял ты я руки в ноги

акума, 22:37

ты забыл что у меня полтора карандаша огрызок листа туалетной бумажки и засохшие краски

босс художки, 22:37 хуйня вопрос решим мне ещё те акварель нести будет плюс краски       Нечестно будет играть в эту игру, грубо пропуская не интересующие тебя уровни, поэтому Серёжа всё же печатает:

акума, 22:38

хорошо

как скажешь

      Всё равно любые его каникулы не шибко пестрили какими-то интересными занятиями и планами. План: дота с утра до ночи и редкая подготовка к экзаменам – скучно. Можно ли назвать взрослением, когда вместо игр ты занимаешься искусством? Слишком громко сказано про искусство, но тем не менее. Научится шедевры рисовать и можно будет эту несчастную фурри белку рисовать как Да Винчи Мона Лизу.