искусство-хуйня

      С акварелью работать непривычно: опять учительница говорит незнакомые слова, какие-то заклинания, что-то из разряда «H2O: Просто добавь воды» и прочее. Если гуашь он с горем пополам осилил, поняв, в чём суть её, только к концу их практики, то акварель... Боже, за что ему эти мучения с разными красками. Какой идиот придумал несколько видов красок, где к каждому нужно искать более извращённый подход.       Из плюсов: в этот раз будто бы даже мотивация есть. На доске вывешены примеры работ предыдущих классов. Интересно. Не то чтобы Серёжа верил в свои силы, просто попробовать же никто не запрещал?       Вникнуть в речь Марины Владимировны вышло с большим трудом. Практика была ему понятней. Но с ней тоже свои нюансы были: «если не идеально, то никак», что в принципе затрудняло любую работу, а если дело касалось рисования (которое не всегда можно было оценить объективно), Серёжа терялся и злился. Он никогда не был одарённым ребёнком с талантом, поэтому приходилось кропотливо работать буквально над всем.       Кто не рискует, тот не рисует, а не рисовать Серёжа тут не может (родители платят). Сейчас бы ему точно не помешала чья-нибудь поддержка и более подробное объяснение. Когда есть человек, что может спокойно всё разъяснить индивидуально, выслушать любые глупые вопросы и повторить объяснения лишние пару раз, изучать что-то намного легче. Что-то типа рисовального репетитора.       И у Серëжи не так много вариантов. Точнее всего один.       Всего один, который, похоже, с головой ушёл в свою работу: Серёжа снова не видел Кира сегодня. Почему вечно его нет рядом, когда он так нужен? С другой стороны, пора учиться справляться и без чужой помощи, методом проб и ошибок. Учёба на то и учёба, что позволяет тебе в процессе делать ошибки. Только вот сам себя никак приучить не может, что ошибки – нормально.       Опираясь на приведённые в пример работы, Серёжа аккуратно намешивает цвета – учёл, что чистыми и готовыми рисовать не вариант, – опять приходится мучить несчастные искусственные фрукты, горшки и тряпки, но другим способом. Действует интуитивно, как всегда. Боязливо касается кисточкой бумаги, наблюдая, как оранжево-красный расплывается красивыми пятнами.       Наконец-то Серёжа начинает замечать разницу между рисованием чистыми красками и подобранными им самим: искусственно яблоко всё больше начинает напоминать живое, дышать. Правда до сих пор придётся подбирать цвета не по каким-то правилам, а как чувствует, но, наверное, лучше что-то чувствовать, чем заучивать.       В процессе замечает, что акварель, в отличие от гуаши, ощущается более нежной (если так, конечно, можно выразиться) краской: за счёт обильного разбавления водой цвета не такие насыщенные, а нужный эффект добивается наслаиванием. И работа ощущается по-другому. Выглядит правда волшебно.       Сегодня закончить работу у него не получится. Ещё бы получилось, когда его темп был чуть быстрее скорости черепахи, пока половина группы была уже на середине работы. Серёжа тешил себя тем, что, в отличие от большинства здешних ребят, сидит здесь поневоле и в целом не собирается дальше связывать свою жизнь с творческими специальностями.       В общем, можно найти себе тысячу оправданий на все случаи жизни.       — Общение с Киром идёт тебе на пользу, — пугает Марина Владимировна, неожиданно появляясь за спиной, — вон, стараться начал! — женщина ещё даёт пару советов, прежде чем перейти к другому ученику. Понятней не стало.       Серёжа цепляется за фразу «стараться начал» – звучало неоднозначно. С одной стороны, очень даже оскорбительно, с другой – правда же, не старался. Чего возникать тут?       Про общение с Киром ничего не говорит. Неоспоримый факт, что только из-за него начал что-то делать. Теперь художка ассоциируется не с бесполезным просиживанием времени и родительских денег, но и с чем-то интересным. Есть мотивация (пусть и не такая большая) переться сюда.       Но сегодня его мотивация что-то не спешила навестить его. Заманить заманил, а сам прийти не пришёл.

акума, 18:55

эу

чел

ты ваще тут??

ну типа

в художке?

босс художки, 18:56 и те привет ну типа а че соскучился??

акума, 18:56

иди нахуй

ты просто седня не заходил

я подумал ты мя кинул

босс художки, 18:57 не скучай малой :* зайду или ты ко мне заходи лучш

акума, 18:57

ты думаешь я хочу здесь задерживаться??

босс художки, 18:57 как скажешь

акума, 18:58

мастерская?

босс художки, 18:58 )))))) первая дверь слева после холла я там один умираб мне очень одиноко

акума, 18:58

так тебе и надо

ща приду

      Подписанную работу кладёт аккуратно в папку, стараясь не задеть другие, дабы не смазать невысохшую до конца акварель. Убирать рабочее место – второе нелюбимое его занятие. Первое – само собой, работать. Благо, акварелью не так сильно пачкаешься, как гуашью (либо всё дело в привычке, не уверен). Всё заимствованное из тумбочки под раковиной добросовестно вымывает и возвращает на место; мольберт так же ставит в шкаф, чтобы не пришлось потом преподавательнице таскаться с этими нелёгкими деревяшками.       Выйдя из мастерской, сворачивает не в сторону улицы, а налево. Там, где через два кабинета располагался холл, обустроенный в лучших традициях школы искусств: пианино в углу (рабочее, но стоящее чисто для декорации), куча горшков с цветами, какими-то разнообразными декоративными деревьями, лавочка и, конечно же, работы учащихся на стенах.       Столько красивых картин, нарисованных людьми разных возрастов, что на секунду появляется надежда, будто сам сможешь так же.       Честно, хотелось бы задержаться здесь чуть подольше, чтобы рассмотреть каждую работу. Но заставлять ждать кого-то слишком долго – неприлично. Он ведь пообещал прийти, значит, придёт.       Рядом с мастерской настигает непонятное волнение. Да, несколько минут в закрытом помещении с Киром – звучит по-настоящему страшно.       Однако Серёжа всё же заходит, неуверенно здороваясь. В переписке он чувствует себя намного уверенней, чем так, наедине. В кабинете в действительности один Кир. Один Кир, и куча картин, разложенных на полу. Видимо накопившиеся за последние года обучения.       — Ща, пять минут, я тут недоделанные работы доделываю. — отчитывается Кир, агрессивно что-то вырисовывая.       Серёжа не спешил подойти ближе, вглядеться в то, что он так интенсивно пишет сейчас. Он не спеша, аккуратно ходит меж холстов на полу, внимательно изучая каждый. И с каждым новым просмотренным рисунком внутри всё больше эмоций, выразить которые у него не хватит слов.       Ну, то есть не то, чтобы у него есть хоть какой-то опыт, чтобы по достоинству оценить всё, что он видит сейчас. Серёжа не сможет сказать ничего лучше и конструктивней, чем «ебать это ахуенно!». Да и разве хватит этих трёх слов?       Хватит ли трёх слов, чтобы оценить несколько лет упорных трудов? Конечно, нет.       — Красиво, — полушёпотом всё же хвалит Серёжа, хотя скорее больше для себя отмечает. Немногословно, но искренне.       Искренность заметна. Искренность – красиво.       — Спасибо, — отрывается от мольберта, поглядывая на заинтересованного парня. — от тебя приятно слышать комплименты.       — Больше не получишь. — дразнится, естественно получит.       Кир на это лишь фыркает, театрально закатывая глаза, и возвращается к картине.       Так увлекательно смотреть на все эти работы. Каждая абсолютно уникальна, начиная от жанра, заканчивая видом. Аккуратные, а где-то и хаотичные (если того требовала общая атмосфера) мазки; на рисунках хорошая штриховка по форме фигуры. Не остаются без внимания и наброски людей: такие простенькие, с натуры, видимо. Тем не менее простота и лёгкость исполнения не отменяла того факта, что да, красиво. Да, Серёже до такого ползти и ползти. Нет, не то чтобы он хотел, просто... Просто умение создавать такое действительно вызывает уважение? Восхищение?       Но, словно опомнившись, что вообще-то ему не так-то симпатизирует искусство и всё с ним связанное, Серёжа отходит от работ.       — И много тебе доделывать?       — Да нет..? Наверное... — Кир задумчиво тычет деревянным кончиком кисточки в уголок губ. — Ну, в плане многие работы на какой-то процент уже доделаны. Остаётся дело за малым там, корректировка. Надо чем-то себя занять в перерывах от главной задачи. Никогда не помешает посмотреть на старые работы свежим взглядом.       Серёжа наконец-то подходит ближе, к самому Киру и заглядывает в холст.       — Ебать... Это ахуенно.       — А это – комплимент. — подмечает Кир, шутливо пачкая руку парня голубой краской.       — Блять, — выругивается Серёжа и уже собирается смазать краску.       — Ты так только сильнее запачкаешься, не стоит.       Серёжа хмурится, сверля довольного Кира своим недовольным взглядом, но решение проблемы находит быстро. Нет, не помыть руки.       Пару секунд колеблется: может, не стоит всё-таки? Чёрт знает, как на это отреагируют. А с другой стороны... С другой стороны он берёт и мажет испачканной частью руки прямо по чужой щеке. Это ещё прилично! Он ведь мог по одежде провести, но не сделал этого!       За необдуманным действием идёт страх за последствия. Отсутствие какой-то реакции у Кира усугубляет положение: он просто смотрел на него удивлёнными глазами и молчал. Неприлично долго молчал.       — Изви...       Попытка извиниться прерываются чужим громким смехом. И только теперь Серёжа выдыхает, но в целях собственной безопасности всё же делает шаг назад.       — Я принципиально это смывать не буду. — хитро улыбается и щурится. Сейчас он был похоже не то на лису, не то на глупую собачку.       — Не смывай. — что-то между приказом и просьбой.

***

      И опять знакомый маршрут от крыльца до другого крыльца и аллеи. С каждым разом диалог заводится всё легче и легче, будто больше не нужно отвечать через не хочу и долго думать над тем, что бы такое сказать. Серёжа по-прежнему не выкладывает что-то личное, болтает в меру, а Кир, как обычно, отвечает ему с лёгкостью и, кажется, с каплей искренней заинтересованности.       — Акварелью рисовать приятней, чем гуашью. — вбрасывает утверждение Серёжа.       — Ты за один урок успел и в карандаше и цветом начать? Чел, точно всё с тобой хорошо?       — Ты меня недооцениваешь.       — Наоборот, поражаюсь твоим успехам. — парень отмахивается от него, раздраженно фыркая. — А так да, мне кажется, акварелью намного легче в принципе рисовать. Ещё рисунок нежнее что ли получается, не знаю.       — Вообще, это вправду необычно. — позабыв свою секундную обиду на чужие слова, делится Серёжа. — Я про разницу материалов и то, как по-разному могут играть одни и те же работы, выполненные в других техниках…       Кир ничего не отвечает, вновь как-то по-хитрому щурясь и улыбаясь свой глупой заразительной улыбкой. Стоило бы привыкнуть к чужим странностям, но Серёжа всё равно смотрит на него как на идиота, без слов спрашивая: что? В этот раз уже Кир отмахивается от него, хмыкая неоднозначное «ничего», и они продолжают идти к автобусной остановке.       По правде, его банально забавляли серёжины слова про рисование, в которых только глупый не услышит неподдельный интерес, и то, как он упорно пытался отрицать это. Следовательно, частичной победой это являлось, пусть и оспаривалось проигравшим. Серёжа говорил до жути банальные вещи с таким детским восторгом, что хочешь не хочешь, а на улыбку пробьёт.       — О каникулах… — внезапно вспоминает Серёжа уже у остановки. — У тебя есть какой-то план или типа того?       Вопрос, честно, застаёт Кира врасплох. Неужели к его предложению провести вместе время отнеслись всерьёз? Думали об этом? Получается, что так.       Приходится выкручиваться, маскируя удивление.       — Конечно, наши свидания расписаны у меня поминутно! — отшучивается Кир, опираясь на хлипкую стенку. — Вообще, лучший план – отсутствие плана. Можем чисто в какой-нибудь парк выбраться, если нормальная погода будет. Можем где-то в закрытом помещении. А можем, если хочешь, до какой-нибудь галереи сходить, выставки глянуть.       Сам себя слышит и понимает, как же нудно и глупо он сейчас звучит. Какие к черту выставки? Какой там год на дворе?       — Я подумаю.       Кир вздыхает: другого ответа и не ожидал. Понимает, как одинаково скучно звучит идея порисовать для того, кто этим не шибко-то горит. А идея с выставкой, наверное, звучала совсем как пытка.       Потому что одному там делать нечего. Экскурсоводы, исходя из личного опыта, настолько тошно рассказывают о картинах и их создателях, что всё это превращается в какой-то скучный урок истории. Как настолько халатно можно было относиться к своей работе, в голове не укладывалось. Твоя задача же – заинтересовать людей, а не убить напрочь всё желание смотреть на эти изрисованные кем-то холсты.       Вот в Кире заинтересованности было хоть отбавляй! Да и познаний во многих художниках, вместе с процессами их работы, у него было больше, чем у половины экскурсоводов, которых он знал. Ему не влом поделиться своими знаниями, было бы кому рассказывать. Тут, правда, ещё проблема была в том, что чисто физически невозможно было знать всё и предугадать каждую картину, вывешенную в этот раз.       В общем, с выставкой можно что-нибудь придумать. Главное – выбрать.       — Подумай над тем, что тебе было бы больше интересно, а там я сориентирую.       — Мне понравится всё, что предложишь ты. — звучит весьма двусмысленно, о чем Серёжа думает только когда видит на чужом лице смятение. — Блять. Я… в том смысле, что я не особо разбираюсь во всём этом… Поэтому не думаю, что смогу тебе сказать что-то конкретное.       — Хорошо, я что-нибудь придумаю.       — И это… — напоследок решается напомнить. — Голубую метку на щеке не забудь смыть.

***

      Дома Серёжа не позволяет себе полностью расслабиться, хотя вроде как всё хорошо? Начались недельные каникулы. Что в художке, что в обычной школе. И, по сути, единственное, что должно беспокоить его сейчас – экзамены, подготовка к ним.       Экзамены сейчас звучат не так страшно, как то, что он, блин-блять, сам не понял, как согласился на сомнительную авантюру. За последнее время Серёжа успел совершить немало сомнительных вещей, за которые позже становится стыдно. Причём ничего криминального-то не происходит: он то дурачится, то перестаёт корчить из себя вечно хмурого мальчика, проявляя те эмоции, которые считает нужными. Но от этого так... неловко?       Неловко, что теперь поход в художку и общение с человеком вызывает у него положительные эмоции? Да хер поймёшь. Просто непривычно. Оттого и неловко.       Серёжа прокручивает в голове события произошедшего дня, особенно выделяя это глупое восхищение, дурацкую техасскую мазню голубой краской, совершенно странные, на автомате сказанные слова: «Мне понравится всё, что предложишь ты». Боже. Может, если бы он чуть меньше парился над тем, что подумают другие, жилось бы чуточку легче.       А пока от мысли, что он согласился провести время вне художки, накатывала тревога. Отказаться ещё не поздно? Нет, это как-то некрасиво будет. Проблем в общении с людьми у него (почти) не было. Просто всё крутится в бешеном темпе, за которым Серёжа сам с трудом поспевает. Но это, скорее всего, неплохо?       Ладно. Стоит отвлечься на что-нибудь, чтобы не тревожиться раньше времени. У Серёжи ещё много вещей, о которых он может подумать, которыми может заняться. Рисование занимает далеко не первое место в его жизни. Хотелось бы сказать, что не занимает вообще никакое.       Слишком много времени Серёжа уделял каким-то сомнительным занятиям и людям. Теперь наконец-то вернётся в свою привычную среду обитания: в лес за белочку побегать, посаппортить бедолагам на тиммейтах.

***

      Кир, устроившись где-то между невымытыми кистями, разбросанными красками и обрывками бумаг, карандашом вырисовывал фигуры взятых из головы людей. Кого-то из них он видел утром по пути в школу, кого-то ещё давно в метро. Заняться нечем.       Вернее, есть чем. Но этим не хочется.       Подготовка к экзаменам, к, о Боже, выпускному, к вступительным – то, чем не хочется забивать голову в свободное время. Он, не покладая рук, всю неделю то и делает, что рисует что-то для художки или просто в целях подготовки, мониторит задания ВУЗов, да заучивает ненужную ему информацию на уроках.       Заслуженные выходные может же потратить на себя?       Это, наверное, забавно, что отдыхом от рисования тоже служит рисование. Но тут-то для себя, а не что-то идеально вылизанное для преподавателей и без временных рамок.       Честно, во всех этих картинах, что были нарисованы в художке, Кир никогда в полной мере не сможет увидеть души. Там создаётся то, что делается лишь из принципа «надо», из каких-то выученных теорий. То, что должно подходить под стандарты. А всё правильное – максимально скучно.       Сколько было исписано блокнотов какими-то каракулями, не самыми пропорциональными лицами и телами. Столько откровений, показанных в незатейливых образах, выраженных под настроение разными линиями и цветами. Скетчбуки как терапия или вторые друзья, которые делили с тобой кучу разных воспоминаний и эмоций.       Обычно под разное настроение Кир использовал разные блокноты (если не влом было разбираться, какой же в этот раз исчиркать). Поэтому некоторые так и не увидел никто. Даже Максим, самый близкий друг, ни штришка не уловил. Не хотелось показывать слабую сторону себя никому. И не важно, слабость на страницах или в жизни.       Хотя глупо спорить, что на эмоциях получается что-то самое искреннее и чувственное. Поэтому в рамках творчества наброски хороши, если не углубляться в причины создания. Когда-нибудь он покажет кому-то каждую страничку своих скетчбуков, не боясь лишних вопросов и косых взглядов. А пока...       Пока ему хорошо и о плохом нет резона думать.       Зато можно подумать о том, куда сводить Серёжу на каникулах. В какое место, чтобы он не сдох от скуки в первую же минуту? С девочками прогулки так тщательно не продумывал, как с ворчащим девятиклассником. Им-то туда-сюда кафешки и кино, а здесь – спор об искусстве. И всё это больше похоже на задачу по геометрии с доказательством, чем на непринужденную прогулку.       Впрочем, Кир соврёт, сказав, что во всей этой заварушке его интересует исключительно спор и собственная правота. Он практически уверен в том, что победит. Но Серёжа же до последнего будет стоять на своём. И Кир находит это интересным, забавным. Он находит интересным Серёжу.       Интересным в плане: они разные. Серёжа вечно сковывает себя рамками «нормальности» и глупыми стереотипами, в то время как Кир – ходячая катострофа и синоним (для Серёжи) к слову «неправильно».       Несмотря на чужую скованность, Кир всё же думает, что за этими рамками намного больше интересного, чем Серёжа старается показать. Каждое слово и действие выдаёт его с поличным. Он далеко не самый правильный. Всё, что не даёт ему показать себя – страх. Но и эта проблема решаема.       Ох, если б это было так просто вбить в серёжину голову. В рисовании куча способов самовыражения, так почему бы не попробовать показать себя хотя бы на холстах, раз в жизни это даётся так трудно.       Всё, что вызывает в тебе эмоции, можно перенести на бумагу, увековечив момент, поделиться этим с другими.       У Кира почему-то среди взятых из головы образов людей вырисовывается вполне конкретный. Неудивительно. Почти каждый, с кем приходилось контактировать парню некоторое время (и кто вызывал в нём положительные эмоции), рано или поздно оставался приятным воспоминанием в виде карандашного наброска в блокноте. Иногда чем-то бóльшим: тут уж как вдохновение попрёт.       В самом деле рисовать, красивых людей приятно. А когда человек кажется ему красивым не только внешне – вдвойне.       И всё же, помимо рисования, на которое он тратил и так много времени, стоило подумать: куда всё же было бы интересно сходить подростку? Всё-таки масштаб ответственности Кир не рассчитал.       С одной стороны, какая-то часть искусства не была до конца понятна даже ему. Те же кубизм, экспрессионизм, сюрреализм вызывали одни вопросы. Нет, на каждую работу найдётся тот, кому она придётся по душе. Тут было простое «не понимаю, любовь других могу объяснить». С другой стороны, а как угадать, что понравится человеку, который в этом не разбирается? Он же не знает хотя бы примерно его предпочтений (если они вообще есть).       Серёжа, скорее всего, и сам ничего не знает. Соглашается-то, наверное, не обдумав, просто на автомате выпалил пару глупых фраз. Зато Киру приходится ломать голову в попытках понять, как лучше преподнести человеку то, что нравится тебе, чтобы он посмотрел на это так, как смотришь ты.

***

      Поэтому было решение пройтись по базе. По тому, что, как правило, устраивало и нравилось всем.       — Поверить не могу, что так бездарно проёбываю своё воскресенье... — жалобно скулит Серёжа, стоит им переступить порог. — Я в последний раз на такое ток с классом ходил, чтоб контрольную по биологии не писать.       Не меньше Кира он по-странному стрессовал. Причём на пострессовать у него в голове был составлен приличный списочек: ходить по таким «до пизды культурным местам» для него в новинку; тет-а-тет видеться с человеком вне художки тоже по-своему непривычно.       — Бля, мужик, будешь выёбываться, я спихну тебя какой-нибудь бабке с монотонным бубнежом и уйду.       Среди семей с детьми, старичков и, удивительно, каких-то туристов – кого только могло занести сюда в конце марта? – они так забавно выделялись. Серёжа в моменте ещё думал над тем, чтобы одеться как-то поприличней: надо же соответствовать месту, куда идёшь. Потом забил. Кир, скорее всего, не думал об этом вообще, воедино слившись с черным худаком.       Выёбываться-то выёбывался Серёжа. Но только первые пару минут, пока не стал разглядывать всё вокруг. Начиная от интерьера и доходя до самих картин. Второе было только на уровне удивления с количества. Полноценно ещё не всматривался ни в какую. Чувствовал себя так, будто мартышку впервые вывели из зоопарка посмотреть на что-то новое. Ну, с мартышками он определённо мог бы породниться: рисует на их уровне. Жаль, что его за такое никто не похвалит.       Бродит, головой вертит во все стороны и, самое необычное, – не ворчит, не хмурится. Кир за ним хвостиком плетётся и тоже помалкивает. Боится спугнуть. Опять проводит параллели с котами: те так же завороженно смотрят на какие-то гирлянды и так же быстро убегают, если случайно их отвлечь, напугать. Вдобавок от них можно нехило так отхватить.       От Серёжи, думается, тоже.       Попробуй только подметить, что парень проявляет интерес к таким ненавистным и скучным вещам, сразу скорчит гримасу недовольствия, возвращаясь к своему образу.       Не хотелось как-то вставлять свои душные пять копеек с тем, кто что нарисовал, когда родился и когда помер. Спросит – возможно, ответит. Выучить досконально биографию всех и каждого невозможно. В целом все познания Кира строились исключительно на собственной заинтересованности. Нет такого, что через нежелание приходилось сидеть и заучивать, где, кто, что сделал. Да и информация запоминаешь куда лучше, когда именно есть желание разобраться в чём-то самому, а не когда это принудительно.       И Серёжу он принуждать ни к чему не хочет. В самом начале объявляет: «если заебёшься или станет скучно, поймёшь, что совсем мрак, – скажи, уйдём».       Но Серёжа сам не торопится пока что уходить, проходя всё в новые комнаты. Изредка поглядывает на Кира:       — Ты молчишь больше десяти минут... Меня это пугает. — проговаривает демонстративно пялясь с таким серьёзным выражением лица.       — О чём мне тебе рассказывать, чтобы не быть посланным в первые же секунды?       — Да какого ты обо мне мнения...       — Самого наилучшего. — сияя улыбкой отвечает Кир. И ведь не врёт же. — Ты так рассматриваешь это всё, что я не хочу тебе мешать.       — Ты мне не мешаешь. Когда ты молчишь, это ощущается намного страннее. Ну же, давай че-нить расскажи мне интересное. Я думал, ты ходячая энциклопедия. — просит, подходя к новой картине. Кажется, это был Мурашко. — Про него что-нибудь скажешь?       Кир задумчиво поджимает губы, стараясь принять максимально деловой вид.       — Александр Мурашко. Родился, кажется, в августе 1875. Если правильно помню, 26-го числа. Детство было крайне... Интересным. Вечная неопределённость с вопросами опекунства. — иногда уже складывалось впечатление, что ни одного талантливого человека не обходили стороной проблем с семьёй. — Позже всё, конечно, наладилось. Александр стал работать на предприятии своего отчима, иконы писал. К концу 80-х годов имел возможность наблюдать за работой небезызвестных Васнецова, Нестерова и Врубеля, которые принимали участие в росписи Владимирского собора.       Моментами Кир замолкал на пару секунд, пытаясь понять, не скучно ли его единственному слушателю. Украдкой поглядывал на него, медленно идущего вдоль вывешенных картин Александра Александровича. Замечая во взгляде хоть какое-то любопытство, продолжал:       — Отчим всё хотел, чтоб Мурашко полностью ушёл в написание икон, но у молодого художника были другие планы. Короче, ссорится он с отчимом и сваливает из дома. Скитаясь среди людей разных социальный слоёв, Александр получает бесценный опыт и, что самое важное, вдохновение на какие-то эскизы. Любой пиздец – тоже почва для творчества, задумайся.       — Прям так в его биографии и было написано? — не отрываясь от разглядывания работ, поддразнивая спрашивал Серёжа.       — Бля буду, он сам мне так говорил. Так вот... Спустя ещё какое-то время ему удалось получить помощь и деньги для обучения в какой-то питерской академии. Грешу, не помню. Учителем его стал сам Репин. Тебе это, разумеется, нихуя не даёт, но это типа очень ахуеть.       Внимание в совокупности с чужой улыбкой очень льстило Киру. По растянувшимся в улыбке губам он понимал, что да, его всё-таки реально слушают. И, кажется, слушатель всем доволен.       Несмотря на обилие картин вокруг, Кир по большей части следил именно за Серёжей. На картины-то он эти успел насмотреться, а по-глупому любопытному Серёжу он видел впервые.       — В процессе обучения его работы уже получали признание ото всех: критики, педагоги, коллекционеры. Каникулы он проводил здесь, в Украине. Собственно дипломная работа, которую ты уже проходил здесь, — поворачивается вбок, указывая на нужную картину, — «Похороны кошевого» связана с украинской тематикой. Успех работы дал ему возможность получить звание вольного художника и пенсию для поездки в Европу.       Ещё пару слов было добавлено о самих путешествиях по Европе, переезде в Киев и педагогической деятельности Мурашко. Кир чувствовал себя их учительницей литературы, надеясь, что его рассказы звучат так же интересно, пусть и не про писателей.       Отдельно описывает и «Девушку в красной шляпе». Они стоят у картины по ощущениям минут пять. Один изучает картину взглядом, другой рассказывает о процессе создания, материале, которым исполнена работа.       — Насколько заёбисто рисовать маслом?       — Мне не очень нравится, но ко всему со временем привыкаешь. Че по картине скажешь хоть?       — Я не эксперт. Но мне нравится. Работа с цветом, контраст красной шляпы, какой-то загадочный взгляд и элегантность, черты лица нежные. Ебейше смотрится, короче. Я не знаю, как по-нормальному описать. — попытка всё равно Киром засчитана. — А тебе?       — Что?       — Нравится?       — Вполне, — отвечает, немного подумав. В представлении Кира – это классика, которая нравится почти всем. Это не что-то необычное, вызывающее у публики много вопросов.       Серёжа наконец-то поворачивается в чужую сторону, снова обращая на персонального экскурсовода внимание, обмениваясь с ним непринуждёнными улыбками. Подозрительно довольный для того, кто на входе канючил.       — Бля, ну вот чего я никогда не пойму, — возвращаясь к привычным возмущениям, начал парень, — это ебучие искривлённые лица и какие-то психоделические рисунки. Кубики-хуюбики, яркие цвета. Мы проходили вродь подобное.       — Я тоже не понимаю, но... Раз на такое находятся любители, то значит, кто-то всё же в этом че-то находит.       — Как же умело ты оправдываешь говножуйство... — Кир только усмехается в ответ.