jungwon left a comment...

Хен по-привычному сладко фырчит в изгиб его шеи, пока Чонвон обновляет ленту в поисках потенциально интересного поста. Приложение пестрит мемами и разговорами ни о чем — цифра на счетчике подписчиков стремится к десяти миллионам, и уследить даже за малой частью всего, что всплывает в ленте, крайне тяжело, физически невозможно. Также как невозможно продолжать делать вид, будто чужое горячее дыхание под ухом не заставляет тебя перехватывать свое собственное. Но Чонвон упорно пытается справиться с двумя непосильными задачами, еще и одновременно. Вечер тягучий, теплый, сладкий такой же, как сопение Чонсона сбоку. Вечер темный, но окна в комнате старшего все равно плотно зашторены, создают ощущение дополнительного уюта и защищенности. Хотя, казалось бы, куда еще, когда проводишь здесь с ним и день и ночь, каждую свободную минут, испытываешь все свои первые разы здесь — с первым и единственным в сердце человеком, наедине. Уютнее и приятнее быть не может, греет сердце и заставляет чувствовать себя так, будто ты и правда дома. Чонвон очень любит свою комнату, но еще больше он любит комнату Джей-хена. Совсем крошечная по сравнению с другими во второй квартире, но такая теплая и обставленная до невозможности в его стиле: теплые оттенки, деревянная мебель, много черного и куча всякой нужной и ненужной белиберды; коллекционные игрушки, гитары — все это соседи Чонсона, особенно Сонхун и Рики, гордо именуют «хлам». А комнату Хисына они вообще видели? Чонвону тут, у Чонсона, тепло и хорошо; тепло под его огромным одеялом, на сером постельном белье — тоже в его стиле; но особенно хорошо, когда хен пододвигает потихоньку все ближе и ближе за талию через слой постельного, и поцелуями от шеи недвусмысленно ведет к плечу. Чонвон концентрируется на новых постах из обновленной ленты: 👤: «чонвон-а, я по тебе скучаю~ ты хорошо поел?» Возможность рассказать всем, что заказали с Джей-хеном поздний ужин в доставке? Отлично, надо хватать. Чонвон печатает «да, угадайте, что» и пролистывает ленту еще раз. Старший не смотрит в экран телефона, замозабвенно занявшись шеей Чонвона, и дыхание становится заметно более тяжелым не только у младшего. Приложение пестрит яркими картинками и дурацкими обработками, но с каждой минутой концентрироваться на происходящем перед глазами чуть тяжелее, чем обращать внимание на то, что происходит сбоку; что делают с ним. Чонсон закидывает ногу на обе ноги Чонвона и фактически прячет его в своих объятьях, за талию прижимая к животу, и держит нежно, но крепко. У Чонвона в черепной коробке скрипят механизмы, а работать упорно не хотят, потому что хен выцеловывает сладко, почти тянет губами по коже на плече, на шее, и начинает приправлять это все влажными звуками губ по телу. Бегут мурашки. Чонвон упорно старается делать вид, что ничего не происходит, и потому с огромным усилием следующий комментарий от него приходит только через две минуты. Кто-то делает предположение, буквально тыча пальцем в небо, и попадает в их любимое пресловутое «стейк». 🐈: «верно, стейк вы угадали как всегда мы с джей-хеном заказали доставку сегодня» Чонвон знает, что после этих слов взорвется всё; знает, какое влияние на людей имеют их с хеном взаимодействия, и было бы правда очень и очень смешно из-за того, как они кричат и выдумывают несуществующие взаимоотношения, радуются собственным догадкам, которые под собой не имеют ни капли подоплеки или даже здравого смысла не несут, да, было бы смешно, если бы сейчас виновник всего не лежал рядом и не мял горячими руками его талию сквозь плотное одеяло, тяжело дыша в ухо, возбуждаясь и возбуждая с каждой проходящей минутой все сильнее. Было бы смешно, если бы Чонвон и правда не любил приходить сюда и спать в его постели по ночам, в его объятьях, зарываться в густые волосы и шептать комплименты на ухо. Было бы смешно, если бы старший, в свою очередь, не любил целовать его тело, доводить до изнеможения и быть так близко, насколько возможно — телом, душой, разумом. Было бы смешно, если бы Чонвон и правда не любил Чонсона, а Чонсон не любил Чонвона. Но они влюблены — в первый и, кажется, единственный в жизни раз — а потому в молодых телах бесперебойным потоком течет горячая кровь, а чувства требуют вызволения наружу, в физический мир. И когда Чонсон, отчаянно требующий внимания, но ни слова об этом не проронивший, лежа сбоку начинает слегка покачивать бедрами по кругу, бесстыдно потираясь о Чонвона, младший выгибается в спине и судорожно вдыхает. Плечи трясутся от незримого напряжения, и хотелось бы скорее на все наплевать и притянуть к себе, закончив безмолвные игры, но он не касается хена и пальцем. Не сейчас. Чужой язык обхватывает мочку уха, обдавая горячим дыханием раковину — Чонсон посасывает кожу, запрещенный прием. Знает, что Чонвону это до поджатых пальцев ног нравится, сам видел не раз, сам дал ему это испытать впервые и все последующие разы и все равно делает, специально выводя на реакцию. Чонвон выуживает в куче восторженных сообщений то самое нейтральное, которым можно будет отвлечь всех от внезапно обсуждаемой темы, и игнорирует желание коснуться себя, игнорирует напряжение в паху, игнорирует притяжение к нему. 👤: «сегодня жарко, чонвон-а» Чонвон думает над ответом недолго, потому что и правда жарко. Жарко под огромным серым одеялом хена, жарко под его взглядом и жарко рядом с ним в принципе; особенно когда пытается расшевелить излюбленными способами: забирается рукой под одеяло, под футболку, любовно выводит на горячей коже себе одному понятные послания и продолжает прижиматься возбужденным членом через слои одежды, ощутимо. Чонвон печатает ответ уже заметно дрожа, одной только правой рукой, потому что сдается и левой хватается за руку Чонсона — не в попытке остановить, а в попытке задержать неизбежное и не сорваться самому раньше нужного, хотя временных рамок никаких и нет. 🐈: «в корее жррче» Черт. 🐈: «жарче*~» Чонвон торопится, палец съезжает, кнопка «отправить» нажимается рефлекторно. Он быстро исправляется и кладет незаблокированный телефон экраном вниз себе на грудь, беря время на передышку, когда старший начинает целовать линию челюсти — еще один запрещенный прием. Чонвон все еще держится за руку хена, но смотрит исключительно в потолок и дышит тяжело-тяжело, загнанно. Если сейчас повернется и взглянет в его глаза, которые, уверен, кажутся дикими и практически стеклянными от наплывшего возбуждения, рискует не сдержаться первый; не то чтобы и Чонсон сдерживается, но. — Хен, у меня... Что? Чонвон не знает, что хочет сказать. Снова берет телефон в руки чтобы отвлечься, из последних сил отвлечься, правда, но Чонсон на это недовольно фырчит и снова спускается к шее, прикусывает нежную кожу, — знак протеста — но тут же заботливо ее зализывает, перекрывая все болезненные ощущения, принося еще большее возбуждение от влажного языка с контрастом холодного воздуха с мокрой кожей. — Ты меня помучить решил, м? — внезапно низко шепчет Чонсон прямо в раздраженную укусами кожу. Как же сексуально он звучит. Блять. Хрипло и его звонкому голосу совершенно несвойственно — кровь с новой силой приливает в пах, параллельно краснеют и без того алые щеки, а пальцы все еще нещадно дрожат, потому что все, о чем может думать Чонвон — это никак не бессмысленные переписки о том, как прошел день или какая погода была сегодня в Сеуле. Все, о чем может думать Чонвон — крепко стоящий в штанах член хена, его руки, блуждающие по своему телу, его губы на своих и сладкие слова, которые он шепчет во время близости. — Детка, ну же... Чонвон игнорирует его, потому что ответ очевиден, пусть даже себе признавать он его не станет: играет в игры, оттягивает момент, мучает и мучается сам, называйте как хотите. В очередной раз проводит по экрану сверху вниз и видит первое же попавшееся сообщение: 👤: «здесь так влажно» Чонсон прокатывается бедрами о бедро младшего одним размашистым движением и прижимается так близко, насколько физически возможно, пытаясь получить трение, касание, контакт с любимым человеком, и вдруг сладко и звонко скулит на ухо, крепко цепляясь пальцами за талию Чонвона. Какой же пиздец. — Чонвон, я уже не могу, посмотри на меня... Пальцы сами печатают ответ, попадая по буквам исключительно в силу мышечной памяти; потому что глаза уже ничего не видят. 🐈: «это точно» И ведь не соврал: Чонсон целует влажно, почти мокро, с трудом попадая губами по губам, когда Чонвон наконец откладывает телефон и разворачивается, даря нужное внимание своему хену. Он скулит снова, прямо в поцелуй, и Чонвон сам подается бедрами навстречу его, сходя с ума от звуков, которые издает Джей, от того, каким нуждающимся становится в момент близости. — Наконец-то, — шепчет больше сам себе Чонсон между поцелуями, придерживая младшего за затылок. — Хен, потрогай меня, пожалуйста... Чонвон тянет практичекси жалобно и протискивает руку между их разгоряченных тел — касается члена Чонсона через одежду, и тогда поцелуй снова прерывается, потому что старший резко в немом крике открывает рот и дышит в разы тяжелее, упираясь лбом в лоб Чонвона. — Я сейчас или с ума сойду или кончу сразу же, Чонвон. Интересно, все-таки, как и спустя время и многочисленные первые и «непервые» разы возможно всё равно ощущать всё настолько ярко. Как можно хотеть человека с прежней страстью и желанием подарить удовольствие, одаривать любовью и вниманием со все той же силой, несмотря на то, что ничего ни перед кем доказывать уже не нужно: вы крепко повязаны. Может, и правда та самая Любовь? Что с большой буквы и не надолго, а навсегда, и лечит любые раны? Дарит самое настоящее счастье и остается рядом тогда, когда другие не могут? Чонвон улыбается во все тридцать два несмотря на серьезность момента, потому что ему хо-ро-шо. Хен кусает губы и пытается продержаться еще каких-то пару минут ради Чонвона, чтобы кончить плюс-минус одновременно, чтобы все не заканчивалось так быстро, чтобы вообще никогда не прекращалось. Он — самый красивый на земле, когда выгибается просто от пальцев Чонвона и через ткань домашних штанов; самый очаровательный, когда льнет ближе всем телом за поцелуем в губы; самый горячий, когда стонет ему в рот, проводя собственной рукой вверх-вниз по члену Чонвона сквозь ткань, горя желанием доставить ответное удовольствие. — Ты можешь кончить раньше, хен, ничего страшного, — Чонвону тяжело разговаривать, но он даже не пытается выровнять дыхание, потому что старший и так знает, что с ним вытворяет. — Боже, Чонвон, малыш, я... Чонвон трясущимися пальцами смахивает челку Чонсона с глаз, чтобы не мешалась, и помогает дойти до разрядки второй рукой; тот кончает горячо, с высоким стоном, что постепенно переходит в скулеж и отражается от стен, разливаясь Чонвону в уши самым сладким, приятным звуком в мире. Кончает, прижавшись к руке Чонвона полностью, и на серой ткани проступает влажное пятно. Неловко в двадцать с лишним лет забыться настолько, чтобы просто-напросто кончить в штаны от нехитрых манипуляций, но Чонвону так плевать, так абсолютно поебать, потому старший, не успев отойти, сладко целует его в губы, отстраняется и, накопив побольше слюны, картинно облизывает собственную трясущуюся ладонь. Откидывается в сторону одеяло, приподнимается резинка штанов, и Чонсон влажной рукой обхватывает член Чонвона, переходя практически сразу на нужный им обоим быстрый темп. Чонвона снова выгибает в спине, и не потому что ощущения внезапны, а потому что хорошо уже настолько, что плохо, и хочется скорее покончить со всем, но также хочется, чтобы хен никогда не переставал касаться и шептать на ухо: — Давай, малышка, ты умница. Чонвон смотрит ему в глаза — там слишком много любви. Будто старший сейчас не просто дрочит ему в одежде, доводя до оргазма на скорую руку, а наблюдает за чем-то, что делает его искренне счастливым, за чем-то трогательным и значимым. Глаза опускаются туда, где еще недавно была его собственная рука, и Чонвон видит последствия: сперма до сих пор растекается влажным пятном и парочкой капель поменьше в его серых штанах, на которых видно все и даже больше, и до этого старшего довел он; своей лишь рукой и тягучими поцелуями. От подобных мыслей выкручивает наизнанку, перед глазами плывет, и сознание не фокусируется ни на чем другом кроме руки любимого и его сладкого голоса над ухом. Чонвон сводит колени вместе и кончает, изливаясь в чужой кулак со сдавленным стоном, потому что отчаянно громким быть не любит, но с Джеем по-другому никогда не получается. Он открывает рот, но ничего не говорит, жадно вбирая воздух, и лишь хватается за руку хена, призывая то ли остановиться, то ли продолжить двигаться. Между ними все слишком близко, чересчур, много — всегда было. И сейчас, когда оба в неприглядном виде, вспотевшие и липкие, все тоже очень слишком; интимно. Чонвону хорошо от мысли о том, чтобы быть уязвимым только с ним, чтобы всю жизнь делить откровенные моменты только напополам. Он выдыхает и поворачивает голову, чтобы снова взглянуть на хена. Звенит в ушах, дыханию еще далеко до ровного и размеренного, но старший улыбается так же, как улыбался сегодня Чонвон, — счастливо, а потому подождет и правда весь мир. — Поцелуешь еще? Чонсон касается губ наконец-то без спешки, сахарно и нежно. Проникает языком и напирает приятной тяжестью, не вытаскивая руки из штанов Чонвона. — У меня сейчас снова встанет, — жалуется Чонвон, когда хен отстраняется и улыбается ему в губы. — Срочно в душ. Сро-о-очно.