«Филлгроуфф»

      За окнами падали пушистые хлопья снега, стекла покрывались морозными узорами, что причудливо переплетались друг с другом. В камине громко потрескивал огонь, отбрасывая желтоватые блики на каменные стены и деревянный пол.       Я сидел в небольшом кресле, ноги мои были укутаны в плед, а руки держали тяжёлую книгу, название которой я уже и не вспомню. Моя матушка сидела рядом, в таком же кресле. Ноги её упирались в лохматую шкуру на полу, очки в изящной оправе скатились к переносице, а глаза внимательно следили за спицами в руках. Мягкие клубки пряжи небрежно валялись то тут, то там. Губы же её что-то тихо шептали.       Я устало водил глазами по словам на странице, кажется даже не вникая в написанное, когда в дверь постучали. Прибыли письма от моих братьев и сестры. Я молча смотрел на то, как матушка со счастливой улыбкой распечатывала конверты и внимательно читала послания, изредка посмеиваясь.       Как выяснилось потом, сестра Элеонора, что гостила у тётушки Маргарет во Франции, рассказывала матушке о том, как прекрасно в январе цветёт миндаль. Как нежные лепестки, подымаемые ветром, разлетаются по всей округе усадьбы, радуя глаз. Она писала о том, что хотела бы запечатлеть эту красоту на холсте и отправить в наше поместье, матушке в подарок.       Братья же, что сейчас жили у дальних родственников в Греции, жаловались на малое количество выпавшего снега. Зима в Греции протекала мягко, в корне отличаясь от зимы, что я наблюдал за окнами поместья. Они писали о том, как разбили окно на втором этаже особняка, когда играли с мячом и о том, как сильно их наказали за этот проступок.       Читая о наказании, матушка лишь вздыхала и качала головой. Близнецы никогда не отличались усидчивостью. Было лишь делом времени, когда они снова увязались бы в какую-нибудь авантюру. Воспитания им никогда не хватало.              В такие моменты мне всегда становилось обидно. Мой лечащий врач строго настрого запретил мне долгие поездки куда-либо, особенно зимой, когда мой организм был сильнее всего восприимчив к простудам и болезням. Зависть к моим братьям и сестре росла с каждым письмом, ядом растекаясь по венам, горькой слюной скапливаясь во рту и ничего я не мог с этим поделать.       Я печальными глазами провожал исписанные листы пергаментной бумаги, которые матушка вновь всовывала в конверты и убирала в тяжёлую шкатулку, что стояла на каминной полке. В ней она хранила все письма своих детей, бережно укладывая одно на другое. Тогда я всем своим сердцем желал лишь одного - кинуть эту шкатулку в огонь и наблюдать, как ту поглощает пламя, пожирая тонкий пергамент.       Не замеченный матушкой, я молча уходил к себе. Забирал с собой книгу и плед волоча по полу, я брёл по коридорам. И за окнами падал снег.       А во Франции цвёл миндаль.