«Филлгроуфф»

      Та зима выдалась особенно суровой. Мороз трещал такой, что птицы падали на лету, а стёкла в витражах покрывались ледяной коркой изнутри, несмотря на жарко растопленные камины. Я проснулся среди ночи оттого, что не мог вдохнуть. Воздух словно застрял где-то на полпути, застрял и не желал идти дальше, а грудь сдавило невидимым обручем. Я пытался позвать кого-то, но из горла вырвался лишь слабый свист — жалкий, тонкий, похожий на тот, с каким ветер гуляет в печной трубе.       Прислуга нашла меня под утро. Помню лишь мельтешение теней, испуганный шёпот, холодные компрессы на горячем лбу. Доктор приехал к полудню. Он был высок, сухопар, с длинными пальцами, которые ощупывали моё горло с пугающей деловитостью. «Воспаление лёгких, — произнёс он, убирая стетоскоп в саквояж. — Мальчику нужен покой. Полный покой. И никаких сквозняков, мадам. Никаких». Матушка лишь коротко кивнула, поправила кружевной воротничок и вышла.              Три недели я пролежал в постели, глядя в потолок. С него на меня смотрела трещина — тонкая, извилистая, словно русло пересохшей реки. Я изучил её вдоль и поперёк, знал каждый её изгиб лучше, чем лица собственных родителей. Комнату наполняли запахи: камфара, горчичники, горькие настойки, что оставляли на языке металлический привкус. Мне запретили читать — говорили, это утомляет глаза. Мне запретили говорить — говорили, это раздражает горло. Оставалось только лежать и слушать, как в коридорах гуляет ветер, как трещит огонь в камине, как тикают часы на каминной полке. Тик-так. Тик-так. С каждым днём звук этот казался всё глуше, словно часы замедляли ход вместе со мной.       Матушка заходила дважды в день. Утром и вечером. Прикладывала ладонь ко лбу, хмурилась, спрашивала о самочувствии и исчезала прежде, чем я успевал ответить. Однажды, в полубреду, я попросил её посидеть со мной. Совсем недолго. Она задержалась на минуту, не больше, а потом сказала: «Тебе нужно спать, Август. Сон — лучшее лекарство». И ушла, оставив после себя лишь шлейф лавандовой воды. В тот вечер я впервые за долгое время заплакал. Слёзы текли по вискам, скапливались в ушах, и не было никого, кто бы их вытер.