«Филлгроуфф»

      В пансионате было тоскливо по-другому, нежели в поместье. Там была тоска тихая, величественная, пропитанная дыханием старого дома и шелестом книжных страниц. Здесь — тоска казённая, унифицированная, разлинованная, как лист в тетради для чистописания. Подъём в шесть. Завтрак в семь. Занятия с восьми до полудня. Потом обед, прогулка, снова занятия. Отбой в десять. Жизнь, расписанная по минутам, и ни одной минуты, которая принадлежала бы мне.       Я сидел на уроках и смотрел в окно. За окном рос дуб. Обычный, ничем не примечательный. Но я наблюдал за ним часами. Как ветер треплет его листву. Как дождь стекает по коре. Как птицы садятся на ветви и улетают. Куда улетают? Куда угодно. Они были свободны.       Голос преподавателя звучал где-то на периферии сознания — монотонный, жужжащий, словно муха, запертая меж стёкол. Латынь я ненавидел. Грамматические конструкции, исключения из правил, склонения — всё это сливалось в бессмысленный шум. «Август, — строго обращался учитель, — повторите, о чём я сейчас говорил». Я вздрагивал, отрывал взгляд от окна и молчал. Что я мог сказать? Что думал об ольхе у подножья холма, а не о Цезаре и его галльских войнах?       Иногда я сбегал. Не далеко — в дальний конец парка, где за старой оранжереей было заброшенное место, скрытое от глаз разросшимися кустами шиповника. Там лежало поваленное дерево — толстый ствол, поросший мхом. Я садился на него и закрывал глаза. Представлял, что я не здесь. Что вокруг — не стриженый парк, а дикий лес вокруг «Филлгроуфф». Что сейчас я спущусь с холма, и у подножья меня встретит Он — серый, с белым пятном на грудке. Мурчание, шум ветра, стрекот сверчков. Я сидел там, пока колокол не звонил к следующему уроку, а потом возвращался в класс с пятнами мха на брюках и получал очередное взыскание.