«Филлгроуфф»

      Всё случилось в середине ноября. Накануне я простоял час на холодном ветру — была моя очередь дежурить и разносить почту, а пальто моё, лёгкое и старое, совсем не грело. Утром я проснулся с хрипом в груди и температурой. Сначала думал — обойдётся. К полудню слёг окончательно.       Лазарет в пансионате был маленьким, холодным, с голыми стенами, выкрашенными в блёкло-зелёный цвет. Пахло эфиром и сыростью. Сестра-сиделка была женщиной немолодой и равнодушной — она мерила мне температуру, давала микстуру и уходила, не проронив ни слова. Я лежал под тонким одеялом, дрожал и думал, что вот так, наверное, и умирают — тихо, незаметно, среди чужих людей.       Ночью мне стало хуже. Я задыхался. Помню только хриплое, свистящее дыхание — моё собственное, — и чьи-то крики в коридоре. Потом темнота. Провал.       Очнулся я в «Филлгроуфф». В своей комнате, в своей постели, под толстым пуховым одеялом. В камине горел огонь. Рядом стояла миссис Бриггс с чашкой бульона. «Оклемался, значит, — проворчала она. — А я уж думала — всё». Она рассказывала потом, что за мной прислали экипаж. Что матушка, получив телеграмму из пансионата, долго совещалась с отцом, а потом распорядилась вернуть меня домой. «Для поправки здоровья», — так было сказано. Я же подозревал, что истинная причина была проще: умирающий сын в пансионате — это скандал, а скандалов в нашей семье не любили.       Я поправлялся медленно. Неделя за неделей. И всё это время в мою комнату заходили редко. Лекарства оставляли на тумбочке. Подносы с едой — на столике у двери. Я снова лежал и смотрел в потолок. Трещина была всё та же. Ничего не изменилось.