«Филлгроуфф»

      Отец мой был человеком отсутствующим — в прямом смысле этого слова. Даже находясь в поместье, он словно бы пребывал где-то в другом месте. Высокий, прямой, с благородной сединой на висках, он всегда выглядел так, будто позирует для портрета. Двигался мало, говорил ещё меньше. Наши разговоры укладывались в три фразы: «Доброе утро, Август», «Как твоё здоровье?» и «Ступай, не мешай». Я не мог припомнить ни одного случая, чтобы он сидел со мной больше пяти минут. Иногда мне казалось, что он смотрит сквозь меня. Что для него я — не сын, а так, бледная тень на стене, случайное пятно на гобелене.       Матушка была другой. Она говорила много — но не со мной. С горничными, с поварихой, с гувернанткой, с гостями. Мне же доставались короткие указания и ещё более короткие похвалы. «Ты хорошо выглядишь сегодня, Август». «Не горбись, это вульгарно». «Ты прочитал книгу, что я тебе дала?» Она измеряла мою жизнь списком дел и обязанностей, и если напротив какого-то пункта не стояло галочки, она искренне огорчалась. Не за меня — за невыполненное дело.       Они не были жестоки. Они просто были... где-то. Всегда где-то, где меня не было. Их любовь походила на эхо — вроде бы звук есть, а поймать нельзя. С годами я привык. Привык обедать в одиночестве, когда они уезжали с визитами. Привык встречать праздники в своей комнате, потому что «детям пора спать». Привык, что мои письма из пансионата читала горничная, а матушка лишь спрашивала: «Всё ли у него в порядке?» — и удовлетворялась коротким «да». Горькая складка у рта, научившаяся изображать улыбку, залегшая там навсегда — вот и всё наследство, что я получил от родителей.