«Филлгроуфф»

      Когда они приехали — все трое разом, — «Филлгроуфф» словно взорвался изнутри. Коридоры, привыкшие к тишине, наполнились топотом ног, криками, смехом. Близнецы, Генри и Джордж, носились по лестницам, роняли вазы, спорили до хрипоты. Элеонора, прекрасная и надменная, занимала лучшую гостиную, раскладывая там свои краски и мольберты, и жаловалась на «невозможное освещение в этой глуши».       Я наблюдал за ними со стороны — словно из-за стекла. Они были другие. Здоровые, громкие, уверенные в себе. Они не боялись сквозняков. Они не мёрзли по вечерам. Они никогда не сидели часами в одиночестве, разглядывая трещину на потолке. Они были частью того мира, куда меня не пускали.       Генри как-то зашёл в мою комнату без стука. Походил, огляделся, взял с полки книгу, пролистал и бросил обратно. «Скукота, — вынес вердикт он. — И как ты тут живёшь?» Я пожал плечами. А что я мог ответить? Что эта «скукота» и есть моя жизнь?       Элеонора была мягче, но её мягкость казалась мне снисходительной. Она могла заговорить со мной о живописи, о поэзии, но быстро уставала от моего молчания и уходила к братьям. «Ты слишком серьёзен, Август, — сказала она однажды. — Тебе нужно больше бывать на людях». Она не понимала. Никто из них не понимал.       В редкие вечера, когда мы собирались вместе — в гостиной, у камина, — я сидел в углу и слушал их разговоры. О путешествиях, в которых я никогда не бывал. О знакомых, которых я никогда не знал. Они говорили на языке, который был мне чужд. Я был лишней деталью в этой картине — странный, болезненный мальчик, которого стоило бы стереть с холста, но рука художника дрогнула, и вот я остался. Бледное пятно на ярком полотне семейного счастья.