«Филлгроуфф»

      Время в «Филлгроуфф» текло странно — то растягиваясь в бесконечную череду одинаковых дней, то сжимаясь до мгновения. Я и не заметил, как перестал быть болезненным мальчиком. Хрипы в лёгких утихли, плечи расправились, голос окреп. Доктор, тот самый — сухопарый, с длинными пальцами, — однажды осмотрел меня, покачал головой и сказал: «Организм своё взял. Бывает. Редко, но бывает». Матушка восприняла это как должное. Отец — как всегда, не сказал ничего.       Я вырос. Вытянулся, раздался в кости, научился говорить так, чтобы меня слушали — негромко, но веско. Книги, что были моими единственными друзьями, сделали своё дело: я знал больше, чем многие мои сверстники. Знал языки, историю, философию. Но главное — я знал одиночество. Изучил его вдоль и поперёк, как ту трещину на потолке, и оно больше не пугало меня. Оно стало моей второй кожей. Привычной. Почти удобной.       Братья и сестра разъехались кто куда. Элеонора вышла замуж за французского виконта и осела в Провансе, присылая открытки с лавандовыми полями. Близнецы поступили на военную службу — один в колониях, другой при посольстве где-то на Востоке. Письма от них приходили всё реже. Матушка старела, отец всё больше времени проводил в кабинете, запершись от всего мира. «Филлгроуфф» снова погрузился в тишину, но теперь эта тишина была иной. Не гнетущей, а скорее задумчивой. Словно старый дом вместе со мной размышлял о чём-то, чего нельзя выразить словами. Я часто гулял у подножья холма. Ольха всё так же рыжела по осени, но теперь я смотрел на неё без прежней щемящей тоски. Холмик под ней давно сровнялся с землёй, зарос дикими анемонами. Я садился рядом, клал ладонь на тёплую траву и молчал. Мне больше не нужно было слов. Я просто был рядом — и этого казалось достаточно.