«Филлгроуфф»

      Первое письмо пришло через полгода после моего отъезда. Я узнал почерк матушки — изящный, наклонный, с длинными хвостами у букв. Оно пролежало на столе три дня, прежде чем я решился его распечатать. «Дорогой Август, — писала она. — Твой отец и я были бы рады видеть тебя дома. „Филлгроуфф“ опустел без тебя. Подумай о возвращении». Я прочитал, сложил письмо и убрал в ящик стола. Не ответил.       За первым последовало второе. За вторым — третье. Матушка писала о том, как скучает. О том, что в поместье холодно, и камины не спасают. О том, что отец постарел и стал мягче. О том, что Элеонора родила второго ребёнка и спрашивает обо мне в каждом письме. О том, что близнецы попали в какую-то передрягу и их чудом вызволили. Семейные хроники, которых я никогда не был частью. Я читал их с непонятным чувством — не злость, не обида. Скорее усталое равнодушие. Словно мне рассказывали о людях, которых я знал когда-то давно, в другой жизни.       Однажды пришло письмо от отца. Короткое, на полстраницы — он никогда не был многословен. «Август. Твоя мать больна. Врачи говорят, ничего серьёзного, но она хочет тебя видеть. Приезжай. Отец». Я держал листок в руках, смотрел на угловатые, скупые буквы и пытался найти в себе хоть что-то. Жалость. Сожаление. Тоску. Но внутри было тихо. Так тихо, как бывает только в пустом доме, из которого давно ушли все, кто мог в нём жить.       Я не поехал. Не потому, что желал им зла. Не потому, что мстил. Просто я больше не знал дороги обратно. За эти годы она заросла, как заросла тропинка к ольхе, которую перестали протаптывать. И расчищать её заново у меня не было ни сил, ни желания.