Колесо Фортуны

Из Писем Теневых Жнецов

      В сложившихся обстоятельствах, связанных с излишней активностью вашей семейки, твоя рассудительность выглядит особенно ценной. Среди прочих твоих родственников, ты, пожалуй, наименее подвержен их разрушительным склонностям. Отсутствие в тебе фамильного фанатизма Робеспьеров, вне сомнений, играет нам на руку.       Твоей первостепенной задачей является недопущение повторного побега Эльфриды. Все доступные средства должны быть использованы, чтобы выведать у неё местонахождение твоей младшей сестры. Мы более не намерены потакать Женевьеве, делая вид, будто принимаем её наивную попытку сброса её личности на путешественницу во времени. Её старание вовлечь в это фамильный амулет, безусловно, изобретательно, но бесперспективно — местные авроры, исходя из событий последних месяцев, не сведущи в зарубежной геральдике. Ситуацию усугубляет тот факт, что Дамблдор оказывает твоему ещё не рождённому потомку неожиданно яростную защиту.       В случае, если Эльфрида проявит непокорность, нам придётся прибегнуть к более действенным методам допроса. Подробностей, друг мой, твоему старшему брату Раймунду знать не обязательно. Уверен, ты разделяешь мою заботу о его душевном спокойствии и не хочешь лишних тревог за его дочь. Что касается Деборы, её сопротивление вряд ли составит нам сколько-нибудь значимую проблему. В её отношении тебе предоставляется полная свобода действий.       Не упусти этот шанс восстановить своё положение, Эмери. Место глупца Лестрейнджа, нагло занявшего кресло моего некогда близкого друга, может неожиданно занять кто-то другой, например, твой брат Раймунд, или же совершенно иная личность. Взять хотя бы Лиама Расмуссена.       Рассчитываю на твою благоразумность и гробовое молчание.       Ради высших благ,       Э. Фикельмон.

Кому: Эмери де Робеспьер, Марсель, Франция.

От кого: Этьен Фикельмон, Монпелье, Франция.

16 декабря 1944 года.

      Иногда, когда пробуждаешься ото сна, глаза слепит утренний свет. Он тёплый, уютный даже в зимнюю пору. Ты сладко тянешься в постели, радуясь новому дню, предвкушая, как позавтракаешь наспех сделанным бутербродом и заваренным из пакетика чаем.       Но Женевьева уже давно не чувствовала этого. И этот раз не был исключением.       Не успела она глаз разомкнуть, как почувствовала, что её спина нещадно ноет. Видимо, та поза, в которой её вырубило, была не шибко удобной для сна, несмотря на то, что война могла бы и научить Женевьеву спать в любых условиях. Особенно, когда не снятся кошмары. Прямо как в этот раз. Удивительно!       Она медленно раскрыла один глаз, разглядывая комнату: она осталась точно такой же, как и в последний миг до её потери сознания. Даже света из окон не прибавилось. Было так же темно.       «Так…» — сразу же начала рассуждать Женевьева, открывая второй глаз. — «Если и до того, как я уснула было темно, а я почему-то только сейчас на это обратила внимание, значит, я провела в «отстойнике» как минимум… так, во сколько мы там пришли и сколько по времени занимал сеанс?»       Нехитрыми умозаключениями Женевьева несколько раз пересчитала числа в своей голове и, под конец получив, что их сеанс должен был закончиться примерно в 17:30, а в это время в декабре как раз уже очень темно, она покосилась в сторону окна. Темнота в ответ ей ничего не сказала.       «Интересно, сколько я пробыла в отключке?»       К сожалению, ответа на этот вопрос у неё не было, как и не было часов: ни напольных, ни настенных, вообще никаких! С раздражением поджав губы, Женевьева постаралась усесться поудобнее, надеясь, что верёвки больше не будут её усыплять из-за любого невольного движения.       Прямо в этот момент дверь в комнату отворилась, и на пороге оказалась уже знакомая фигура. Только её одежда уже не была столь аристократична: она была проще, от брюк, до рубашки и даже шляпки. Мориссетт остановилась на месте, завидев Женевьеву, сверкающую зелёными очами на неё исподлобья, и раскрыла рот в удивлении. Она тут же сомкнула губы и ткнула пальцем в Женевьеву.       — Что ты тут делаешь? — с прищуром мелодичным голосом протянула она. — Хотя нет, задам другой вопрос: как ты сюда попала?       — Это шутка такая? — прохрипела Женевьева, выгнув тонкую бровь. Горло жгло от сухости, по-видимому, из-за побочных эффектов усыпляющего зелья. — Прикидываешься, что не знаешь, как я здесь оказалась? После всего того цирка с зеркалами, верёвками и угрозами? У тебя, что, раздвоение личности, или ты просто решила продолжить спектакль для собственного развлечения?       Дейдамия Мориссетт замерла. Её изящные черты, недавно собранные в маску холодного превосходства, исказило неподдельное, ледяное изумление. В её ярко-голубых глазах не было и тени того сладкого яда или хищной уверенности, что Женевьева видела прежде, зато были нарастающая тревога и жгучее непонимание.       — Я… прикидываюсь? — она произнесла медленно, делая осторожный шаг внутрь. Её взгляд скользнул по верёвкам, всё ещё связывающим Женевьеву, по её грязному, порванному платью, и вернулся к её лицу. — Милая девочка, мне неизвестно, каким колдовством ты проникла в мои личные апартаменты, минуя все уровни защиты. И мне абсолютно непонятно, о каком «спектакле» ты говоришь. Ты появилась здесь, словно призрак, из ниоткуда. Объяснись. Немедленно.       Женевьева фыркнула, но внутри у неё всё похолодело. Эта женщина совсем не походила на лгунью! Она действительно не понимала. А это означало, что та, кто её допрашивала, угрожала ей, говорила о зеркалах, связала и усыпила… это была не Мориссетт Дейдамия. Но как? Даже сейчас эта рыжая ведьма лет тридцати на вид всё равно излучала нехилую давящую ауру.       — О, Моргана, — тихо прошептала Женевьева, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Так это была не ты…       — Что не я? — Она оказалась рядом, и в шею Женевьевы уткнулась незнакомая волшебная палочка. В прошлый раз, кажется, была другая — эта была краснее. — Кто осмелился… Кто посмел принять мой облик? Говори!       В этот момент, когда напряжение в комнате достигло пика, из коридора донёсся спокойный, мерный шаг, и на пороге, в точности повторяя позу и внешность настоящей Мориссетт, возникла она — та самая, с холодными голубыми глазами и сладким, как цикута, голосом. Только сейчас в её взгляде не было притворной слащавости, что была до того, как Женевьеву усыпили, и что была сейчас с малой толикой в женщине, тычущей кончиком волшебной палочки в шею Робеспьер.       Настоящая Мориссетт резко обернулась и застыла, увидев свою точную копию. Её лицо побелело.       — Что… это… — выдавила она.       «Двойник» позволил себе едва заметную, холодную улыбку. Её взгляд скользнул с настоящей Дейдамии на Женевьеву и обратно.       — Кажется, я немного поторопилась с началом сегодняшнего свидания, — её голос был бархатистым и абсолютно спокойным. Он звучал так же, как у Мориссетт, но в нём не было и тени её надломленной истеричности. — Прошу прощения за беспокойство, моя милая Дами. Я воспользовалась твоим отсутствием, чтобы провести… небольшой предварительный опрос нашей общей гостьи.       Дейдамия медленно надавила палочкой на горло Женевьевы сильнее, от чего у неё перехватило дыхание. Женевьева и Мориссетт уставились на двойника: Дейдамия со смесью презрения и ярости, Женевьева — с удивлением и мыслью о том, как бы побыстрее оттуда свалить, пока не запахло откровенными обугливающимися углями.       — О, перестань, Мориссетт. Ты же узнаешь мою работу. Всегда такая безупречная, не правда ли? — Она сделала легкий, небрежный жест рукой, и иллюзия вокруг неё дрогнула, как мираж в жару. На мгновение Женевьева увидела не рыжевато-каштановые волосы, а чёрные и короткостриженые, и не ярко-голубые, а пронзительные синие глаза. Но образ тут же вернулся, став ещё более насмешливым. Сердце Робеспьер опасливо ёкнуло, а чужой женский голос в голове смело подсказал, что Женевьева в самой что ни на есть жопе. — Но, видимо, недостаточно, чтобы обмануть саму оригинал. Жаль.       Настоящая Мориссетт, кажется, поняла. Её глаза расширились от ужаса и ярости.       — Розье… — это прозвучало как проклятие.       Винда Розье, всё ещё в облике Дейдамии, наклонила голову в лёгком, почтительном поклоне. Но в её глазах плясали чёрные демоны насмешки.       — Я рада, что ты сохраняешь проницательность, несмотря на все свои… невзгоды.       — Как ты посмела?! Войти в мой дом… под моей личиной…       — Мне нужно было кое-что выяснить, ты же знаешь мою работу, — Винда ответила просто, как будто объясняла что-то очевидное. — А твоё присутствие могло внести… ненужные осложнения. Ты всегда была слишком эмоциональна в вопросах, касающихся личного пространства. И, как я вижу, не без причины. — Её взгляд скользнул по замершей в изумлении Женевьеве. — Хотя должна признать, гость оказался куда более находчив, чем я предполагала. Устроить погром в твоей зеркальной коллекции… Смелый поступок.       Эти слова, произнесённые с ледяным спокойствием, подействовали на настоящую Мориссетт как удар хлыста. Она вспомнила о своем будуаре и тут же метнула взгляд к дальней стене комнаты, куда ещё не успела обратить свой взор.       — Мои зеркала… — она прошептала, отстранив палочку от шеи Женевьевы, и в её голосе послышался настоящий, неподдельный ужас, смешанный с болью. Судя по всему, эти зеркала были чем-то наподобие её личной гордости. — Что ты наделала, Розье?!       Винда пожала плечами, и этот легкий, почти человеческий жест смотрелся странно в её безупречном, отстраненном образе.       — Успокойся, Дами. Ничего непоправимого. Немного хаоса, пара разбитых стекол… Ничего такого, что нельзя было бы обратить вспять. В отличие от твоей репутации, если бы кто-то узнал, насколько легко в твоё гнездышко может проникнуть непрошеный гость. Даже если этот гость — я.       — Ничего непоправимого? — Голос Мориссетт дрогнул от невероятного усилия сдержаться. — Войти в мой дом? Под моей внешностью? Устраивать цирк в моём будуаре?! Это не подход, Розье, это объявление войны!       Пока два сокола сошлись в немом противостоянии, Женевьева почувствовала, что онемение от зелья всё ещё держало её тело, хотя и не столь сильно, скорее напоминая ощущения затекших конечностей, но верёвки на запястьях… они больше не впивались в кожу с прежней силой. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, попыталась пошевелить правой кистью. Шнур подался. Слабый, едва заметный люфт, но он был.       — Войну начала ты, когда решила пойти против нас. Твоя переписка с неизвестными «друзьями»… очень любопытное чтиво.       Женевьева мельком заметила, как в глазах Мориссетт мелькнул неподдельный, животный страх. Страх, который мгновенно превратился в ярость.       — Ты рылась в моих вещах?!       — Я ознакомилась с информацией, необходимой для оценки рисков. И теперь я здесь, чтобы забрать то, что принадлежит мне по праву.       Женевьева медленно, стараясь не привлекать внимания, снова надавила на верёвки. Левая рука тоже поддалась. Она прикидывала расстояние до двери, до окон, до любого выхода. Аппарировать здесь было невозможно: Мориссетт наверняка наложила блокировки. Но и Винда явно пришла не с пустыми руками.       Ты серьёзно собираешься подчиниться её воле? — с неожиданным изумлением возник голос, заставив Женевьеву подавить желание дернуться.       «Какая же ты лицемерная мразь», — только и успела подумать про голос Женевьева, вновь припоминая как он — или она? Оно? Хотя, раз звучит голос как женский, то, наверное, всё же «она»? — заставил согласиться на сделку с ней, полетать в Архивах и наглотаться черной жижей. Ах да, кажется, в последний раз она ещё и работать на неё согласилась. То, что Винда была под личиной Дейдамии ничего не меняет!       — Ты ничего не заберёшь из моего дома, Розье, — прошипела Дейдамия, отнимая палочку от горла Женевьевы и наставляя её на Винду. Её кончик дрожал от ярости. — Ни эту девчонку, ни свою наглую голову.       Винда лишь вздохнула, словно устав от капризов ребёнка.       — Всегда один и тот же театр. Жаль, что на твою долю не выпало ни капли настоящей силы. Лишь жалкие потуги её изобразить.       Едва заметным движением пальца она указала Женевьеве на большое, единственное открытое зеркало, стоявшее по-соседству с тем, разбитым. То самое зеркало, в котором она увидела «темную» версию себя. Сейчас оно отражало реальность, а не вымысел.       — Прощай, Дами, — сказала Винда, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, почти издевательская нотка. — Надеюсь, тебя утешат твои коллекции. Что останется от них, конечно.       Дейдамия Мориссетт с криком ярости ринулась вперёд, палочка её взметнулась, чтобы произнести заклятье.       Но Винда была быстрее. Она резко шагнула к Женевьеве, её рука с молниеносной скоростью сорвала ослабевшие верёвки. Ошеломлённая и почти парализованная внезапностью, Женевьева не успела даже вскрикнуть, как Винда сильным толчком направила её к знакомому зеркалу, вновь начавшего преобразовывать её отражение в «темную» версию.       Женевьева, падая, инстинктивно выбросила вперёд руки. Вместо ожидаемого удара о холодное стекло её встретила странная, зыбкая плёнка, похожая на поверхность воды, и она провалилась. Мир закружился, звук яростного крика Мориссетт и свист заклинаний оборвался, сменившись оглушительным, звенящим гулом. И вот…       Сугроб. Он был первым, что Женевьева ощутила. Распахнув глаза, она уставилась на сверкающий на фоне темного неба маггловский фонарь. Она тут же забарахталась, выбираясь из леденящего плена, и села, оказавшись по грудь в снегу. Здесь не было домов, людей и намеков на человеческую деятельность, кроме вытоптанной дорожки. Вокруг темнел чёрный лес, по обе стороны от дороги забором выстроились укутанные в снег дубы.       «После Архивов уже не так удивительно», — истерично подумала Женевьева, осознавая всё то, что произошло с ней недавно, и её правое веко нервно дернулось. Она проморгалась и неожиданно поняла, как ей холодно.       Секунду спустя с едва уловимым шорохом на вытоптанную тропку из ниоткуда опустилась Винда — уже в своем обличии, но всё той же одежде, которая её образу точно не подходила, но всё равно выглядела благородно. Она появилась намного изящнее, чем Женевьева, купающаяся в сугробе. Оценивающим взглядом мазнув по торчащей голове Женевьевы, припорошенной снегом, она взмахнула палочкой, мгновенно выдернув ту на дорогу.       — Выглядишь так, будто тебя протащили по всем этажам Министерства пешком, привязав к хвосту обозлённого цербера, — её голос прозвучал ровно, без насмешки, как констатация факта. В нём читалась лёгкая брезгливость, словно она рассматривала не человека, а испорченный, но при этом всё ещё ценный экспонат.       Не дожидаясь ответа, Винда плавным, почти небрежным движением палочки вытянула из ничего тяжелую ткань. Тёплая, тёмно-серая мантия накинулась на плечи Женевьевы, и та инстинктивно закуталась в неё, чувствуя, как дрожь начинает понемногу отступать. Мантия пахла морозным воздухом и чем-то ещё — слабым, едва уловимым ароматом остывшего металла и старого пергамента.       — Спасибо, — прохрипела Женевьева, не в силах разжать зубы.       — Не благодари. Мне не нужна ходячая сосулька, неспособная связать и двух слов, — Винда скрестила руки на груди. Её взгляд стал пристальным и тяжелым. — Судя по всему, ты провела в недрах архива куда больше времени, чем планировалось. И, судя по твоему состоянию, стандартный исследовательский сеанс явно перерос во что-то более драматичное. Где он?       Женевьева, наконец согревшись настолько, что смогла мыслить ясно, встретила её взгляд. Усталость и злость боролись в ней с осторожностью.       — «Он»? — переспросила она, делая вид, что не понимает, но вдруг нервно улыбнулась. — Если вы о моём здравом уме, то он, кажется, остался там, на каком-то книжном ярусе, между трактатом о налогообложении кружева и существом со слишком большим количеством глаз.       Винда не моргнула. Её губы тронула едва заметная, холодная улыбка.       — Не трать моё время на дешевые уловки, де Робеспьер. — Женевьева постаралась не скривиться от незваной приставки «де» к фамилии. — Ты и так достаточно времени вычла из моего запаса, решив, что лучшим вариантом для действий против сильной ведьмы будет сопротивление, а не повиновение. Я не Аневрин, чтобы мной можно было вертеть, сыпля остротами. Договор. Ты его нашла?       Женевьева почувствовала, как под мантией, в складках её истерзанного платья, холодный пергамент будто жжет кожу. Она медленно кивнула.       — Нашла. Ценой, которую вы, наверное, даже не представляете.       — Цены — это моя забота. Твоя же — выполнять данные указания, — Винда сделала шаг вперёд, и её тень накрыла Женевьеву. — Передавай.       — Здесь? — Женевьева оглядела заснеженную, пустынную улицу. — Прямо посреди леса? Какой недостаток романтики в ваших методах, мадам Розье. Я думала, вы предложите чай и печенье в обмен на государственную тайну.       — Романтику оставь для своей подружки Маккиннон и щенка Аневрина.       Но вдруг, она прищурилась и повернула голову в сторону темнеющей вдалеке дороги, скрытой густым лесом за поворотом. Она схватила Женевьеву за предплечье, и они в миг оказались в тени дуба. И тут Женевьева наконец услышала то, что не слышала очень давно — шум мотора. Она аккуратно выглянула из-за ствола широкого дерева, уставившись на скачущий по кочкам автомобиль. Он был небольшой и округлый, с круглыми фарами, V-образной решеткой и крашеный тускло-зёленой матовой краской.       Когда авто скрылось вдалеке, Женевьева позволила себе выдохнуть.       — Обалдеть.       Винда же расценила её удивление по-своему.       — Магглы называют это «автомобилем», — с долей презрения произнесла она. — Но стоит отдать должное, на ней передвигаться быстрее, чем в экипаже.       — Чудеса, — пропела Женевьева, всё ещё глядя в сторону, где скрылся автомобиль. Мир магглов казался сейчас таким далёким и призрачным, почти сюрреалистичным после всего, что ей пришлось пережить. Она уже успела про всё это позабыть!       — Хватит глазеть на эти убогие механизмы, — холодно оборвала её Винда, не ослабляя хватку на её предплечье. — Документ.       Женевьева с неохотой провела рукой под тканью, нащупывая край корсажа. Холодный пергаментный свиток будто прилип к её коже. Она медленно, с трудом извлекла его. Документ на удивление выглядел неповреждённым, лишь слегка помятым.       — Держите, — прохрипела она, протягивая свёрток Винде. — Ваш проклятый договор. Надеюсь, он стоил того.       Винда ловко подхватила свиток, её длинные пальцы сжали его с почти хищной бережностью. Она не стала разворачивать его, только слегка провела большим пальцем по восковой печати, проверяя её подлинность.       — Он стоил ровно столько, сколько я решила, что он стоит, — без интонации произнесла она и спрятала документ в складках своей собственной мантии.       Затем её палочка описала в воздухе короткую, резкую дугу. Из кончика волшебного артефакта вырвался сгусток чистейшей тьмы: он был небольшим, размером с кулак, и настолько чёрным, что, казалось, поглощал сам свет зимней ночи. Сгусток закрутился, сжался, и за долю секунды обрёл форму изящного, угловатого ворона, сложенного из теней и звёздной пыли. Тварь беззвучно взмахнула крыльями, не издав ни звука, и взмыла в чёрное небо, растворившись в нём так же быстро, как и появилась.       Женевьева невольно проследила за ней взглядом, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.       Они простояли в тишине не больше минуты. Воздух перед ними вдруг заколебался. С тихим, бархатным шелестом, похожим на разрываемый шёлк, пространство располосовала золотистая нить. Она расширилась, превратившись в сияющий овал портала, из которого повалил лёгкий пар и потянуло запахом конской сбруи, лакированного дерева и морозного воздуха.       Из портала плавно выплыл экипаж. Он был тёмно-зелёного, почти чёрного цвета, с лаконичными бронзовыми деталями. Четвёрка одинаковых вороных коней, от которых в ночь шёл пар, перебирала копытами с таким достоинством, будто везла королевскую особу. Экипаж не был вычурным или кричаще богатым — он выглядел солидно, дорого и совершенно обычно для магического Лондона, ничем не привлекая лишнего внимания, кроме разве что безупречной формы.       — Садись, — приказала Винда, уже направляясь к дверце, которая бесшумно отъехала сама собой. — Нам нужно обсушить тебя и обсудить твоё ближайшее будущее. Оно, на минуточку, всё ещё принадлежит мне.       Женевьева, всё ещё ощущая слабость в ногах и лёгкое головокружение от череды событий, бросила последний взгляд на тёмный лес и послушно шагнула вперёд. Она пересекла порог экипажа, и мир снаружи, с его маггловскими машинами и снежными сугробами, остался за зеркальной поверхностью портала, который с тихим щелчком захлопнулся, оставив их в тепле, тишине и мягком свете магических фонарей, закреплённых внутри роскошного салона.       — Что это был за ворон? — первым делом спросила Женевьева, оказавшись на мягких сидениях напротив Винды.       — Антипод Патронуса, — тут же небрежно ответила Винда, всё ещё стоявшая в экипаже на ногах. Причем устойчиво, несмотря на то, что карета уже двинулась с места. Она изящно стукнула каблуком по деревянной панели под сидениями, и оттуда сразу же выехал ящик со сложенными доверху вещами.       Вот это приспособления… — неожиданно проснулся внутренний голос, но Женевьева от него только отмахнулась.       — И многие… способны его создать?       Винда, уже хотевшая склониться над ящиком, чтобы вытащить вещи, уставилась на Женевьеву как на дурочку.       — Что-то я начала сомневаться в том насколько хороши Робеспьеры с их-то любовью к магии… — процедила она. — Твои родители совсем тебя ни во что не посвящали?       — Ситуация намного веселей, — фыркнула Женевьева, — я, до перемещения сюда, совершенно понятия не имела, что моя семья относится к Гриндевальду никак иначе, чем напрямую.       Винда Розье не моргнула.       — Веселее? Это не «весело», Робеспьер. Это вопиющая, преступная некомпетентность. Твои родители, должно быть, были идиотами. Или слепыми фанатиками, верящими, что могут отсидеться в стороне, пока мир горит в огне, который сами же и разожгли.       Она села, позабыв про открытый ящик, и откинулась на спинку сиденья, а её пронзительный синий взгляд буравил Женевьеву, изучая, оценивая, находя каждый новый изъян.       — Расскажи мне, путешественница, — продолжила она с ледяной вежливостью. — В твоём «будущем», на что ты надеялась? Что, пристроившись в этом времени в Хогвартсе под крылышко Сопротивления, ты будешь тихо учиться, пока настоящая Женевьева де Робеспьер разгуливает на свободе? Что Гриндевальд, известный своей безграничной снисходительностью, просто махнет рукой на пропажу Перстня и своей Жницы? Или, может, ты полагала, что твоя кровь, кровь одной из самых одиозных семей в нашем кругу, не будет диктовать тебе твою судьбу?       — Я надеялась выжить! — выдохнула Женевьева. — Я надеялась найти способ вернуться домой. В своё время. Где моя семья — просто богатые люди, а не кровавые фанатики!       — Наивность, достойная первокурсницы Пуффендуя. Кровь не спрашивает о твоих предпочтениях. Она определяет. Твоя семья — не «богатые люди», они — Теневые Жнецы, элита среди элит, приспешники самого сильного волшебника мира, — Гриндевальда. Их руки по локоть в крови, их магия выстроена на темнейших искусствах, а их имена наводят ужас на половину Европы. И ты, с их кровью в жилах и именем их дочери, думала, что тебе позволят быть просто «студенткой»?       Женевьева молчала, сжав кулаки под тёплой мантией.       — Ты не понимаешь основ, — продолжила Винда с отвращением. — Ты не знаешь историй семей, которые сейчас вершат судьбы магического мира. Ты не знаешь законов темной магии, которую твоя же семья исповедует. Ты даже не узнала Темного Патронуса — элементарную защиту для любого, кто связан с силами, которые ты, по-видимому, притягиваешь как магнит. Ты слепой щенок, брошенный в стаю голодных волков. И твоё выживание до сих пор — это нелепая случайность, цепь невероятных совпадений. Чистая фортуна.       — А вы что, предлагаете стать моей гувернанткой? — язвительно бросила Женевьева, чувствуя, как злость пробивается сквозь усталость. — Дать мне пару уроков «Как быть образцовой темной аристократкой для начинающих»?       Винда позволила себе едва заметную улыбку, в которой не было ни капли тепла.       — Не гувернанткой. Наставницей? Хм. Пожалуй, всё же нет. Слишком поздно для основ. Но я могу сделать тебя полезным инструментом, острым и управляемым. В отличие от твоей предшественницы, у тебя, кажется, сохранились зачатки инстинкта самосохранения, и это — единственное, что пока что спасло тебя от участи быть разорванной на части уже покойными Веймар-Орламюнде или кем-то похуже.       Она посмотрела в зашторенное окно, будто оценивая их маршрут.       — Твоё невежество — это слабость, но его можно обратить в силу, пока другие недооценивают тебя. Однако это не может длиться вечно. Первым делом, — её взгляд вернулся к Женевьеве, — ты узнаешь, кто такие Робеспьеры на самом деле. И что от тебя ждут те, кто носит это имя. Добровольно или нет.       Женевьева поджала губы, опустив взгляд на свои отогревшиеся руки.       — Значит, вы хотите, сделать из меня настоящую Робеспьер? Типа прям настоящей? Сделать из меня замену вашей Женевьеве.       — Хотя бы разумом тебя не обделили. Уже что-то.       — Вы думаете, что после всех «чисток», совершенных вашими подчиненными, я так просто возьму и соглашусь на такое?       — Чистками у нас занимается мсье Фикельмон, — заметила мадам Розье как бы между строк. — Я же работаю с информацией и связями.       Женевьева раздраженно фыркнула.       — Да ну?       Винда не моргнула. Её бесстрастное лицо было подобно маске.       — Фикельмон — функциональная часть системы. Он исполнитель, его задачей является обеспечение чистоты рядов и выполнение решений, принятых наверху. Твоя наивность простительна лишь потому, что ты выросла в тепличных условиях, где война — это что-то далекое и абстрактное. Здесь это повседневность. И структуры, которые ею управляют, не терпят слабости.       — О, какие структуры? — Женевьева язвительно улыбнулась, чувствуя, как закипает от брошенных слов о «тепличных условиях, где война — это что-то далекое». — Неужели вы сейчас поведаете мне сказку о «Совете Жнецов»? Я слышала это название. Пропаганда Пророка рисует вас сборищем маньяков-аристократов, помешанных на власти.       — Пропаганда, — Винда произнесла слово с ледяным презрением, — удел тех, кто не может позволить себе правду. Совет Жнецов — элита и основа власти лорда Гриндевальда. И внутри него тоже существует иерархия, как и в Армии, которую такие как ты, слепые котята, даже не в состоянии представить.       Женевьева сделала вид, что заинтересовалась, хотя по спине пробежал холодок.       — Значит, у вас там есть свой король, королева и пара шутов?       — Есть Правящая Пятерка, — поправила Винда, её голос стал лекционным, безжизненным и оттого ещё более зловещим. — Пять столпов, на которых держится всё. Каждый закрывает ключевое направление. Фикельмон, о котором ты так ехидничаешь, — лишь один из них. Исполнитель. «Теневая кукла», как его иногда называют. Он обеспечивает порядок. Его методы… эффективны.       — Не сомневаюсь, — задумчиво прошептала Женевьева. — А кто ещё в этой веселой компании? Кроме вас, мадам «Связи и Информация».       Винда склонила голову, принимая этот неофициальный титул.       — Жоффруа Лестрейндж. Ученый, исследователь, связь со старой аристократией. Он предпочитает… тонкие методы. Пытки, допросы, вербовку. Он считает, что информация, добытая через боль или страх, — самый ценный актив. Весьма спорная личность. И Зигфрид Фалькенрат. Он индустриалист, снабженец. Без него у нас, а в большей мере у нашего исследователя — Лестрейнджа, — не было бы ни оружия, ни ресурсов. Монополист и капиталист, холодный и очень, очень опасный. С ним считается сам Господин.       Женевьева слушала, и её сарказм по-немногу угасал, сменяясь тяжёлым, неприятным осадком. Это была не шайка бандитов, как ей представлялось изначально, а тщательно выстроенная машина власти. И каждый винтик в ней был отточен до совершенства. Интересно, насколько механизм Первого Круга Волдеморта совпадал с механизмом Совета Жнецов? Как никак, если верить членам Ордена Феникса, Тот-Кого-Не-Очень-Любят-Именовать первое время в прессе именовался «Новым Гриндевальдом».       — И всё это великолепие венчает, конечно же, ваша покорная слуга? — всё же съехидничала Женевьева, пытаясь вернуть себе ощущение контроля.       Винда улыбнулась. Это была улыбка хищницы, видящей, как добыча сама идет в пасть.       — Нет. На вершине, рядом со мной, стоит твоя семья. А точнее твой родственник Апполинер де Робеспьер. Финансист. Так называемый «Кошелек» Темного Лорда. Тот, чьи ресурсы питают всю нашу структуру. Абсолютный цинизм, прагматизм, отсутствие иллюзий. Твоя семья — это хранитель древнейших и самых запретных знаний, стратеги и интриганы, чья утонченность скрывает смертельную опасность. И их сила — в сплоченности. В верности своей стае.       — До тех пор, пока кто-то не предаст, — резко парировала Женевьева, находя слабину. — Я знаю, что был Патрис. И я знаю, чем это для него кончилось. Его ведь убили?       В воздухе повисла тягостная пауза. Винда смотрела на неё без сожаления.       — Патрис де Робеспьер, твой «брат», — будем называть всех пока что так, чтобы тебе было легче привыкнуть к новому статусу — занимал место в Пятёрке до Лестрейнджа. Он был блестящим ученым. И он совершил ошибку. Он предал лорда Гриндевальда, а заодно и собственных коллег, подчиненных и всю свою семью. — Винда сделала небольшую паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. — И твой «отец», Апполинер, лично привел приговор в исполнение. Казнил собственного сына. Прилюдно.       Женевьева сглотнула, горло пересохло. Она знала об убийстве, но слышать это из уст Винды, в контексте того, что от неё теперь ждут, было совсем иным. Это был не исторический факт, брошенный в разговоре ради поддержания настроения, а прямое предупреждение!       — Теперь я начинаю понимать смысл нашего девиза, — прошептала она. — Ничто не свято. Ни семья… ни кровь…       — Ничто, — безжалостно подтвердила Винда. — Только долг, принципы и сила. И теперь ты понимаешь, почему твоя блеклая пародия на жизнь студентки Хогвартса была обречена с самого начала. В тебе течет их кровь, ты носишь их имя. И на месте Патриса сейчас вакансия.       Женевьева смотрела на Винду широко раскрытыми глазами, в которых отражалась вся бездонная тяжесть этого откровения.       Сначала ей думалось, что её хотят просто использовать, но сейчас… Нет. Её готовили на заклание. На место казненного родственника, в семью, где девиз «Ничто не свято» руководством к действию, подтвержденным кровью сына.       — Вы… — голос Женевьевы сорвался. Она попыталась найти колкость, насмешку, любую защиту, но нашла лишь усталость и страх. — Вы хотите, чтобы я заняла его место.       Винда Розье медленно, как палач, оценивающий свой труд, кивнула.       — Мы хотим дать тебе шанс занять то место, которое твоё по праву рождения. Ты — Робеспьер. Пора начать вести себя соответственно. Или разделить участь тех, кто оказался недостаточно решителен. Выбор, как всегда, за тобой. Но иллюзий, прошу тебя, больше не питай. В этой игре за них платят самую высокую цену.       Женевьева задумалась.       Спроси у неё, куда они Жоффруа тогда собираются деть, раз место Патриса «свободно».       «Сама спрашивай», — язвительно отмахнулась Женевьева.       С удовольствием, да только в мой функционал подобное не входит.       Женевьева медленно выдохнула, пытаясь осмыслить масштаб заговора.       — Вы хотите сместить Лестрейнджа. Заменить его на собственную, более контролируемую фигуру. И я… идеальный кандидат! Прямая наследница, с подмоченной репутацией и нулевым опытом, которой можно будет вертеть как угодно. Это… уже даже не вербовка! Это внутренние распри. Не боитесь развала? Рыба гниет с головы.       Винда оценивающе посмотрела на неё. В её глазах мелькнуло нечто вроде одобрения.       — Распри — слишком грубое слово. Это, скажем… корректировка курса. Лестрейндж полезен своими связями и знаниями, но его амбиции начинают перевешивать его полезность. Он видит себя незаменимым арбитром в вопросах древней магии, забывая, что его позиция держится на воле тех, кто возглавляет Пятерку — Розье и Робеспьеры. Он слишком увлекся своими изысканиями, слишком много ресурсов тратит на личные проекты, забывая об общих целях.       — И вы с моим… с Апполинером решили, что пришло время напомнить ему о субординации, — продолжила мысль Женевьева. Её ум, отточенный годами выживания и политическими играми в своем времени, начал работать, выстраивая связи. — Заменив его на Робеспьера, вы создаете новый альянс внутри Пятерки. Робеспьер-Розье. Финансы и информация против знаний и аристократических связей. А где в этой схеме Фалькенрат и Фикельмон? Ах, извините, пока не забыла «гениальнейшую мысль», я просто обязана её сказать! Вы, наверное, просто эстеты. Р-Р-Ф-Ф. Буква «Л» не вписывается в вашу концепцию, судя по всему.       — Фалькенрат — прагматик. Его интересует стабильность и эффективность. Лестрейндж со своими непредсказуемыми изысканиями и тягой к ритуалам, которые могут нарушить производственные цепочки, ему неудобен. Он поддержит любую перемену, которая гарантирует бесперебойные поставки ресурсов. Что касается Фикельмона… — она сделала легкую паузу, — он, повторюсь, исполнитель. Его задача — привести систему в равновесие, устранив слабое звено. Он не играет в политику; он обеспечивает функционирование механизма. И сейчас механизм указывает на Лестрейнджа как на дисбалансирующий элемент.       Женевьева смотрела в зашторенное окно, за которым проплывал невидимый во тьме лес.       — И что вы предлагаете? Я являюсь в Совет, говорю «Здравствуйте, я ваша новая Жница, хотя вчера мыла котлы в Хогвартсе», и все падают к моим ногам? Лестрейндж просто вежливо уступит место?       — Не будь наивной. Твоё появление будет тщательно подготовлено. Тебя представят не как беглянку, а как скрывавшийся до поры до времени актив семьи Робеспьер, пережившей покушение со стороны… ну, скажем, неустановленных врагов Гриндевальда. Твои «странности» и пробелы в знаниях спишут на травму мозга и необходимость конспирации. А твоя кровь сделает остальное. Внешность можно, так или иначе, поправить, а резкие смены списать на потребность вмешательства из-за возникновения уродств.       — А сам Лестрейндж? Он что, просто смирится?       — У Лестрейнджа есть свои слабости, — голос Винды стал шелковисто-опасным. — Его племянник, Брендис, чересчур увлекся… развлечениями с ученицами Хогвартса. Его, Жоффруа, методы вербовки оставляют следы, а личная коллекция артефактов включает предметы, не прошедшие одобрения Совета. Мы предоставим ему возможность уйти с почетом, сосредоточившись на исследованиях. Или… мы обнародуем компромат. Выбор будет за ним.       Женевьева мысленно выругнулась. Согласиться — означает погрузиться в мир, где её собственная семья казнит своих детей, а союзники в любой момент могут стать палачами. Отказаться… отказаться значило стать мишенью для всех сразу: и для Гриндевальда, и для Дамблдора, и для этой самой Пятерки.       — Вы предлагаете мне занять место за столом, где моего предшественника убили по воле его отца? Вы просите меня стать частью механизма, который перемолет меня, едва я перестану быть полезной! Вы знаете, как это всё безумно звучит?       — Я не прошу, а показываю тебе единственную доступную тебе дорогу, на которой у тебя есть хоть какой-то шанс не быть раздавленной. Ты права. Это механизм. Но ты можешь занять в нём место не шестеренки, а одного из рычагов управления. Для этого нужно перестать быть жертвой и начать быть игроком.       Женевьева молчала. Ей всё это исключительно не нравилось, и участвовать в этом всем она не хотела совершенно. Винда же, словно не собираясь продолжать этот диалог, вдруг указала рукой на открытый ящик.       — Здесь одежда, приготовленная для тебя, — произнесла она. — Возьми её. Я не могу терпеть грязи в своем экипаже.       Женевьева покосилась на стопочки.       — Вы заранее всё спланировали?       — Скорее, свершилось чудо. То, как ты свалилась в доме Дейдамии, испортив мне всю миссию, всего навсего усложнило мне работу с Мориссетт, но упростило встречу с тобой. Хотя, всё было бы намного проще, если бы ты с первого раза согласилась пройти через зеркало.       — То, что вы делали, не выглядело как приглашение!       — Тем не менее, если бы ты была послушнее, у нас было бы больше времени.       Женевьева вздохнула и привстала, собираясь двинуться к ящику, но тут экипаж дернулся, и она повалилась спиной на свои сиденья обратно. Винда только недовольно взмахнула волшебной палочкой, и стопка оказалась рядом с Робеспьер.       — Переодевайся. Вид у тебя такой, будто тебя протащили через все семь кругов ада, привязав к повозке с углем. Мой экипаж не помойная яма.       Женевьева с неохотой потянулась к аккуратно сложенной стопке. Каждое движение давалось с трудом, мышцы ныли и предательски дрожали.       — Кажется, после всего пережитого я имею право выглядеть и пахнуть как угодно, — проворчала она, с трудом расстегивая первые застежки на своем грязном, порванном фиолетовом платье. Ткань была влажной и неприятно липкой. — Но, разумеется, ваш экипаж важнее.       Она сбросила с себя испачканное одеяние и потянулась к простому, но качественному платью темно-синего цвета из стопки. Ткань оказалась на удивление мягкой и тёплой.       — Ладно, Аневрин, как я поняла, был просто пешкой, — начала она, натягивая чистое белье и чувствуя, как мурашки пробегают по коже от прикосновения сухой ткани. — Но вы же не всерьёз рассчитывали, что он справится с кражей из такого места? Неужто вы на него рассчитывали, раз поручили такое задание?       Винда, наблюдавшая за ней с холодным, оценивающим взглядом, коротко и холодно рассмеялась. Звук был похож на лёд, трескающийся под ногой.       — Я? Рассчитывала на него? Воровать способны и нюхли, дорогуша. Мальчишка был под рукой — вот и весь его смысл. Удобный, достаточно напуганный семейными обязательствами и жаждущий доказать свою ценность. Идеальная разменная монета, которую не жалко. Его задача была лишь передать тебе просьбу и отвлечь слишком сильно заинтересовавшуюся нами семейку Маккиннон. Со своей ролью он, как я погляжу, справился. Не блестяще, но достаточно.       — Утешительно. Значит, я следующая в вашей коллекции «удобных и напуганных» разменных монет?       — Ты отдельная статья расходов. И потенциально куда более ценная. Но пока что просто очень дорогая и проблематичная.       — Вы ведь не доверяете мне.       — Доверие — это такая хрупкая валюта, дорогая! И так легко разменивается на глупость. — Она сделала лёгкий, почти невесомый жест рукой, будто отгоняя назойливую мошку. — Аневрин писал о твоих проблемах с памятью, предупреждая о том, что ты даже не помнишь о том, как решилась обратиться ко мне с просьбой о сделке, — она усмехнулась, отвернувшись к окну. — Но мне не нужны твои потеряшки. Мне нужна твоя суть. А она проявляется не в воспоминаниях, а в поступках.       Она наклонилась чуть ближе, и её голос снизился до ядовитого шёпота, заполняющего всё пространство кареты.       — Ты могла не пойти на кражу. И я бы поняла. Поняла, что ошиблась в тебе. Увы, мои руки были бы связаны, ведь наш общий… благодетель… — Женевьева сразу же поняла, о ком она: о её начальнике, Тёмном Лорде, — строго-настрого запретил оставлять на тебе даже царапинку. — Она покачала головой с притворной печалью, но глаза её сверкали холодным торжеством. — Но ты… ты взяла договор. Сама. Добровольно. И знаешь что? Всякая сделка меняет участь. И наша с тобой только что начала перевешивать в куда более интересную сторону. Я рада, что не ошиблась.       Женевьева, наконец устроившись в кресле, незаметно сжала кулаки под складками нового платья, прикусывая язык от ярости и досады. Она сама вставила себе палки в колёса, даже не подумав, что её действие можно расценить как добровольное соглашение. В её голове тёмные маги всегда были прямолинейными тиранами. Но Винда… она играла на таких тонких струнах, что голова шла кругом.       — Может, мне выставить вам счет за «доставку»? — съехидничала она, чтобы скрыть смятение. — Учитывая риски и моральный ущерб.       — Ты уже его выставила, милая. И я его приняла. Просто валюта у нас разная. Ты получила свою жизнь и относительную безопасность. Пока что.       Она откинулась на спинку сиденья, её взгляд скользнул по зашторенному окну рядом с Женевьевой.       — Кстати, о времени твоего отсутствия. Пока ты развлекалась с туристическими прогулками по недрам Архивов и визитами к Мориссетт, здесь не прошло и суток.       Женевьева удивлённо подняла бровь.       — Чего? А мне показалось, что прошла целая вечность.       — Для тебя — возможно. А здесь, по моей информации… прямо в этот миг ты и твоя… м-м-м… назойливая спутница сидите в твоём новом пристанище в Шотландии за бокалом вина и обсуждением того, как именно вести себя при Министре и пытаетесь казаться безобиднее, чем есть на самом деле. Следовательно, на данный момент прямо сейчас ты одновременно здесь, и там, с мисс Маккиннон. Временной парадокс, который решится менее, чем через 24 часа.       Карета налетела на кочку, и Женевьева невольно ударилась затылком о стенку. Боль была резкой, почти осязаемым напоминанием о реальности.       — Как? — выдавила она, потирая затылок. — Я вернулась на день назад?       А то, что она детально знает то, чем ты занимаешься с Элизабет, тебя не волнует?       «Заткнись, мешаешь».       — Магия Архивов поражает своим полным пренебрежением к каким-либо внятным правилам. Но именно в этом хаосе и рождаются самые изящные… решения. Nous avons de la chance, что твой voyage оказался столь тонким. Ни один архивариус не сможет доказать твою причастность к пропаже. Ведь технически ты так и не вынесла его за пределы Архива. И кто я такая, чтобы спорить с капризами времени?       — Вы хотите сказать, что магия времени взяла и… перешила реальность вокруг моего путешествия в Архивах? Как-то слишком… удобно и бессистемно. В книгах, которые я успела прочесть, всё расписано по полочкам: законы, принципы, исключения. А на деле выходит, что магия — это хаос, который просто пытаются причесать учебниками для первокурсников?       — Законы, о которых ты говоришь, дорогая, — это не законы магии, а законы, придуманные людьми. Костыли для хромых, правила для слабых. Они создают иллюзию контроля, будто бы, выучив нужное заклинание и совершив правильный взмах, ты получишь предсказуемый результат. Это безопасно и удобно, но это потолок, который слабые сами себе установили.       — То есть, если я правильно поняла эту изящную метафору, — протянула Женевьева, — настоящая магия может всё, а мы, «хромые», просто не умеем ей пользоваться? Звучит как оправдание для тех, кто не смог сдать СОВ на «Превосходно».       — Нет. Это не оправдание. Настоящая магия не ограничена заклинаниями или мантрами, она ограничена лишь сосудом, который её вмещает. А сосуд этот — человек. Его тело, его разум, его… наследственность. Представь: даже самый гениальный ум, рождённый в теле, отягощённом наследственными хворями или ослабленном плебейской кровью, никогда не достигнет вершин. Его магический потенциал, тот самый объём «сосуда», определяется при рождении. Его можно… шлифовать, растягивать, но фундамент останется прежним. Статус крови — это не просто спесь аристократов, как думают некоторые выскочки, а отголосок древней истины: чистота линии часто означает силу потока, силу самой магии в жилах. Болячки, раны, душевные надломы — всё это трещины в сосуде. Через них утекает сила.       — Прекрасная новость для инвалидов и меланхоликов, — язвительно бросила Женевьева. — Значит, если ты родился не в той семье или словил депрессию, о могуществе можно забыть? Очень гуманно.       — Магия не обязана быть гуманной. Сила безразлична к страданиям того, кто пытается её удержать. Именно поэтому подавляющее большинство волшебников цепляется за свои палочки и заученные свитки, их спасательный круг в океане, где они не умеют плавать. Но так было не всегда: в глубокой древности, о которой остались лишь обрывки легенд и отрывочные упоминания в самых тёмных трактатах, магия была… иной. Тогда не было палочек, мантр или столь милых сердцу бюрократа министерских учебников. Магия была продолжением воли, прямым, ничем не опосредованным выражением силы.       — И что, эти древние супер-люди могли творить что угодно? Летать, двигать горы, воскрешать мёртвых?       — Их возможности были ограничены лишь масштабом их собственного духа и выносливостью тела, — поправила Винда. — И таких… существ… было крайне мало. Один, два, от силы три на целое поселение, а порой — и на целый регион. Они не учились пользоваться магией, как мы. Им это было незачем, они итак всё могли. Некоторые современные исследователи, вроде того же Лестрейнджа, склонны называть их «первородными магами», полагая, что их сила была дарована самой природой или древними богами. Хотя я в этом сомневаюсь. Скорее, это был иной путь эволюции, тупиковая ветвь, обретшая невероятную мощь ценой численности.       — И как же их звали, этих «избранных»? — спросила Женевьева, уже полностью вовлечённая в рассказ.       — Теогонос, — произнесла Винда. — «Рождённые от богов» или, если быть точнее, «богородные». Сила их была такова, что они могли одним лишь усилием мысли изменять реальность вокруг себя. Их боялись. Им поклонялись. Их ненавидели. Одним из самых ярких теогоносов, чьё имя ещё сохранила Британская история, была Моргана.       — Моргана? — изумилась Женевьева.       — Она самая. Но легенды, как водится, искажают суть. Они рисуют Мерлина мудрым и могущественным волшебником, а Моргану коварной колдуньей. На деле же… Мерлин, при всей его силе, был всего лишь одарённым магом нашего, если можно так выразиться, типа. Он использовал руны, заклинания, артефакты, был гением в рамках установленных правил. А Моргана… Моргана управляла магией сама. Она была теогоносом. И именно Мерлин, по одному из самых древних, дошедших до нас преданий, её и уничтожил.       Женевьева замерла, осознавая масштаб того, что ей только что открыли.       — И… что случилось со всеми… тео... гоносами? Они просто взяли и вымерли?       Винда повернула к ней свой ледяной взгляд.       — Их уничтожили систематически и жестоко; обычные маги, те самые, что нуждались в палочках и заклинаниях, объединились против них. Они боялись их превосходства, их неподконтрольной силы, самого их существования, которое бросало вызов всему их укладу. Это была долгая, кровавая охота, стёршая теогоносов с лица земли. Сильные пали жертвой страха слабых. В этом есть своя… железная логика. Страх — мощный мотиватор. И костер — очень эффективный аргумент.       В карете воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колёс. Женевьева смотрела на Винду, пытаясь осмыслить услышанное. Картина магического мира, которую ей только что нарисовали, была куда грандиознее, сложнее и… безжалостнее, чем та, что она знала.       — Значит, все наши палочки, учебники, министерства… это всего лишь надгробие на могиле той, могущественной магии?       — Нет, — Винда отрицательно качнула головой. — Это реальность. Та, в которой нам выпало существовать. Но знать, что потолок над твоей головой всего лишь иллюзия, порождённая страхом предков… это уже первый шаг к тому, чтобы этот потолок преодолеть. Или, по крайней мере, понять, что ты можешь разбиться насмерть, пытаясь это сделать.       — Значит, Гриндевальд… — медленно начала Женевьева, собирая идеи воедино и удивляясь загадочному молчанию голоса в голове, не вставляющего ничего язвительного. — Его стремление к власти, его война… это не просто жажда контроля? Он пытается разбить этот потолок? Вернуть ту самую, настоящую магию?       Винда изучающе посмотрела на неё, в её глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение.       — Лорд Гриндевальд — visionnaire, — произнесла она с лёгким ударением на французском слове. — Он видит цепь, надетую на запястье каждого волшебника, которую мы сами себе сковали из страха и посредственности. Мир магии задыхается в тисках собственных правил: Министерства, Международный Статут Секретности… всё это стены тюрьмы, построенной вокруг нашего истинного, настоящего величия, которое всегда принадлежало именно нам, а не кому-то другому. Его цель — освобождение. Возвращение магии её истинного, дикого статуса. Туда, где сила определяется не заученными заклинаниями, а мощью воли и чистотой крови.       — Освобождение для избранных, — мрачно констатировала Женевьева. — Для таких, как вы. А для всех остальных?       — Для всех, кто достаточно силён, чтобы сбросить оковы, — парировала Винда. — Лорд не тиран, желающий поработить слабых. Он хирург, готовый ампутировать гниющую конечность, чтобы спасти всё тело. Мы создадим новый мир, Женевьева. Мир, где магия не будет прятаться в тени, боясь магглов. Мир, где сила будет почитаться, а не скрываться. Где такие семьи, как Робеспьеры, займут подобающее им место — не как палачи или изгои, а как столпы новой аристократии, аристократии крови и духа. Разве не этого хочет любое живое существо? Реализовать свой наивысший потенциал?       Женевьева молчала, и Винда, видя её невысказанный скепсис, продолжила, плавно переводя разговор в нужное ей русло.       — И для такого возрождения требуются не только сила воли, но и инструменты, способные сломать старую парадигму. Предметы такой мощи, что сами законы реальности отступают перед ними.       — Инструменты? — переспросила Женевьева, хотя в её сознании уже начали всплывать обрывки знаний из её времени.       — Некоторые из них тебе, по-видимому, уже известны, — Винда скользнула взглядом по лицу Женевьевы, и её глаза внезапно сузились. — Ты уже знаешь о Перстне, хоть и не по своей воле. Но есть нечто более… фундаментальное.       Женевьева, почти не думая, бросила:       — Дары Смерти.       Воздух в карете застыл. Винда Розье на секунду замерла с выражением чистейшего изумления, прежде чем её черты вновь обрели привычный ледяной контроль.       — Откуда… — её голос прозвучал тише и резче обычного. — Откуда тебе известно это название? Его истинный смысл? Об этом знают лишь избранные в самом Совете.       Женевьева испуганно замерла, осознав, что сказала.       — В моё время это… детская сказка. «Сказка о трёх братьях». — Она попыталась исправить ситуацию, но как только она закончила говорить, поняла, как глупо всё звучит. В сказке же ни слова о «Дарах Смерти» не было! Это же совсем ни с чем не вяжется!       — Потрясающе, — прошептала Винда, и в её глазах вспыхнуло что-то похожее на презрение к тому будущему, из которого явилась Женевьева. — Но ты права. Хоть какая-то основа в твоей голове есть. Итак, Дары Смерти — три артефакта, бросающие вызов самой смерти: Бузинная палочка, Воскрешающий Камень, Мантия-невидимка. Объединив их, Лорд станет существом, преодолевшим главный барьер, возведённый природой против нас, магов. Он докажет, что мы — не рабы судьбы или смерти, а те, кто может диктовать им свои условия. Будет идеальным кандидатом на Вождя новой цивилизации.       — И Перстень? — спросила Женевьева. — Какое место он занимает в этой… м-м-м… коллекции?       — Перстень Тихеи… это нечто иное. Он не бросает вызов смерти напрямую. Представь: сила, которая гарантирует, что твоя атака всегда найдёт слабое место противника, что вражеское заклятье всегда дрогнет в решающий миг, что нужная информация сама придёт в твои руки, а предательство будет раскрыто до того, как оно свершится. Феликс Фелицис нескончаемого действия, заточенный в прозрачном хрустале! В руках того, кто обладает Бузинной палочкой, Перстень становится гарантией непобедимости. Он превращает вероятность в предопределённость. Это оружие не в бою, а в самой войне.       — Звучит… богохульно, — не удержалась Женевьева.       — Боги — это те, кого боятся. Мы же только стремимся стать теми, кто внушает страх. И именно здесь на сцену выходит твой несчастный предшественник, Патрис. — Её голос стал ядовитым. — Я помню его вначале. Он горел. Его энтузиазм в изучении Перстня был подобен пожару. Он говорил о древней силе, спящей внутри камня. Он был одержим, видя в артефакте ключ к невиданному могуществу. Мы все видели это, и мы радовались за него. Казалось, он воплощение нового подхода, учёный, который не боится заглянуть в бездну.       Она замолчала, её взгляд стал отстранённым, будто она вглядывалась в прошлое.       — А потом… что-то изменилось. Огонь в его глазах не угас, но сменился странным, лихорадочным блеском. Он стал скрытным. Отчёты становились всё более туманными. Он отстранился от коллег, даже от своего отца. Тогда мы не придали этому значения, списав на усталость или учёную одержимость. Мы не видели, что на самом деле происходило. Мы не видели, как его одолевал страх.       — Страх перед силой Перстня? — предположила Женевьева.       — Страх перед истинной природой магии, которую он держал в руках, — поправила Винда. — Он, как и все мы, был воспитан в мире правил и ограничений. И когда он столкнулся с силой, у которой не было правил, силой, которая могла переписать саму реальность, его разум не выдержал. Он не увидел в этом освобождения. Он увидел чудовище. И, как любой слабый духом, он попытался это чудовище уничтожить. — Её голос стал резким, полным презрения. — Вместо того, чтобы глупо прятать свои исследования, он уничтожил их. Он предал огню библиотеки и лаборатории в Тулоне, не пощадив даже труды своих предков. Но это было лишь началом его предательства. Он заставил свою команду учёных, людей, которые шли за ним годами, дать Клятву Кровью о молчании. А тех, кто колебался… или тех, чья преданность вызывала сомнения… он устранил. Лично. Под предлогом «угрозы утечки». Я видела отчёты, ожоги от проклятий, которые не оставляют следов, но выжигают душу. Сломанные воля и разум, сведённые к состоянию овощей. Он не просто убивал, Женевьева. Он стирал и уничтожал самую память о том, что они узнали. Он стал тем, с кем мы боремся — палачом, душащим знание из страха перед ним. И всё это из-за трусости. Трусости перед силой, которая была ему дарована. — Она выдохнула, и в её дыхании слышалось леденящее спокойствие. — Лишь после его смерти, когда мы стали складывать пазл из обрывков его записей, слухов и свидетельств, до меня дошла вся глубина его падения. Он не хотел делиться силой. Наоборот, он хотел похоронить её, потому что сам был слишком слаб, чтобы нести её бремя, которое он, несомненно, желал.       Повисла тишина. Женевьева старательно пыталась уложить всё вместе в своей голове как можно быстрее, но столько информации в её голове не умещалось физически, как бы она не старалась.       «Вот бы мне мою тетрадку с заметками сюда», — подумала она.       Не переживай, я всё запомнила. Могу потом напомнить.       «Какая честь!» — с резкой язвительностью отмахнулась Женевьева, всё ещё обижаясь на голосового помощника неизвестного происхождения.       — Вот почему твоя беглая тёзка, похитив Перстень, совершила необычную кражу. Она похитила ключ от будущего, который один трус попытался выбросить, а другой, не понимая его ценности, просто сбежал. Лорд Гриндевальд не боится этой силы. Он примет её и подчинит своей воле, как и подобает истинному лидеру. А ты… — Винда многозначительно посмотрела на Женевьеву, — ты стоишь на распутье. Ты можешь остаться в старом мире, где магия — это набор заученных трюков, а такие люди, как Патрис, объявляются героями, просто потому что они испугались собственного могущества. Или ты можешь шагнуть в новый, где сила почитается, где нет места лицемерию и страху, и где твоё имя, Робеспьер, будет означать не беглеца или предателя, а одного из архитекторов нового мира. Выбор, как всегда, за тобой. Но выбирай с умом. История не прощает тех, кто оказывается на неправильной стороне.       Предлагаю не сопротивляться.       «Да что ты?»       У Гриндевальда есть знания о магии времени, в отличие от Дамблдора. Почему бы этим не воспользоваться?       «Почему бы тебе не уйти туда, откуда пришла?»       Я не могу, я в твоей голове с самого рождения.       Женевьева задумчиво поджала губы. Винда расценила это по-своему, небрежно взмахнула палочкой, не произнеся ни слова, и поверх платья Женевьевы вдруг оказалось пальто и шляпа-таблетка из оленей шерсти, а волосы аккуратно уложились.       — Пока рассуждай над этим. — Бросила Розье, отворачиваясь к окну, за котором потихоньку начало рассветать. — А ещё подумай над тем, как будешь оправдываться перед своей подружкой за свою пропажу из одного из самых охраняемых мест Волшебной Британии.

***

      Женевьева соскочила со ступеньки экипажа и оглядела место, куда она прибыла. Это был один из магических районов Лондона, куда можно было попасть через площадь Мерлина: место было просторное, на волшебной части набережной реки Темзы, застроенное усадьбами и поместьями, в которых были дорогие бутики, элитные рестораны, бары, магазины с самыми дорогими артефактами, зельями, самые различные мастерские, а также офис «Пророка». Сама Женевьева стояла на выложенной брусчаткой дороге у входа в заснеженный парк, где ничего кроме скамеек и редких кафетериев с завышенными наценками ничего не было. Винда же осталась в экипаже — выходить из него ей противопоказано на территории Британии, да и дела у неё были… не так далеко от этого места, конечно, но было уже не до Женевьевы. А Робеспьер себя, тем временем, неловко ощущала щеночком, которого выпустили на самовыгул на неопределенное время. Так или иначе, Винда поставила перед ней цель: вернуться в Министерство как раз к времени конца сеанса.       Женевьева поправила скатившуюся на лоб шляпку и аккуратно вьющуюся прядь, лезшую прямо в рот, и шагнула вглубь парка. Улочки с магазинами её совершенно не интересовали, и хоть Винда сунула ей волшебный мешочек с пригоршней монет с намеком на то, что можно тратить всё, что там есть, ей было как-то не интересно блуждать по бутикам, где она всё равно не получит то, что ей нужно.       Парк встретил её гробовой, звенящей тишиной. Воздух был чист, морозен и неподвижен, словно сама природа затаила дыхание в ожидании дня. Свет только-только начинал пробиваться сквозь густые кроны вековых дубов и вязов, отбрасывая на искристый снег длинные, расплывчатые тени. Было светло, но солнце ещё не поднялось над горизонтом, заливая всё вокруг ровным, холодным, молочно-серебристым сиянием.       Узкие тропинки, припорошенные свежим пушистым снегом, вились между деревьями, теряясь в глубине. Ни души. Ни следов на снегу, кроме аккуратных птичьих лапок и цепочки заячьих побежек. Даже ветер не шелестел ветвями, будто боясь нарушить хрупкое равновесие утра. Женевьева медленно шла вперёд, и её шаги глухо поскрипывали по насту, и этот звук был единственным, что нарушало абсолютный покой.       Но её спокойствию всё же пришел конец. Она остановилась прямо посреди тропинки, прислушиваясь к шуму. Вдалеке раздавались подозрительно знакомые голоса. Сердце Женевьевы ёкнуло, и её тут же накрыла, казалось бы, беспричинная ярость. Она стрелой ринулась в сторону голосов и завидев три знакомые макушки — платиновую, каштановую и черную, — вдруг остановилась на месте и с неожиданно проснувшимся энтузиазмом спряталась за стволом дерева.       — Ну и что с того? — услышала Женевьева голос Брендиса. О чем они говорили до этого — она понятия не имела, поэтому на его вопрос кому-то из двух его сопровождающих, только моргнула.       — Что с того? — возмущенным тоном протянул Абраксас Малфой. — Что с того?!       — Ну не кипятись, петушок. Не кипятись.       — Легко тебе говорить! — тем же возмущенным голосом продолжил Абраксас. — Не твой званый вечер готов накрыться медным тазом из-за того, что поставщики заявили, что больше не будут работать с гражданами государства, противоборствующего Гриндевальду!       — Н-да! Ну и проблемка, друг мой! Надеюсь, ты справишься с ней и не падешь духом!       — Брендис, это не похоже на поддержку!       — О, полно тебе, Абри. Твои родители с такими связями? Да они найдут новых поставщиков, пока ты успеешь в третий раз надушить свой платок. Не драматизируй.       — Ты не понимаешь сути! — Абраксас снизил голос, но от этого он прозвучал лишь более ядовито. — Речь не только о вине и паштетах. Это вопрос принципа и, что важнее, репутации. Если Малфои покажутся слабыми, если нас начнут ассоциировать с… с неудачниками, это ударит по всем нашим делам. Включая те, что интересуют и твоего дядюшку.       — Абраксас прав, — произнёс Том, и веко Женевьевы едва заметно дернулось. — Восприятие — это всё. Показная слабость, даже в таких, казалось бы, бытовых вопросах, может стать сигналом о том, что семья теряет хватку для более…влиятельных игроков.       На некоторое время повисла тишина, словно кто-то что-то обдумывал.       — Ладно, ладно, может ты и прав, Том, — нехотя пробурчал Брендис. — Но что я-то могу поделать? Утереть нос этим выскочкам-поставщикам? Мой дядя, конечно, тот еще рак, но он не станет размахивать палочкой ради канапе его отца.       — Разумеется, нет, — Том мягко согласился. — Но он может оказать давление в другом месте. Информация — это тоже валюта, Брендис. Уверен, у месье Лестрейнджа найдутся долги перед теми, кто контролирует этих самых поставщиков. Напомни ему об этом. Скажи, что это просьба от… друзей из Хогвартса, которые заинтересованы в стабильности положения семьи Малфой.       Женевьева, не сдержав порыв посмотреть в наглую физиономию Реддла, выглянула из-за ствола. Абраксас с благодарностью смотрел на Тома. Брендис же задумался, почесывая подбородок.       — Хм… Это… уже интереснее. Дядюшка любит, когда его просьбы исполняют без лишних вопросов. Возможно, он и согласится обменять какую-нибудь старую расписку на пару звонков. Ладно, Малфой, — он хлопнул Абраксаса по плечу, от чего тот едва не вздрогнул. — Расслабься. Я поговорю с ним. Твой званый вечер не провалится.       — Я бы не был так уверен, — проворчал Абраксас, но уже без прежней ярости. — Мне всё равно нужно срочно отбывать в поместье. Отец требует присутствия. Эти проклятые поставки испортили мне всё утро.       — Тогда чего мы ждем? — Брендис уже повернулся, готовый уйти. — Пошли, я до выхода тебя провожу. Мне как раз в ту сторону.       Он сделал несколько шагов, но, заметив, что Реддл не двинулся с места, обернулся.       — А ты, Том?       Тот медленно покачал головой, его взгляд был устремлен вглубь парка, на заснеженные аллеи, слава Моргане, расположенные не в той стороне, где была Женевьева.       — Нет. Я останусь. Мне нужно… обдумать кое-какие моменты к сегодняшнему выступлению в Клубе. — Он говорил это с такой лёгкой, почти незаметной значительностью, что это прозвучало как бесспорный факт. — Здесь достаточно спокойно.       Брендис пожал плечами, совершенно не заинтересованный какими-то «выступлениями».       — Как знаешь. Не замёрзни, гений. — Он снова толкнул Абраксаса в бок. — Пошли, а то твой папаша взбеленится ещё сильнее.       Абраксас, всё ещё погружённый в свои мысли о катастрофе с вечером, лишь кивнул на прощание Тому и, застегивая дорогое пальто, зашагал рядом с Брендисом. Их голоса и шаги быстро затихли в утренней тишине, оставив Тома Реддла стоять одного посреди заснеженного парка.       «Убью гада», — подумала Женевьева, не заметив, как в её руке, облаченной в кожаные перчатки любезно подаренные Виндой, возникла её собственная палочка. Не успела она сделать и три шага в его сторону, как Том вдруг вскинул палочку, и Женевьева взвизгнула.       Шляпка тут же свалилась в сугроб следом за волшебной палочкой, выпавшей из руки от испуга, а глаза закрыл пушистый подол пальто, который, подверженный правилам гравитации, притягивался к земле. Забарахтавшись в воздухе, Женевьева рукой убрала подол с глаз, с ужасом осознавая, что она за обе ноги подвешена к дереву. Вверх ногами. Да ещё и голова её была на уровне с головой Тома! Высоковато падать будет.       Женевьева презрительно покосилась на свои новые сапожки и длинный темно-синий подол, который, слава богу, был слишком длинным, и потому был привязан к ногам. Оценив ситуацию, она метнула злой взгляд на Тома, олицетворяющего прямо-таки настоящую невинность.       — И это первое, что пришло вам в голову при виде меня?! — возмутилась Женевьева.       — Боюсь, разбрасываться боевыми заклинаниями в девушек не в моём стиле, — с наигранной любезностью пропел Реддл. — Предпочитаю более… элегантные методы обезвреживания. Особенно когда меня собираются атаковать сзади с явными дурными намерениями.       — Да что вы?! — фыркнула она, пытаясь извернуться и схватить его за плащ, но он был вне зоны досягаемости. — Я просто хотела поздороваться. По-дружески. Возместить убытки, так сказать!       Он остановился прямо перед ней, так близко, что она видела каждую ресницу, обрамляющую его холодные глаза. От него пахло морозным воздухом, старыми книгами и чем-то неуловимо опасным, словно озоном после грозы.       — «Возместить убытки»? — он мягко повторил её слова, и в его голосе зазвучала тёплая, бархатистая опасность. — Интересная трактовка дружеского приветствия. С палочкой в руке и взглядом, полным решимости отправить меня к праотцам. Вы, мадемуазель де Робеспьер, имеете весьма своеобразное представление о светских манерах.       — А вы, мистер Реддл, — она выдохнула, чувствуя, как кровь приливает к голове, — имеете привычку подвешивать дам вниз головой при первой же встрече. Кто здесь невежа?       Уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. Он не отвечал, а его взгляд, тяжёлый и изучающий, медленно скользнул по её фигуре, задержавшись на новом, дорогом пальто, аккуратной шляпке, валявшейся в снегу, и на её разгорячённом, перевёрнутом лице. В его глазах вспыхнула искра холодного любопытства.       — Вы сменили гардероб, — констатировал он. — И исчезли из поля зрения аврората самым… загадочным образом. А теперь появляетесь здесь, в элитном районе Лондона, на рассвете, в одежде от лучшего портного. И с явным желанием продолжить нашу последнюю… беседу.       — Может, просто решила прогуляться? — съехидничала она, пытаясь скрыть нарастающую панику. — Освежить голову после гостеприимства Министерства. Вы же не против прогулок?       — Всё зависит от компании и намерений, — парировал он. Его палочка лёгким движением изменила угол, и Женевьева медленно, как маятник, стала раскачиваться из стороны в сторону. Она сглотнула, цепляясь взглядом за его неподвижную фигуру, единственную точку опоры в этом внезапно поплывшем мире. — Ваши намерения, как я успел заметить, редко бывают безобидными. Особенно когда дело касается меня.       — Вы слишком много о себе мните, Реддл, — прошипела она, хватаясь за старую, испытанную тактику — нападение. — Может, я просто не выношу ваш запах? Холодный нарциссизм, приправленный дешёвым парфюмом.       Он покачал головой, делая вид, что огорчён, но в его глазах плясали чёрные демоны насмешки.       — И снова — оскорбления вместо приветствий. Мы словно застряли в дурной бесконечности, мисс Робер. Вы нападаете, я защищаюсь… Неужели нет более цивилизованного способа общения?       — Цивилизованный способ не включает в себя висеть вниз головой на магическом аркане! — выпалила она, чувствуя, как кровь всё сильнее приливает к лицу. — Или стирать память своим собеседникам!       Воздух вокруг них внезапно сгустился. Лёгкая, насмешливая маска на лице Реддла мгновенно испарилась, сменившись абсолютной, ледяной непроницаемостью. Его глаза, до этого сверкавшие злорадством, стали плоскими и тёмными, как поверхность чёрного озера в безлунную ночь. Раскачивание прекратилось. В звенящей тишине парка был слышен только её собственный, сдавленный и неровный выдох.       — Повторите, — его голос потерял все оттенки бархата, став тихим, шипящим и смертельно опасным. Он сделал шаг вперёд, сократив и без того крошечное расстояние между ними. — Что вы сказали о памяти?       — Вы стёрли мне память! Целый месяц пропал из моей жизни! И всё из-за вас! — прошипела Женевьева.       Повисла тягостная пауза. Воздух, казалось, застыл вместе с улыбкой на губах Реддла. Ледяная маска его лица не дрогнула, но в глубине тёмных глаз что-щелкнуло — быстрый, как молния, расчет, переоценка всех переменных. Он медленно, почти задумчиво, обвел взглядом её перевернутое лицо, разгоряченное от гнева и прилива крови.       — Целый месяц… — его голос прозвучал тихо, без прежней шипящей угрозы, скорее как констатация удивительного факта. И затем уголки его губ дрогнули, сложившись в едва уловимую, но от того лишь более зловещую улыбку. — Что ж… Так даже лучше.       Эти слова, произнесённые с ледяным спокойствием, обрушились на Женевьеву с большей силой, чем любое заклинание. Она почувствовала его удовлетворение от того, что масштаб нанесенного ущерба превзошел даже его изначальные ожидания.       — Лучше? — прошипела она, и её голос сорвался на хрип. Бессильная ярость, холодный ужас и жгучее любопытство — всё это сплелось в один тугой клубок в её груди. — Лучше? Что в этом может быть лучше, ты самодовольный ублюдок?!       — Представь себе, — начал он, и его бархатный голос вновь обрел свою обволакивающую, ядовитую убедительность, — что у тебя есть холст. И ты наносишь на него первый, решающий мазок. Но краска растекается, создавая узор куда более сложный и… интересный, чем ты предполагал. Разве это не прекрасно?       — Я для тебя холст? — выдохнула она, с ненавистью глядя на него. Её пальцы судорожно сжались, впиваясь в ткань пальто. — Ты стер месяц моей жизни, как стирают неудачный эскиз? Что ты сделал со мной? Что я говорила? Что ты мне говорил?!       Вопросы вырывались из неё лавиной, рожденные днями страха и неопределенности. Она видела, как его взгляд загорается холодным интеллектуальным интересом, будто он изучал редкий и диковинный экспонат.       — А что, если я скажу, что это был наш самый откровенный разговор? — томно произнёс он, склоняя голову набок. — Без этих вечных уколов и попыток ударить побольнее. Без твоих защитных стен. Мы говорили о важном. О силе. О будущем. О том, какое место в нём можешь занять ты.       Его слова были подобно игле, впрыскивающей яд прямо в сознание. Они будили в ней не память, а смутное, инстинктивное чувство опасности, смешанное с запретным, патологическим любопытством. Что она могла сказать ему, лишенная своей обычной колкости и защиты? Что он мог предложить, чтобы это звучало так… убедительно?       — Врешь, — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Ты всегда лжешь. Это твой единственный язык.       — Я предлагаю, — мягко поправил он. — А ложь… это инструмент для тех, кто не может добиться своего иначе. Я же предпочитаю прямые пути. Когда это возможно. — Он помедлил, давая словам просочиться в её сознание. — Ты сама сказала мне, что устала бегать. Что видишь тщетность усилий Дамблдора и его марионеток. Ты сказала, что ищешь силу, которая не будет тебя ограничивать.       Сердце Женевьевы бешено заколотилось. Это было похоже на правду. Отчаянная, горькая правда, которую она сама от себя скрывала. Но исходила ли она из её уст в тот забытый вечер? Или он просто мастерски угадывал самые потаенные страхи?       — Я бы никогда… — начала она, но он перебил её, и его голос прозвучал совсем близко, почти интимно.       — Никогда — это такое растяжимое понятие, Женевьева. Под давлением, в одиночестве, лицом к лицу с тем, кто видит тебя насквозь… люди обнаруживают в себе удивительные вещи. Ты — не исключение.       Он поднял руку, и она инстинктивно отпрянула, насколько это было возможно в её положении. Но он лишь легким движением палочки прекратил её раскачивание. Его пальцы, не касаясь её, провели в воздухе по линии щеки.       — И теперь этот месяц… стерт. Но не бесследно. Осталось эхо. Ты не помнишь слов, но ты помнишь ощущение от той беседы. Именно поэтому ты так яростно набрасываешься на меня. Не только из-за ненависти. А потому, что боишься того, что почувствовала тогда. Того согласия о нашем сотрудничестве, что родилось внутри тебя.       «Нет», — пронеслось в её голове.       Но это было слабым опровержением против железной логики его слов. Он играл на её страхах и сомнениях с виртуозностью опытного манипулятора.       «Слушай, голос, или как там тебя… он говорит правду?»       Несколько мгновений в её голове была тишина, прерывающаяся стуком собственного сердца.       А что мне будет за то, что я тебе скажу?       «Перестану отмахиваться и подумаю о хорошем поведении», — вырвалось у неё раньше, чем она успела осознать и тут же сдержала порыв зажмуриться. Они лишь только стиснула челюсти посильнее, смотря в бесстыжие темно-серые глаза Тома Реддла.       Да, он говорит правду.       Женевьева не нашла что ответить на это даже в мыслях.       — Отпусти меня, Реддл, — её голос прозвучал тихо и устало. Вся ярость куда-то ушла, оставив после себя лишь леденящую пустоту и тяжесть осознания. Он знал о пробеле в её памяти больше, чем она сама и он намеренно не собирался возвращать ей украденное.       Том Реддл замер на мгновение, изучая её лицо, искаженное борьбой эмоций. В его глазах читалось удовлетворение. Он добился своего — посеял зерно сомнения, заставил её усомниться в самой себе.       — Как пожелаешь, — он произнёс это с лёгкой, почти театральной неохотой.       Его палочка дрогнула, и магическая хватка, державшая её, ослабла. Женевьева с глухим стуком рухнула в сугроб, зарывшись в него по плечи. Холодный снег обжег кожу, но она почти не чувствовала этого, оглушенная вихрем мыслей и эмоций. Женевьева, отплевываясь от снега, и стряхивая его с одежды, нацепила на голову свою меховую шапку и нервно фыркнула:       — Придет время, и я вам запихаю снега за шиворот. Так и знайте!       — Жду не дождусь, — его слова прозвучали как мягкое, почти ласковое шипение, полное уверенности в том, что этот день никогда не настанет.       Он развернулся, и его плащ взметнулся, отбрасывая на искрящийся снег длинную, искаженную тень. Каждый его шаг был отмерен, грациозен и полон превосходства. Он уходил, как актер, покидающий сцену под заслуженные аплодисменты, оставляя её одну в сугробе, разбитую, униженную и оглушенную жестокой правдой.       И это спокойное, уверенное удаление стало последней каплей.       Ярость, холодная и острая, как ледяной осколок, пронзила всю её усталость и смятение.       «Нет уж, не на этот раз, Реддл».       Она резко вскочила на ноги, не обращая внимания на осыпающийся снег. Её пальцы с такой силой сжали палочку, что кожа перчаток затрещала.       — Конфринго! — выкрикнула она, не целясь, повинуясь чистейшему, нефильтрованному порыву.       Сгусток красноватой энергии, искрясь от неконтролируемой мощи, рванулся к его отступающей фигуре. Он не должен уйти безнаказанно. Не после всего этого.       Но Том даже не обернулся.       Он просто сделал легкий, почти небрежный шаг в сторону, как бы уступая дорогу невидимому прохожему. Проклятие с оглушительным треском врезалось в ствол старого вяза позади него, отколов кусок коры и оставив на снегу чёрный, обугленный шрам. Щепки и искры разлетелись во все стороны.       Разум, словно цунами, накрыло досадой и разочарованием: если бы он не сделал шаг в сторону, то это Реддл бы разлетелся на искры и щепки, а не дерево! Её луч ударил бы точно в цель!       Он на мгновение остановился, полуобернувшись через плечо. Его профиль на фоне зимнего леса был остер и ужасно прекрасен.       — Предсказуемо, — произнёс он тихо, и это слово, полное ледяного разочарования, жгло сильнее любого проклятия.       И прежде чем она успела зарядиться для следующей атаки, он шагнул вглубь аллеи, за густую завесу голых, переплетенных ветвей. Тень поглотила его. Ни звука шагов, ни шороха плаща. Он растворился, будто его и не было, оставив после себя лишь звенящую тишину, запах гари и унизительное эхо своего последнего слова.       «Жалкий бастард», — подумала она, злясь одновременно и на себя, и на него. Её рука с палочкой медленно, дрожа, опустилась.       Она провела трясущейся от подступающей, долгое время сдерживаемой истерикой, рукой по лицу, смахивая налипший снег и предательскую влагу, выступившую на глазах от бессилия. Он был прав. Она была предсказуема. Но в следующий раз… в следующий раз всё будет иначе! В следующий раз она…       Что насчет вместо самокопаний пойти и потратить деньги Винды на вкусный обед в ближайшем ресторанчике?       Женевьева шмыгнула носом, уставившись в помятый снег, в котором искупалась до этого.       — Отстань, — буркнула она, шагнув по тропинке вглубь парка. Её подбородок дернулся, и она, стиснув челюсти, зажмурилась, зашагав самым быстрым шагом, на который была способна.       Ты обещала не отмахиваться, если я скажу правду, — напомнил голос. — Данное слово должно что-то значить, даже в твоём хаотичном мире.       — Значит, солгала! — выкрикнула Женевьева в пустой, заснеженный парк. Её голос дрогнул. — Маленькая, ничтожная ложь! На фоне всего остального это вообще не считается!       Лгать входит в привычку, — парировал женский голос, и её тон звучал подчеркнуто спокойно, словно лектор на уроке. — Раньше ты ненавидела ложь. Считала ее признаком слабости.       — Если ты решила побыть моей совестью, то ты выбрала не самое лучшее время! — закричала Женевьева, останавливаясь посреди тропинки. Руки сами потянулись к вискам. — Прекрати! Просто прекрати!       Но голос не умолкал. Наоборот, он стал навязчивым, как сверлящий звук.       Я лишь пытаюсь помочь тебе сохранить остатки самоуважения. Или то, что от них осталось.       — Самоуважения? — Женевьева истерично фыркнула, срывая с головы дорогую шляпку и швыряя её в снег. — О каком самоуважении ты говоришь? Я только что висела вниз головой, как окорок в коптильне! Меня обвели вокруг пальца, стерли мне память, а я… а я даже не могу попасть в него проклятием!       Её дыхание участилось, стало сбивчивым. Она схватилась за пряди волос, выбившиеся из аккуратной укладки, и с такой силой сжала их, что боль пронзила кожу головы.       — Я разговариваю сама с собой! — выдохнула она с ужасом, глядя в никуда широко раскрытыми глазами. — Я говорю с голосами в голове! Я спрашиваю у них совета! Я точно схожу с ума! Это не метафора! Это диагноз!       Я тут одна, если тебя не считать. И у меня имя есть. Серена, — с невозмутимой вежливостью заметила она. — И это куда цивилизованнее, чем просто «эй, голос».       — ААААА! — Женевьева издала пронзительный, нечленораздельный крик, от которого с ближайшей ветки осыпался снег. — ЗАТКНИСЬ!       Она истерично завизжала, но крик тут же перешел в рыдающий всхлип. Ноги подкосились, и она грузно опустилась на корточки, обхватив голову руками.       — Я разговариваю сама с собой, — повторяла она, биясь лбом о собственные колени. — Толкающей меня на безрассудные поступки… Так ещё и голос заявляет, что у него есть имя! Серена! Прекрасное имя для шизофренического психоза! Или как магглы такое называют?!       Осторожнее, прическу испортишь, — с деланной заботой произнесла Серена. — Винда будет недовольна. Ты же теперь «ценный актив».       — ААА! НЕТ!       Женевьева распахнула глаза, уставившись в снежную крупу перед собой. Сначала она просто фыркнула. Потом коротко, истерично хихикнула. Ещё раз. И вот тихий смешок уже перерос в оглушительный, неконтролируемый хохот. Она хохотала так, что держалась за живот, и слезы текли по её щекам, смешиваясь со снегом.       — Я… я выдержала Круциатусы Беллатрисы, выжила при падении с дракона, переместилась в прошлое… Я… — она залилась хохотом. — Я… несколько раз была похищена армейцами… чуть не убила двоюродную бабку… убила Веймар-Орламюнде… потеряла месяц жизни, пробыв в камерах Аврората… выкрала документ из самого охраняемого архива Британии… чуть не умерла в «отстойнике»… и я разговариваю… с голосом в голове… — выкрикивала она сквозь смех, который был больше похож на рыдания. — И я… я только сейчас… понимаю… насколько это бредово!       Она повалилась на бок в сугроб, продолжая хохотать и бить кулаками по снегу, создавая причудливые ангелы на белой пелене. Парк впитывал её истерику, возвращая лишь слабое эхо.       Да, — наконец произнесла Серена, и в её ментальном голосе впервые прозвучала легкая, почти человеческая усталость. — Со стороны это выглядит именно так. Довольно драматично, надо признать. Но пора вставать. Кто-то может увидеть.       — Пусть видят! — закричала Женевьева, задирая голову к безмятежному и неожиданно ясному небу. — Пусть все увидят сумасшедшую Робеспьер! Может, тогда все отстанут! И Гриндевальд, и Розье, и Реддл… все!       Увы, но нет, — холодно возразила Серена. — Ты стала слишком ценной, чтобы тебе позволили сойти с ума по-настоящему. Так что вставай. Отряхнись. Приведи себя в порядок. У тебя есть деньги, и у меня внезапно появилась острая потребность в самом большом шоколадном эклере в этом городе. Или в двух. Считай это терапией.       Женевьева проигнорировала её, откровенно заревев. Она и не представляла до этого момента, насколько ей всё осточертело. Насколько она устала и отчаялась. Насколько ей уже ничего от людей не надо. Насколько ей уже и от себя ничего не надо.       Она не имела понятия сколько пробыла в таком состоянии. В конце концов её настигла оглушительная пустота, а воспаленные от слез глаза сами по себе, зудя, закрывались. Серена, слава Моргане, молчала. Хотя, даже если бы она сейчас вдруг и заговорила, то точно никакого ответа от Женевьевы не получила.       Робеспьер медленно села, не стряхивая с себя налипший мокрый снег. Она заторможенно стянула с себя тёплые кожаные перчатки. Ладони опалил колючий мороз, когда она зачерпнула в них снег, и вдруг со всей силы начала растирать лед по лицу. Ледяная крошка жгла кожу, вызывая резкую, очищающую боль. Она втирала снег в лицо снова и снова, пока щеки не онемели, а кожа не загудела огненными иглами. Дыхание, ранее рваное и прерывистое, начало выравниваться, подстраиваясь под ритм этих грубых, почти насильственных движений.       Она опустила руки, позволив остаткам снега упасть на колени. Ладони горели от холода, пальцы одеревенели и плохо слушались.       Медленно, словно под водой, она подняла взгляд. Парк вокруг был всё так же безмолвен и прекрасен. Свет утра стал ярче, золотя верхушки деревьев и заставляя снег искриться с почти издевательской чистотой. Её собственная фигура, сидящая в сугробе в дорогом, но промокшем пальто, казалась инородным, неуместным пятном в этой идиллии.       Она провела рукой по лицу, счищая остатки влаги, движение было механическим, лишенным мысли. Потом её взгляд упал на шляпку, валявшуюся поодаль. Она смотрела на неё несколько секунд, словно не сразу понимая, что это такое.       Затем, с тихим, глубоким вздохом, она поднялась. Ноги дрожали, но держали. Она сделала несколько неуверенных шагов, подняла шляпку, отряхнула её и, не надевая, просто сжала в онемевшей руке.       Она повернулась и побрела прочь от этого места, не оглядываясь на обугленный шрам на дереве — памятник её позору и бессилию. Шаги были медленными, тяжелыми. Она не думала о Реддле, о Винде, о Гриндевальде. Она не думала ни о чем. Её разум был подобен чистому, заснеженному полю — холодному, пустому и безмолвному.       Наконец, под ногами вместо утоптанного снега заскрипел булыжник, выложенный аккуратным веером. Женевьева медленно подняла голову. Она вышла на центральную аллею парка, широкую и ухоженную. Здесь снег был аккуратно сметён к краям, обнажая серую, промытую дождями кладку. По сторонам тянулись невысокие газоны, укутанные белым одеялом, а впереди, в здании с застеклённым фасадом и позолоченной вывеской «Серебряный Феникс», виднелся кафетерий.       Она заставила ноги двигаться быстрее, механически направляясь к источнику тепла и, возможно, нормальности. Её пальто тяжело обвисло, промокший низ платья неприятно похлопывал по сапогам. Она чувствовала себя не человеком, а бледным, изможденным призраком, затерявшимся среди утренней оживленности магического Лондона.       Дверь в кафетерий отворилась с мелодичным звонком, обдав её волной тёплого, насыщенного воздуха. Пахло свежесваренным кофе, карамелью, сдобным тестом и дорогими духами. Женевьева замерла на пороге, ослепленная светом и непривычным шумом после гробовой тишины парка.       И именно в этот момент её взгляд, блуждающий по залу в поисках свободного столика, наткнулся на два знакомых профиля у окна.       Брендис Лестрейндж, развалившись на стуле, с насмешливой ухмылкой что-то говорил, разминая в пальцах круассан. А напротив него, с идеальной осанкой и лёгкой складкой недовольства на лбу, сидел Абраксас Малфой. Он не ел, лишь медленно вращал в руке фарфоровую чашку, его взгляд был рассеянно устремлен в окно.       «Отец требует присутствия… Срочно отбывать в поместье…» — пронеслось в голове Женевьевы обрывком их недавнего разговора. — «И Брендис его провожает…»       Мысли, заторможенные истомой и слезами, с трудом сцепились в подозрительную цепь. Почему они всё ещё здесь? Почему не у камина и не в карете, а в этом кафе, в так близко от того места, где она только что валялась в сугробе в истерике?       И главное — где Реддл?       Она инстинктивно окинула взглядом зал. Его нигде не было. Эти двое сидели одни.       Их присутствие здесь, без их блестящего товарища, казалось очень, очень странным. Шестеренки в её измотанном сознании, скрипя, сдвинулись с места. В этот момент Брендис, заметив её стоящую у входа фигуру, замер с круассаном на полпути ко рту. Его насмешливый взгляд сменился неподдельным, чистым изумлением. Он даже медленно выпрямился на стуле. Абраксас, уловив изменение в его позе, повернул голову. Его холодные глаза встретились с её заплаканными, а его идеально поднятая бровь поползла вверх с такой искренней растерянностью, которую невозможно было сымитировать. На его лице было чистое недоумение при виде Женевьевы Робеспьер, возникшей перед ними как призрак, в растрепанном виде и с глазами, красными от слез.       «Эти двое из неразлучной троицы здесь.»       Но где же Реддл?