Колесо Фортуны

Из писем Теневых Жнецов

      Апполинер,       Было бы верхом наивности полагать, что наша новая «приобретённая» Женевьева — хрупкая, невинная девочка, за которую себя так старательно пытается выдать. Согласно данным, которыми я располагаю, именно её рукам обязан своим исчезновением весь итак дохловатый клан Веймар-Орламюнде, включая обоих его главных представителей. И с ней, поверь, стоит обращаться соответственно.       Она умна. В этом нет сомнений. Но её интеллект пока что блуждает в потёмках, лишённый карты нашего мира. Если мы представим её Геллерту в её нынешнем, сыром состоянии, как продукт того будущего, из которого она явилась, я опасаюсь, это вызовет у него не интерес, а разочарование. И разочарование такого масштаба нам ни к чему. Впрочем, я и сама надеюсь, что эта девчонка не из самого близкого будущего. Предположу, что она примерно из XXII века.       Я склоняюсь к мысли, что наиболее рациональным решением будет передать её на предстоящий январский бал к Этьену. Пусть себя покажет в контролируемой, но насыщенной среде. Господин, разумеется, будет присутствовать, как и прочие значимые фигуры из Совета и Армии. Внимание к ней будет приковано. И чтобы доказать не на словах, а на деле своё право носить имя Робеспьер и статус той самой Женевьевы, на которую открыли охоту приспешники Дамблдора, ей придётся задействовать всё, на что она способна.       А она способна на многое. В её поступках проглядывается потенциал, который она, правда, пока транжирит на бессмысленные попытки понять то, что её неокрепшему разуму пока не по силам.       Отдельный вопрос — мой племянничек Аневрин. Его рвение, бесспорно, ценно, но его душевное равновесие продолжает вызывать у меня серьёзные опасения. Последние четыре года он балансирует на грани, и его лекари, увы, не всесильны. Он напоминает хрупкий сосуд, готовый треснуть от любого неверного давления. При правильном подходе Женевьева может стать для него тем якорем, который окончательно привяжет его к нашим целям. Но если мы ошибёмся… Он может превратиться из инструмента в угрозу. Его восприятие реальности порой слишком уж причудливо, а подавленность сменяется внезапными всплесками активности, которые сложно предугадать. У меня нет ни малейшего желания вновь разбирать последствия его срыва — особенно теперь, когда ставки так высоки.       Впрочем, я уверена, ты разделяешь мою озабоченность по поводу Женевьевы. В конце концов, это твоя кровь и твоё наследие стоят на кону.       С наилучшими пожеланиями и во имя всеобщего блага,       В. Розье.

От кого: Винда Розье, Лондон, Великобритания.

Кому: Апполинер де Робеспьер, Авиньон, Франция.

23 декабря 1944 года.

             Женевьева два раза моргнула, поочередно пустым взглядом рассматривая удивленные физиономии слизеринцев. Шмыгнув носом и уловив густой, теплый аромат свежевсбитых сливок, она тут же отвернулась. Выпрямив спину, Робеспьер прошествовала к свободному столику в противоположной от них стороне.       К ней тут же ринулся молодой официант, который, видимо, только-только закончил стажировку. Он тут же снял с неё мокрое пальто и повесил на деревянную лакированную вешалку, где оно тут же расправило складки и застыло в идеально ровной позе. Юноша принялся расспрашивать у Женевьевы о её пожеланиях. Его тихий голос тонул в общем гуле зала, где слышалось лишь сдержанное позвякивание фарфора, приглушенные обрывки разговоров и мягкие, как шёпот, аккорды, рождаемые самоиграющим пианино в углу.       Не глядя в обернутое дорогой кожей меню, она что-то заказала, тут же забыв, что именно, и откинулась на мягкую, очень приятную на ощупь спинку стула, обитого тёмно-зелёным бархатом. Сложив бледно-белые ладони на стол, накрытый салатовой скатертью с вытканным серебряной нитью гербом, она уставилась в пространство: глаза прилипли к маленькой вазочке из белоснежного фарфора с единственной золотистой линией у края, где стояли изящные белые лилии.       Пальцы тут же нащупали изящно сложенные в треугольники льняные салфетки цвета слоновой кости. Ткань была плотной, прохладной и идеально гладкой. С пустотой в голове она начала неосознанно мять её в руках. Салфетка, будто живая, с лёгким недовольным шелестом пыталась расправить образовавшуюся складку. Неожиданно девушка зажмурилась и закрыла глаза.       «Как легко меня вывести из себя», — с разочарованием подумала Женевьева.       Что, пришла в себя? — прозвучал в голове спокойный, почти лаконичный голос Серены.       «Если под «пришла в себя» ты подразумеваешь состояние, при котором я не рву на себе волосы и не кричу на пустой парк, то да», — мысленно парировала Женевьева, не открывая глаз. Её пальцы нащупали край салфетки и снова начали скручивать.       Признать проблему — это первый шаг к её решению. Второй шаг — перестать портить дорогой текстиль. Смотри, он вот-вот завопит.       Женевьева силой воли разжала пальцы. Скомканная салфетка с облегчением расправилась, едва слышно шелестя.       Теперь сиди смирно, пей чай. Ты в относительной безопасности, пока они тебя не нашли.       «Они?» — Женевьева мысленно фыркнула. «Дамблдор? Авроры? Или, может, мой милый «отец»?»       Все сразу, — с лёгкой издёвкой ответила Серена.       «А ты тогда помолчи.»       Не открывая глаз, она почувствовала приближение. Решив, что это официант с её заказом, она лишь слегка повернула голову, всё ещё погружённая в свой мысленный диалог.       Но вместо стука фарфора о стол она услышала скрип отодвигаемого стула. Глаза её резко открылись, наткнувшись на тёмно-каштановую макушку Брендиса Лестрейнджа, который с непринуждённостью, достойной лучшего применения, усаживался напротив за её столик. Рядом, с выражением вежливого неодобрения на идеальных чертах, стоял Абраксас Малфой. Он не садился, держась с видом человека, случайно оказавшегося рядом с нарушителем спокойствия, и лишь по долгу приличия вынужденного это терпеть.       Женевьева оглядела испытывающим взглядом самоуверенного слизеринца, перевела взгляд на стоящего Абраксаса и обратно. В её голове не нашлось ни одной социально приемлемой формулы приветствия. И она выпалила:       — И что это значит?       Тот замер с приоткрытым ртом. Его ухмылка сползла, сменившись искренним, почти комическим изумлением. Похоже, он ожидал чего угодно — испуга, холодной вежливости, даже гнева, — но только не этого прямолинейного, лишённого всякого изящества вопроса. Абраксас, стоявший рядом, поднял бровь ещё выше, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на брезгливую оценку ситуации: «Я же говорил, что не стоит».       Брендис оправился первым. Его черты вновь расплылись в знакомой нагловатой улыбке.       — А мы просто решили поинтересоваться, всё ли в порядке, мадемуазель Робер, — произнёс он, нарочито томно растягивая слова. — Вид у вас… скажем так, несколько потрёпанный. Не случилось ли чего? Может, кто-то вас обидел?       Женевьева, всё ещё чувствуя ледяную пустоту внутри и острое унижение, заставила себя сфокусироваться. Перед ней не было врага уровня Винды или Тома. Это были просто мальчишки — наглый плейбой и заносчивый аристократ. С ними она могла справиться.       — Ни в коем случае. — Женевьева скрестила руки на груди. — Я просто… прогуливалась.       — Полагаю, для когтевранки подобные методы прогулок — нечто новое, — холодно заметил Малфой, его взгляд скользнул по её растрёпанным волосам и заплаканным, пусть она и пыталась это скрыть, глазам. — Хотя, учитывая ваш уникальный подход к… ко всему, мне не стоит удивляться.       — О, не стоит, — хмыкнула Женевьева. — Я вижу, вы тоже решили переждать здесь, пока ваш блестящий товарищ… что он там делал? «Обдумывал моменты к выступлению»? Какой благородный труд! Неудивительно, что вам захотелось сбежать подальше от такой интеллектуальной нагрузки.       Брендис фыркнул, откладывая выпечку, которую он захватил с собой со своего столика.       — Ты что, подслушивала, ведьмочка?       — Случайно подслушивала, — поправила его Женевьева, пожимая плечами. — Парк, утро, голоса разносятся. Сложно не услышать, как кто-то так отчаянно ищет предлог для побега от скучной лекции о… о чём он там обычно вещает? О великом будущем, которое он построит, пока вы оба будете приносить ему канапе?       Абраксас нахмурился, но промолчал. Брендис же рассмеялся.       — Попала в точку! Чёрт, ведьмочка, а ты куда острее, чем кажешься. Нет, серьёзно, — он откинулся на спинку стула, разглядывая её с новым интересом. — Ты выглядишь так, будто тебя протащили за собой тролли по всем канализациям Лондона, но язвительность у тебя на высоте. Уважаю.       Отличный комплимент. Прямо сердце замирает, — язвительно прокомментировала Серена.       Женевьева проигнорировала её, наблюдая за тем, как Брендис неожиданно подталкивает Абраксаса сесть на свободный стул между ним и Женевьевой. Подавив желание скривиться, она только выгнула бровь.       — Я принимаю это как высшую похвалу, Лестрейндж. И, возвращаясь к вашему внезапному побегу… Отец не ждёт, Малфой? Или это был тактический манёвр, чтобы не слушать, как Реддл разбирает по косточкам вашу семейную репутацию из-за каких-то паштетов?       Абраксас побледнел. Хотя он итак был бледным, как поганка, сейчас, казалось, он стал ещё бледнее.       — Мои семейные дела не являются предметом для обсуждения.       — О, простите, — фальшиво воскликнула Женевьева, прикладывая руку к груди. — Я и не знала, что поставки паштета — это такая государственная тайна семьи Малфой. Должно быть, я недооцениваю глубину трагедии.       — Да брось, Абри, — встрял Брендис. — Она же не всерьёз. Хотя… — он снова уставился на Женевьеву, — а ведь и правда, интересно. Откуда такая осведомлённость? И откуда такой… вид? Уж не Реддл ли довёл тебя до слёз? — Он подмигнул ей. — Он, знаешь ли, бывает чересчур убедителен для впечатлительных натур.       Мысль о том, что они могут связать её состояние с Томом, заставила Женевьеву внутренне содрогнуться. Это было хуже любого подозрения.       — Нет, мы не пересекались. А вид… — она вздохнула, намеренно драматично. — Вините мою неловкость и любовь к зимним видам спорта. Решила, что катание в сугробах — это отличная альтернатива скучной прогулке. Очевидно, ошиблась.       В этот момент к их столику, наконец, подошёл молодой официант, неся поднос с её заказом. Он осторожно расставил перед Женевьевой большую дымящуюся кружку горячего шоколада, увенчанную шапкой взбитых сливок, а затем, с ловкостью фокусника, разместил рядом изящный шоколадный эклер и донат, покрытый нежно-розовой глазурью и лепестками засахаренной клубники.       — Ваш заказ, мадемуазель, — почтительно произнёс он, прежде чем так же бесшумно удалиться.       Наступила короткая, но красноречивая пауза. Брендис, отвлекшись от своего допроса, с нескрываемым любопытством уставился на скромный пир.       — Ну, надо же, — протянул он, и в его голосе зазвучала неподдельная, почти детская заинтересованность. — А я тебя за аскета принимал, Робер. Один вид этого шоколада согревает душу.       Абраксас бросил взгляд на донат, и на его идеально симметричном лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на брезгливый интерес.       — «Серебряный Феникс» славится своей выпечкой, — сухо заметил он, словно делясь справочной информацией, а не делая комплимент. — Хотя клубничный донат неожиданно легкомысленный выбор для столь мрачного утра.       Женевьева, укутав ладони вокруг тёплой кружки, почувствовала, как дрожь наконец начинает отступать. Сахар и кофеин были именно тем, что прописал… в общем, она сама себе это прописала.       — Иногда спасение мира начинается с клубничного доната. Он — идеальное противоядие от излишней серьёзности. Вам бы попробовать.       Абраксас лишь холодно поднял бровь, но ответить не успел.       — Слышишь, Абри? — встрял Брендис. — Тебе прописывают донаты от занудства. Может, и впрямь стоит? А то ты и впрямь последнее время ходишь, будто проглотил аркбутан. Расслабься, старина, мы же не на приёме у министра.       — Полагаю, твоя внезапная озабоченность моим душевным состоянием, Брендис, напрямую связана с тем, что ты надеешься отвлечь всех от вопроса, почему ты, как заведённый, третий день обхаживаешь ту самую шестикурсницу из Пуффендуя, которая на прошлой неделе при встрече в Гринготтсе назвала тебя «напыщенным павлином с интеллектом золотого снитча». Или я ошибаюсь?       Брендис замер с полуулыбкой на лице. Его глаза на мгновение округлились от неподдельного изумления. Он явно ожидал, что Малфой будет оправдываться или злиться, но не молниеносной контратаки в свой адрес.       — Эй, постой, — выдавил он, утратив на время свою привычную наглость. — Я просто… Это вообще к чему? Мы же про Робер говорили!       — Мои источники, в моём собственном лице, сообщают, что «напыщенный павлин» — это ещё мягко сказано, — бесстрастно констатировал Малфой, поправляя манжету. — Со слов той же особы, ты, Брендис, также удостоился звания «ходячая катастрофа в ботинках из кожи единорога».       Женевьева наблюдала за ними, медленно отламывая кусочек эклера. Шоколадная глазурь хрустнула, обнажая нежный заварной крем.       Брендис, раздражённый тем, что его друг выставил его в глупом свете перед посторонней, заерзал на стуле. Его взгляд стал колючим.       — Это просто светская беседа, Абраксас, — проворчал он. — Не вижу смысла выносить её на всеобщее обозрение.       — О, не останавливайтесь ради меня, — произнесла Женевьева, делая вид, что полностью поглощена своей выпечкой. — Ссора из-за пуффендуйки звучит куда увлекательнее, чем мои злоключения со снегом. Хотя, — она отломила ещё кусочек эклера, — «напыщенный павлин» звучит как название для редкого магического зверька. Не думала, что в Пуффендуе водятся такие знатоки зооморфологии.       Абраксас, несмотря на всё своё высокомерие, не смог сдержать лёгкую, почти невидимую улыбку, которую тут же спрятал за чашкой чая, появившейся в его руках словно из ниоткуда. Видимо, официант сжалился и над ним.       Брендис же фыркнул, но уже без злобы, скорее с облегчением, что внимание сместилось с его амурных провалов.       — Ладно, ладно, ранили вы меня прямо в самое сердце, — сдался он, раздобывая из кармана свою палочку и лёгким движением подзывая к столику со своего бывшего места ещё одну порцию шоколада и тарелку с круассанами, умыкнув всё прямо из-под носа официантки, собиравшейся всё унести. — Раз уж мы тут все собрались, давайте хоть поедим нормально. А то Абраксас от злости чай без сахара пьёт.       Малфой только закатил глаза.       — Ты точно уверена, — пристал Брендис, — что не встретила там нашего общего друга? — Кажется, его очень волновало видела она его или нет. — Того, что любит тёмные аллеи и философские беседы? Просто, знаешь ли, у него после таких бесед у людей иногда… волосы в разные стороны торчат. И взгляд немного отсутствующий.       — Если вы о призраке Катуманда Бородатого, то нет, не встречала, — парировала она. — А если о ком-то более… осязаемом, то, увы, моё утро было на редкость свободно от слизеринского гения. Я предпочитаю общество деревьев. Они хоть молчат.       — Мудрый выбор, — неожиданно вставил Абраксас, отставляя чашку. — Деревья, в отличие от некоторых, не пытаются загипнотизировать с помощью заумных речей о судьбах магии.       Наступила короткая пауза, заполненная лишь звуками кафе. Брендис с интересом переводил взгляд с Абраксаса на Женевьеву, будто наблюдая за игрой в пинг-понг.       — Ого, — протянул он наконец. — Кажется, я сегодня попал на представление «Две загадки за одним столиком». Интригует.       — Я просто констатирую факты. А то, что ты воспринимаешь это как личную атаку, говорит лишь о твоей щепетильности в данном вопросе.       — Да я не щепетильный! — Брендис откусил круассан так, будто это личный враг.       Он, прожевав круассан, махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.       — Ладно, ладно. Вернёмся к нашему общему другу, призраку аллей. Ты правда не видела Тома? — Он пристально посмотрел на Женевьеву, но уже без подковёрного подтекста, скорее с обывательским любопытством. — Просто, если ты с ним всё же столкнёшься, хотел бы дать тебе дружеский совет.       Женевьева, уже чувствуя, как сахар и кофеин возвращают ей способность к сложным умозаключениям, скептически выгнула бровь.       — Дружеский совет? От вас? По поводу Реддла? Простите, но я что-то пропустила момент, когда мы стали друзьями, объединёнными заботой о благополучии мистера Реддла.       — О, нет-нет, — Брендис закатил глаза, откусывая новый круассан. — Речь не о его благополучии. Речь о твоём. Том… — он поискал нужное слово, — …сложный человек. Высокорискованный. И я, как человек, имевший неосторожность вложить в него изрядное количество времени и нервов, чувствую моральное обязательство предупредить других потенциальных… инвесторов в «его сиятельство».       — Инвесторов? — не поняла Женевьева. — С чего бы мне быть…       — А вы разве не заключили что-то вроде союза? — вскинул брови Брендис. — Том, кажется, несколько дней назад упоминал, что вы, мисс Робер, согласились на его, Салазар знает какую, сделку, но всё же согласились. Абри, я разве неправ?       Абраксас только кивнул ему, подтверждая слова о сделке.       «Значит, я правда…» — с громким хрустом стекла где-то глубоко внутри головы Женевьевы, словно только что разбились её последние надежды на то, что и Том, и Серена соврали. В ушах загудело.       — Я ценю вашу заботу, джентльмены, — произнесла она, вкладывая в голос всю возможную сухость. — Но, полагаю, мои отношения с мистером Реддлом — это моё личное дело.       Брендис закатил глаза с такой драматичностью, будто играл в плохой театральной постановке.       — Ну, «личное дело», «личное дело»… — передразнил он, размахивая круассаном. — Знаешь, сколько людей тут говорили «это моё личное дело», а потом их «личное дело» превращалось в общественный провал с участием Тома? Пол-Хогвартса! Он как чёрная дыра — засасывает всё в свою орбиту, а выплюнуть может в любом месте и в любом виде. Обычно самом неприятном.       Абраксас, к удивлению Женевьевы, кивнул, его лицо сохраняло маску холодной вежливости, но в глазах читалось редкое для него согласие с Брендисом.       — Лестрейндж, как ни прискорбно это признавать, в данном случае прав. Реддл… — Малфой слегка поморщился, подбирая слова, — это сила природы. Непредсказуемая и часто разрушительная для тех, кто оказывается на её пути. Дружить с ним — всё равно что пытаться приручить ураган. Можно получить мощного союзника, но в любой момент тебя может швырнуть о ближайшую стену.       «Как поэтично.»       — Эй, я же дружу! — возмутился Брендис, но тут же осекся под взглядом Абраксаса.       — Ты полезный, болван, — фыркнул Малфой. — И ты это знаешь. Он терпит твои выходки, потому что ты — источник сплетен и связей. Но попробуй ты действительно перейти ему дорогу… — Абраксас посмотрел на Брендиса, и тот неожиданно сник, впервые за весь разговор выглядев серьёзным.       — Ладно, может, и так, — закатил глаза он. — Но я хоть веселюсь, пока могу!       — Суть не в этом, — Абраксас перевёл взгляд на Женевьеву. — Суть в том, мисс Робер, что сделки с Реддлом не бывают простыми. Он всегда получает больше, чем отдаёт. И его понятие о «вознаграждении» может кардинально отличаться от вашего. Вы можете согласиться на золотой галеон, а в итоге обнаружите, что отдали ему свою фамильную библиотеку, даже не помня, как это случилось.       Женевьева слушала, и ледяной ком подкатывал к горлу. Их слова, хоть и произнесённые с позиции лёгкого снисхождения и светского злословия, били прямо в цель.       — С чего бы мне верить каждому вашему слову? — прищурилась Женевьева. — Вероятность того, что вы всё это говорите мне, заучив всё с листочка, написанного Реддлом, чтобы я внезапно вам доверилась…       — Вы, мисс Робер, слишком подозрительны, — фыркнул и перебил Брендис.       — Именно, — Женевьева улыбнулась. — Может, мне воспользоваться моим подозрением и желанием сделать тебя своей верной собачкой, а? Будешь шпионить на меня и доносить всё, что скажет Реддл.       За столиком повисла тишина. Она была настолько густой и звенящей, что, казалось, заглушила даже тихую музыку пианино.       Абраксас Малфой застыл с идеально поднятой бровью. Он точно понял всё с полуслова. Он знал о дурацкой игре Брендиса в «Трёх Метёлках» с Жизель Робер и о том, чем она закончилась, впрочем, как и весь седьмой курс и половина шестого курса Слизерина. И теперь он видел, как эта бомба замедленного действия, на которую все давно махнули рукой, наконец сработала.       Брендис же выглядел так, будто его ударили обухом по голове. Его нагловатая ухмылка сползла с лица, сменившись полным, абсолютным недоумением. Он машинально, почти судорожно, схватился за своё левое запястье, как будто сквозь перчатку и рукав мог ощутить невидимую метку Обещания.       Женевьева выдержала паузу, давая осознанию полностью просочиться в их разум. Внутри всё пело от мстительного удовлетворения. Ярость, унижение от сцены с Реддлом, усталость — всё это на мгновение отступило перед сладостью этого момента.       Она медленно, почти небрежно, отпила глоток шоколада, не сводя с Брендиса спокойного, тяжёлого взгляда.       — Ну что, Лестрейндж? — её голос прозвучал тихо. — Может быть, твой дядюшка Жоффруа, — Лестрейндж напрягся, — как-то по-особенному относится к внезапным и необъяснимым изменениям в поведении своих племянников? Например, если тот внезапно начнёт громко, на площади Мерлина, признаваться в своих… скажем так, «не самых патриотичных» увлечениях? Или, чего доброго, в своих тайных симпатиях к шестикурсницам из Пуффендуя?       Брендис сглотнул. Горло у него пересохло.       — Ты не посмеешь, — выдавил он. Хотя понимал — она могла. Обещание, данное когда-то в «Трёх Мётлах», обязывало его выполнить любое её желание и формулировка была на её стороне.       Женевьева мягко улыбнулась. Она наклонилась через стол чуть ближе.       — Я уже однажды обвела тебя вокруг пальца, Брендис. Ты всерьёз думаешь, что я побрезгую сделать это снова? Ты для меня ходячая козырная карта. И я пока не решила, когда и как её разыграть.       Она откинулась на спинку стула, снова принимая вид уставшей девушки, завтракающей в кафе. Но теперь этот образ никого не обманывал.       — Так что вот мой нынешний ответ на ваш «дружеский совет», — она перевела взгляд с бледного Брендиса на Абраксаса, чьё лицо стало непроницаемой маской. — Мои дела с Реддлом — мои дела. Ваши предостережения я услышала, а ваше любопытство пора придержать. Пока я этого хочу. Ясно?       Брендис и Абраксас медленно переглянулись и одновременно, совсем одинаково вздохнули. Абраксас Малфой, никогда не терявший самообладания надолго, медленно и очень осознанно выпрямился. Его взгляд, прежде полный холодной оценки и лёгкого отвращения к происходящему, теперь был тяжёлым и изучающим. Он смотрел на Женевьеву не как на истеричную девчонку или случайную знакомую, а как на человека непредсказуемого, опасного, но обладающего своим весом. Весом, способным придавить его друга такой… мелочью!       — Ясно, — наконец произнёс Абраксас, и его голос вновь обрёл привычную гладкую, почти бесстрастную интонацию, но в ней теперь чувствовалась тень вынужденного уважения. — Приношу извинения за… неуместное любопытство.       Женевьева почувствовала сдвиг.       — Извинения приняты, — равнодушно сказала она, доедая эклер.       Абраксас почти незаметно улыбнулся. Это была не та улыбка, что он дарил на занятиях по зельеварению, а нечто более острое, более настоящее.       — В таком случае, возможно, нам стоит начать с более приятного. — Он плавным движением достал из внутреннего кармана своего безупречного пальто конверт из плотного, кремового пергамента с восковой печатью тёмно-зелёного цвета — гербом Малфоев. — Это должно было быть отправлено вам с совиной почтой, но, полагаю, личная передача будет уместнее.       Он протянул конверт Женевьеве. Та, скрыв удивление, взяла его. Конверт был тяжёлым, дорогим на ощупь.       — Рождественское суаре в Малфой-Мэнор, — пояснил Абраксас, пока она рассматривала печать. — Двадцать седьмое декабря. Отец настаивает на соблюдении формальностей, но… — он сделал небольшую паузу, — некоторые гости приглашаются не только из-за формальностей. Ваше присутствие, полагаю, сделает вечер… интереснее.       Женевьева оглядела конверт. Это… было именное приглашение! Не массовая рассылка для поддержания связей, а целенаправленный жест. Она почувствовала, как в висках застучало.       Брендис, наблюдая за этим, наконец пришёл в себя. Его страх постепенно сменился знакомым азартом, но теперь в нём не было прежней легкомысленности.       — О, — протянул он, и в его голосе снова появились нотки привычного балагурства, но уже без снисходительности. — Тебя в большую лигу тянут, Робер. Смотри там, не затеряйся среди пафоса и блестящих мантий. Хотя… с твоим талантом создавать переполох, тебя точно заметят.       Он тоже поднялся, отряхнув несуществующие крошки с дорогих брюк.       — Ну что ж, Абри, пора. — Он бросил последний взгляд на Женевьеву. — И насчёт того совета… забудь. Кажется, ты и сама знаешь, куда ввязываешься.       Они собрались уходить. Абраксас с лёгким, почти вежливым кивком в сторону Женевьевы. Брендис, уже отходя, обернулся и бросил ей напоследок с внезапной ухмылкой:       — Держись, ведьмочка. Если увидишь Реддла — не кидайся в него снежками. Он этого не любит. Проверено.       И они ушли, их фигуры скрылись за дверью кафе, оставив Женевьеву одну с недоеденным эклером, остывающим шоколадом и кремовым конвертом в руках.       Она медленно положила приглашение на стол, ощущая его вес. В ушах отдавался гул собственного сердца.       Ну что ж, начинается, — беззвучно вздохнула Серена. — Привет, большая политика. Соскучилась по нам?       «Заткнись», — мысленно бросила ей Женевьева, но без прежней злобы. Теперь это было почти ритуально.

***

      Женевьева осторожно выглянула из-за угла коридора. В противоположном его конце, бледная, без лица, медленно брела Элизабет с понурым Аневрином в полшаге позади неё. Прикусив язык, она снова спряталась за поворотом. Ну и что ей говорить первым делом? Привет? Сюрприз? Чего такие кислые?       Рвано вздохнув и дождавшись момента, когда стук каблуков приблизился, и, выпрямившись, она была уже морально и физически готова к тому, что могла обрушить на неё Элизабет. А судя по её виду, она могла сказануть всё, что угодно.       Женевьева шагнула в коридор и замерла, невольно нацепив на лицо самую невинную улыбочку. Элизабет остолбенела, а Аневрин, до этого грустно смотревший в пол, задев Маккиннон плечом, удивлённо посмотрел на свою спутницу, а потом уже и туда, куда она уставилась.       Губы Женевьевы дрогнули в едва заметной, усталой улыбке.       — Привет, — сказала она тихо, подходя ближе. — Я, кажется, немного заблудилась.       Элизабет выдохнула, яростно и с непониманием.       — Заблудилась? — её голос прозвучал резко, почти криком. — Ты пропала из Архивов, Жизель! Из места, откуда без путеводителя не выйти! Мы обыскали весь доступный уровень! Мы думали, что тебя поглотил тот… тот Хранитель, или ты свалилась в бездну, или…! — она замолчала, дрожа. — А ты… ты в новом платье. В новой шляпке. Ты выглядишь так, будто только что с рождественской распродажи!       Женевьева посмотрела на свой наряд, будто впервые его замечая.       — А, да… Это… пришлось сменить. Предыдущее платье пришло в негодность.       — ПРИШЛО В НЕГОДНОСТЬ? — Элизабет шагнула вперёд, её лицо исказила гримаса ярости. — Что случилось? Где ты была? Что это за одежда? У тебя не было денег на такое! Ты что, украла её?!       — Леди Маккиннон, — тихо начал Аневрин, но Элизабет резко оборвала его, не отводя взгляда от Женевьевы.       — Нет! Ты уже достаточно наговорил! «Ошибка», «ничего не вышло», «не нашли документ» — а теперь она появляется в обновках, будто только что со светского раута! Вы оба что, задумали этот клоунский спектакль? — Она повернулась к Аневрину, её глаза горели. — Ты признался, что Розье хотела что-то украсть! Она сбежала с украденным, пока я металась по архивам, — она снова повернулась к Женевьеве, — умоляя этих живых мумий найти тебя?!       Женевьева вздохнула. Внутри всё опустилось: она представляла эту встречу по-разному, но такой взрывной истерики со стороны всегда сдержанной Элизабет не ожидала. Видимо, страх и чувство предательства сработали как детонатор.       — Бэтти, успокойся, — её голос прозвучал ровно, почти плоско. — Никакого спектакля. Я действительно попала не туда. Архив… он живой. Он выплюнул меня не там, где надо. А это платье… — она сделала паузу, выбирая слова. — Мне его дали. Пришлось смениться, моё было испорчено.       — Кто дал? — Элизабет впилась в неё взглядом и поставила руки на бедра. — Кто, Жизель? У тебя здесь нет богатых покровителей, кроме моего отца, и он тебе этого не покупал! Это… это похоже на стиль Розье. Лаконично, дорого, безвкусно. Это она?       Аневрин вздрогнул, услышав фамилию. Его лицо побелело.       — Элизабет, пожалуйста, не надо…       — Молчи! — она бросила на него ледяной взгляд. — Ты уже вложил свою ложь в этот беспорядок. Теперь говорит она.       Женевьева почувствовала, как холодный свиток договора, которого уже не было при ней, будто жжёт кожу под платьем. Она встретила взгляд Элизабет.       — Кхм… да, — тихо сказала она. — Это была Винда Розье. Она нашла меня, когда я выбралась, дала одежду и отвезла назад.       В коридоре повисла гробовая тишина. Даже отдалённые звуки министерской суеты казались приглушёнными.       — Она нашла тебя, — медленно повторила Элизабет. Её ярость куда-то ушла, сменившись леденящим, пугающим спокойствием. — И просто одела и отпустила? Ты действительно считаешь меня настолько глупой?       — Я не говорила, что она «просто отпустила», — поправила Женевьева. Её собственная усталость начала прорываться сквозь осторожность. — Были условия. Разговор. Она не причинила мне вреда. Она заинтересована…       — В чём?       — …во мне и моём положении.       Элизабет застыла, её взгляд стал пронзительным и холодным, как лезвие. Она медленно кивнула, словно складывая в уме последние кусочки пазла. Женевьеве всегда нравилось то, что Элизабет никогда не надо было объяснять всё долго и муторно. И сейчас это даже на руку, учитывая присутствие младшего Розье, по сути, из-за которого всё, что произошло — произошло.       — У меня не было выбора, Бэтти. Она появилась, когда я была в ловушке. Она предложила… альтернативу.       — Альтернативу чему? Смерти? — Элизабет фыркнула, но, к счастью, в её голосе уже не было прежней ярости, лишь горькая усталость. — И ты веришь, что она просто так тебя отпустит? Что это платье и любезность — не аванс за будущие услуги?       — Я не верю ей, — тихо, но чётко сказала Женевьева. — Но я верю в то, что сейчас она видит во мне потенциальный актив, а не угрозу. И это даёт мне время.       — Время на что? — встрял Аневрин, его голос дрогнул. Он выглядел потерянным и напуганным. Вся та наигранная мудрость и «крутость», которую он играл дни до этого момента, испарилась, словно её никогда и не было. — Время, чтобы стать ещё одной пешкой в её играх? Она так же и меня использовала! Она обещала… она сказала, что это мой шанс! А в итоге я потерял всё: доверие министерства, свой доступ, твоё доверие, Элизабет… — он умолк, сжав кулаки.       Элизабет медленно повернулась к нему.       — Ты сам сделал этот выбор, Аневрин. Ты солгал мне. Использовал моё имя и мои связи, чтобы протащить в архивы воровку. Ты думал, что играешь в опасную игру и сможешь всех перехитрить, но тебя просто использовали, как используют слабость.       Он попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он покачал головой, отчаянно и безнадёжно.       — Я… Я пытался исправить имя своей семьи. Вернуть нам хоть что-то…       — Свою семью ты не исправишь, став лакеем для Винды Розье, — холодно парировала Элизабет. — Ты лишь подтвердил, что Розье — предатели и интриганы. И что ты один из них!       Аневрин отшатнулся, словно от удара. Его лицо исказила гримаса боли. Он посмотрел на Женевьеву, ища хоть какого-то сочувствия, понимания, но та лишь смотрела на него с усталой отстранённостью.       — Ладно, — прошептал он, голос сорвался. — Ладно. Я понял. Я… Я ухожу.       Он сделал неуверенный шаг назад, потом ещё один. Его фигура, обычно такая уверенная и изящная, съёжилась, стала меньше.       — Прости, — выдавил он, неясно к кому обращаясь больше: к Элизабет, или к Женевьеве.       Элизабет проследила за ним ледяным, непроницаемым взглядом, пока он не развернулся и не зашагал прочь по коридору, его шаги сначала были быстрыми, почти беглыми, а потом замедлились, сливаясь с отдалёнными звуками Министерства. Вскоре он скрылся за поворотом.       Когда его шаги окончательно затихли, в коридоре воцарилась тяжёлая, гулкая тишина. Элизабет первой нарушила молчание. Она вздохнула, и это был звук невероятной усталости.       — У меня болит голова, — сказала она просто, проводя рукой по лбу. — И я не хочу больше находиться в этих стенах. Ни сегодня, ни, возможно, очень долго.       Она подняла взгляд на Женевьеву.       — Ты…       — Всё тебе расскажу, — тут же кивнула Женевьева, повернувшись в сторону выхода и зацепившись рукой за локоток подруги. — По дороге. Или всё же не по дороге…       Рассказ вышел сбивчивым и непонятным даже для самой Женевьевы. В один момент она подумала, что будь она на месте Элизабет, то точно не поняла бы и слова из того, что рассказала. Ни про реки из чернил, ни про горы, ни про ключ-сову, ни про перемещение на день назад во времени, ни про какую-то Мориссетт, ни про Винду и даже Серену. Последняя, на счастье, с благоговением молчала и не мешалась.       Элизабет молчала. Теперь она сидела за столом в столовой её поместья, одной рукой подпирая щеку, а второй постукивая по светлому дереву. Женевьева, уперевшись ладонями в тот же стол, стояла, задумчиво глядя на ещё пустую вазочку, в которую Элизабет ещё не поставила цветы — всё-таки в этом доме уже несколько лет никого не было, а она сама въехала сюда только из-за Женевьевы два дня назад.       Элизабет медленно опустила руку со щеки, её пальцы перестали постукивать по столу. Она взглянула на Женевьеву с живой, почти осязаемой тревогой, смешанной с облегчением.       — Чёрт возьми, Жизель, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала не злость, а глубокая усталость от всего этого безумия. — Я пытаюсь это всё уложить в голове. Это звучит как сценарий самого дешёвого магического сериала, который крутят по «Волшебному радио» в три часа ночи.       Женевьева слабо усмехнулась.       — Если бы. Хотя, знаешь, я бы с радостью посмотрела сериал, где главная героиня просто пьёт чай и читает книги. Без падений в бездны.       — Мечтательница, — Элизабет покачала головой, но уголки её губ дрогнули. — Ладно. Давай по порядку. Ты не пострадала? Физически? Эти чернила, горы книг… ты же не наглоталась чего-нибудь?       — Нет. Вылезла, как боггарт из шкафа, только вонючая и мокрая. Но живая. И, кажется, без новых дыр в памяти.       Элизабет внимательно посмотрела на неё, как бы проверяя, не лжёт ли та. Потом кивнула, будто удовлетворившись.       — Хорошо. А Мориссетт кто такая? Ты сказала, она пишет на Спенсера-Муна? Леонард, наш министр, в сговоре с Гриндевальдом?       — Судя по её письму, он ищет выход из своего политического тупика. И находит его в союзе с кем-то из теневого совета Гриндевальда. Мориссетт следит за ним. И, видимо, не просто так.       Элизабет задумалась, её брови слегка сдвинулись.       — Это… чудовищно. — Она взглянула на Женевьеву. — И ты оказалась в эпицентре этого. Случайно.       — Не совсем случайно, — поправила Женевьева тихо. — Меня, кажется, туда выдернуло именно потому, что я «неустойчивая» во временном смысле. Это место, тот «отстойник», реагирует на таких, как я. Видимо.       Элизабет замолчала, переваривая это. Её взгляд стал мягче.       Когда Женевьева рассказывала о Винде, Элизабет фыркнула, но без злобы, скорее с горькой иронией.       — О, отлично! Из тебя хотят сделать марионетку для своих интриг. А ты что сказала?       — Что подумаю. А сама решила, что буду тянуть время и искать способ свалить от них всех. — Женевьева посмотрела на подругу прямо. — Но мне нужна твоя помощь, Бэтти. Я одна не справляюсь. И… мне нужно, чтобы ты верила мне. Хотя бы немножко.       Элизабет откинулась на спинку стула. Её лицо, обычно такое собранное, выражало целую гамму чувств: усталость, страх, ответственность и — что самое важное — неизменную привязанность.       — Я верю тебе, глупая, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я просто… испугалась. Когда тебя не было, я думала о худшем. А потом увидела тебя в этом платье от Розье, и у меня в голове всё перевернулось. Показалось, что ты уже на их стороне. Что ты выбрала их, а не… нас.       Женевьева села на стул напротив, протянув руку через стол. Элизабет, после секундного колебания, взяла её.       — Я никогда их не выберу, — твёрдо сказала Женевьева. — У меня здесь только ты, Реган, Джейн… Альфард, хоть он и слизеринец.       Элизабет сжала её пальцы. Женевьева же поджала губы.       — Что нам делать, Бэтти? У меня в голове обрывки информации: министр-предатель, интриганка Мориссетт, Винда с её планами меня «воспитать», Гриндевальд с пророчеством, Дамблдор… И где-то там ещё Том Реддл со своими амбициями! Чтоб он сдох в муках!       Элизабет выпустила её руку и провела ладонью по лицу, собравшись с мыслями. Когда она опустила руку, в её глазах горел знакомый Женевьеве огонёк — не холодный расчёт, а азарт сложной задачи.       — Первое: мы никому не рассказываем о письме Мориссетт. Пока. Это наша козырная карта, но играть ей сейчас — самоубийство. Второе: тебе нужно учиться. Всему. Твоё невежество в магии этого времени — твоя главная слабость. Если ты хочешь выжить и быть не пешкой, а игроком, тебе нужно навёрстывать. Быстро.       — Учиться? Где? Хогвартс закрыт из-за того нападения. И когда откроется знает, только Дай Мерлин сама Моргана. Кстати, ты знала, что она не была человеком?       — Что? — изумилась Элизабет внезапному факту, мотнула головой и фыркнула. — Что за бред! И вообще, ещё утром мне отец направил сообщение, что после Рождественских каникул Диппет планирует заново открывать школу. Но тем не менее, — Элизабет немного помедлила, — я знаю пару людей. Не в Министерстве. Старых друзей семьи, которые не любят ни Гриндевальда, ни нынешний режим. Они могут помочь с… практическими навыками.       Женевьева смотрела на неё с растущей надеждой.       — Ты серьёзно? Ты готова вот так… окунуться в это со мной? Это опасно, Бэтти. Опасно для тебя и твоей семьи.       — Моя семья уже в этом, хотим мы того или нет, — Элизабет улыбнулась. — Отец ведёт финансовые игры с обеими сторонами, лишь бы выжить. Я устала быть украшением на полке и наблюдать, как мир катится в тартарары. Может, пришло время сделать что-то настоящее. А что может быть реальнее, чем помочь подруге, заброшенной из будущего, не дать магической Европе развалиться на куски?       Они снова замолчали и переглянулись с, кажется, одной и той же мыслью: «Мерлин, что за безумие!» За окном сгущались зимние сумерки.       — А как же… тот голос? — осторожно спросила Элизабет. — Ты сказала, он замолчал.       — Да. И слава Моргане. Хотя странно. Он всегда был таким навязчивым, а теперь тишина. — Женевьева поёжилась. — Может, он выполнил свою задачу? Затащил меня в эту историю по уши?       — Или просто затаился, — заметила Элизабет. — Будем начеку. А теперь — практические вопросы. Ты голодна?       Женевьева вдруг осознала, что да, она чертовски голодна. Последний раз она ела… утром с Абраксасом и Брендисом. И то, одними булками не наелась.       — Умираю с голоду.       — Отлично. Я велю подать ужин. А за едой ты расскажешь мне всё ещё раз, но медленно и с подробностями. Особенно про этот ключ-сову и узоры в «отстойнике». Это похоже на древнюю руническую магию, и у меня как раз есть пара книг на эту тему. — Элизабет встала. — И, Женевьева?       На миг Женевьева даже не поняла, что обращаются к ней.       — Да?       — Больше не пропадай. По крайней мере, не предупредив. У меня, знаешь ли, сердце не железное.       Женевьева улыбнулась, впервые за долгое время искренне и без груза.       — Обещаю. Постараюсь.       — И смени, наконец, это платье от Розье. Оно тебе не идёт. Слишком мрачное. У меня есть что-то поуютнее.       — С радостью.       Неожиданно громко хлопнула входная дверь, и через полминуты в столовую ввалилась Аланис. Оглядев помещение, она уставилась на Женевьеву, полсекунды осматривая её внешний вид.       — Я и не знала, что у Бэтти есть такое платье! — с воодушевлением вдруг отозвалась она. — Но что-то оно мрачное. На похороны заказывала, что ли?       Она зашагала к столу с широкой улыбкой на лице и поставила плетеную корзинку на него.       — Нашли что-нибудь в Архивах?       Элизабет вздохнула, открывая буфет, в котором спрятала парочку бутылок вина, и вытащила одну.       — Не-а, — протянула она и взмахнула палочкой: на стол опустилось три бокала.       — Ничего стоящего, — тут же подхватила Женевьева, принимая бокал от Элизабет. Она старалась, чтобы её голос звучал легко, почти беспечно. — Сплошная пыль да скучные договора о налогах на кружева. Единственное интересное — это архитектура. Место, знаешь ли, впечатляет.       — Это точно! — согласилась Элизабет.       Аланис сняла перчатки и задумчиво уставилась на корзинку.       — Жаль. А я так надеялась, вы хоть что-то интересное откопаете, — вздохнула она, но её лицо тотчас озарилось. — О, а я сегодня выбирала подарки! Кажется, я нашла идеальную брошь для леди Мюриэль. И… — её голос дрогнул, — я хотела купить что-то и для Регана. Но теперь не знаю, передадут ли ему.       Элизабет мягко коснулась её плеча.       — Альфард обещал, что попытается наладить связь. Возможно, к Рождеству что-то получится. Не теряй надежды.       — Да, — Аланис кивнула, с усилием улыбаясь. — Вы правы. Просто… трудно не волноваться. Особенно когда знаешь, что он там один, а этот ужасный отец…       — Мы всё сделаем, что в наших силах, — твёрдо сказала Женевьева, делая глоток вина. Тёплая жидкость немного сняла ком в горле. — Завтра же едем к Джейн. Уверена, у неё уже есть какой-нибудь полубезумный, но гениальный план, как всех спасти и всех же перессорить.       Аланис рассмеялась, и этот звук сделал атмосферу в комнате светлее.       — А Альфард подтвердил, что заедет за нами к десяти? — вспомнила Элизабет.       — Подтвердил, — Аланис оживилась, открывая корзинку. Оттуда потянуло ароматом имбирного печенья. — И привёз уже часть вещей. Он, кажется, даже ёлку какую-то особую раздобыл. Говорит, Блэки всегда отмечали с размахом, и теперь он намерен устроить «изгнанническое, но стильное Рождество». Его слова!       Женевьева не могла сдержать лёгкой улыбки. Альфард со своим вымученным аристократизмом и скрытой душевностью был настоящим подарком в этой круговерти.       — Главное, чтобы он не притащил пикси в качестве «атмосферного транспорта». Джейн и её запас сигарет на чёрный день не выдержат.       — Не притащит, — заверила Элизабет, разливая суп, который незаметно появился на столе по её мановению. — Он же знает, что Джейн пригрозила ему вербеной в носках за недавний розыгрыш с поющими носочками.       — Подождите, что за розыгрыш…       Разговор потек спокойнее, переходя на бытовые, уютные рельсы. Аланис щебетала о подарках, о том, как украсят дом Джейн, делилась смешными слухами из Министерства, где стажировалась. Элизабет мягко направляла беседу, задавая вопросы и кивая. Женевьева отмалчивалась, лишь изредка вставляя реплики.       — А ты, Жизель, что наденешь на праздник? — вдруг спросила Аланис, прервав её размышления. — У тебя же, кажется, не так много вещей здесь. Могу одолжить своё голубое платье с кружевами, если хочешь! О! Нет! Лучше лавандовое! Оно будет тебе к лицу.       Женевьева поймала на себе быстрый, оценивающий взгляд Элизабет.       — Спасибо, Нисси, это мило. Но… Элизабет уже пообещала выдать мне что-нибудь «поуютнее». Думаю, справимся.       — Ну конечно, — Элизабет отодвинула тарелку. — У меня целый сундук вещей, которые я ни разу не надела. Завтра с утра переберём. А сейчас, — она встала, — я думаю, нам всем нужно отдохнуть. Завтра будет долгий день, а ещё нужно упаковаться.       Аланис послушно кивнула, зевнув.       — Правда. Я, кажется, за сегодня столько набегалась по магазинам, что отпечатаюсь в кровати до утра. Спокойной ночи, девочки!       — Спокойной, Нисси, — улыбнулась Женевьева.       Когда Аланис скрылась на верхнем этаже, в столовой снова воцарилась тишина, но на этот раз более мирная. Элизабет собрала посуду одним движением палочки и повернулась к Женевьеве.       — Держишься?       — Пока да. Ты?       — Нормально. Пойдём, выберем тебе кое-что «поуютнее». И… поговорим ещё немного. Без спешки.

***

      — Обязательно было вставать так рано? — возмутилась Элизабет, поправляя своё пальто из белого горностая — очередное изящное чудо последней моды, которому вновь и вновь удивлялась Женевьева, ненароком задумываясь о том, сколько десятков разных моделей есть у неё в гардеробе.       — Бэтти, дорогая, — откликнулся Альфард, разрушивший все планы Элизабет на выход в десять утра, а не в шесть, — так пропадает вся магия дня! К тому же, разве ты не видишь ничего романтичного в том, чтобы отправиться в такое незамысловатое путешествие?       — Я рассчитывала на аппарацию, — фыркнула та, ступая по ямкам в сугробах, образованных от чёрных сапог Блэка; в их следах уже отпечатались каблуки Аланис, которые тут же стирались подошвой сапог Маккиннон. Следом семенила Женевьева.       — Зато свежий воздух! — весело протянула Аланис, резво развернувшись к девушкам лицом, и зашагала спиной вперёд. — И это весело!       — Весело промокать и мерзнуть? — выгнула изящную бровь Элизабет.       Блэк усмехнулся:       — Я думал, Жизель больше всех будет ворчать.       — Мы ролями поменялись. — Элизабет подхватила под локоток споткнувшуюся о сугроб Аланис.       — На самом деле, — Альфард ловко обошёл очередную льдинку, — я подумал, что раз уж мы выбрались из цивилизации, то стоит проделать путь по-настоящему. Как мы с ребятами раньше делали.       Женевьева насторожилась, почуяв знакомые нотки в его тоне.       — Как это «по-настоящему»? — спросила Элизабет, недоверчиво косясь на него.       — Ну, знаете, пешком до станции, потом на пригородном до Кингс-Кросса… — Альфард сделал паузу, и в его глазах блеснула озорная искра. Или это был отблеск люмоса Женевьевы в утренней зимней темноте? — А там — на нашем любимом маршруте, том, что по воде идёт. Помните, я как-то рассказывал, как мы с Джейн, Тиусом и Реганом каждый раз перед началом учёбы так катались? Своеобразная традиция. Только в этом году из-за моих семейных обстоятельств не вышло к ним присоединиться.       — По воде? — Аланис замерла, её глаза округлились от любопытства. — Правда, что поезд может по воде ехать?       — Самые живописные виды, — Альфард тут же воспользовался её интересом, голос его стал заговорщически-снисходительным, как у опытного торговца диковинками. — Только представьте: тёмное зимнее море, волны, скалы, пар из-под колёс… И всё это — из окна тёплого вагона, с чашкой горячего шоколада. Гораздо интереснее, чем мгновенная телепортация в душном пространстве аппарации.       Элизабет скептически хмыкнула, но уже без прежней раздражённости.       — Звучит как попытка оправдать четыре часа тряски в холодном вагоне вместо пяти минут комфорта.       — О, ты не понимаешь! — Альфард воздел руки, словно обращаясь к невидимому зрителю. — Это путешествие! Дух приключений! Так мы с друзьями всегда поддерживали боевой настрой перед возвращением в школу.       Женевьева не выдержала и язвительно фыркнула, ловя на себе взгляд Альфарда.       — Что, Робер? Уже предвкушаешь? — подмигнул он.       — Размышляю, как ты у Джейн манеру уговаривать перенял, — сухо заметила она, качая головой. — Она меня в августе также на эту авантюру подбивала. «Так веселее же!» — передразнила она голос Аббот.       Альфард рассмеялся, ничуть не смутившись.       — А что? Работает! И потом, — он снова обратился к Элизабет и Аланис, — уверяю вас, это того стоит. Особенно зимой. Ледяные гроты, заснеженные берега… Вы же не хотите лишать себя такого зрелища из-за ленивых ног?       — Мои ноги не ленивые, они благоразумные, — парировала Элизабет.       Аланис же уже почти прыгала от возбуждения.       — Ой, давайте! Правда, Бэтти! Это же как в сказке! Поезд по воде!       — Я надеюсь, пути без пересадок есть? — заговорила Женевьева. — У меня нет желания ехать сначала до Кингс-Кросс.       — Обижаешь, Жизель. Конечно есть.       — Тогда пошли.       Женевьева резво обошла Элизабет, двинувшись вперёд.       — Хей! — только и успела услышать Робеспьер возмущённый возглас Маккиннон.       Они добрались до маленькой заснеженной станции всего через двадцать минут неспешной ходьбы. Деревянное здание, больше похожее на уютный сарай с остроконечной крышей, курилось тонкой струйкой дыма из трубы. Внутри пахло смолой, мокрым деревом и сладковатым дымком от камина, в котором весело потрескивали поленья. За решёткой окошка кассы дремал пожилой маг в вязаном свитере, но Альфард разбудил его парой лёгких постукиваний монетой о латунную стойку и очаровательной улыбкой, купив одним махом четыре билета до Годриковой Впадины «с водным участком».       — Я так и думала, — проворчала Элизабет, стряхивая с плеча налипший снег, — что он давно всё продумал. Смотри, даже расписание в кармане мантии держит.       — Подготовленность — признак джентльмена, — усмехнулся Альфард, раздавая билеты. — А теперь, дамы, на платформу. Наш транспорт должен прибыть через… — он театрально взглянул на огромные висячие часы с медным маятником, — семь минут. Как раз успеем насладиться утренней атмосферой ожидания.       Платформа оказалась узкой и пустынной, засыпанной свежим, ещё не утоптанным снегом. С одной стороны темнел лес, с другой — расстилалось белое поле, уходящее к далёкой линии холмов. Воздух был чистым, колким и на удивление тихим — лишь изредка его разрывал отдалённый крик зимней птицы. Альфард прислонился к фонарному столбу с видом знатока, оценивающего владения. Аланис тут же принялась лепить из снега, собранного с перил, маленького снеговика, бормоча что-то про «снежного стражника станции». Женевьева, закутавшись в шарф, уставилась на рельсы, убегающие вдаль, и в её памяти невольно всплыли сентябрьские поля и промокшие насквозь ботинки.       Элизабет методично вытряхивала снег из складок своего роскошного пальто с выражением человека, совершающего вынужденный подвиг.       — Я ещё могу понять пешую прогулку, — заговорила она, обращаясь больше к вселенной, чем к спутникам. — Но стоять на открытой всем ветрам платформе в ожидании какого-то мифического водоплавающего паровоза…       — Он не мифический, — возразила Женевьева, не отрывая глаз от рельс. — Он очень даже реальный. И холодный. И тряский. А ещё там дует из щелей в полу.       — Восторг, — сухо отозвалась Элизабет.       Альфард оттолкнулся от столба.       — Не слушайте её, леди Маккиннон. Жизель просто скрывает свои тёплые воспоминания под маской цинизма. Я слышал от Джейн, как она прилипла к окну, когда они проезжали мимо скал Прюэттов. Рот до ушей.       Женевьева бросила на него взгляд, полный немого обещания мести, но он только беззаботно улыбнулся.       Аланис, закончив своего стражника, отошла к краю платформы.       — А он скоро? А как мы узнаем, что он по воде поедет? Он будет плыть сразу?       — Сначала по рельсам, как все приличные поезда, — терпеливо объяснил Альфард. — А потом, перед самым заливом, дорога уходит под воду… то есть, на воду. Магические рельсы! И ты видишь, как всё вокруг меняется. Снег на скалах, лёд у берега… Это, — он сделал паузу, подбирая слово, — завораживает!       Вдалеке, наконец, послышался низкий, протяжный гудок, больше похожий на стон замерзающего великана. Из-за поворота, окутанная клубами белого пара, медленно выползала тёмно-зелёная махина паровоза. Он выглядел старым, добротным и слегка усталым от зимней службы.       — Ну вот, — сказал Альфард с торжеством в голосе. — Приехал.       Элизабет вздохнула, поправила шляпку и с видом королевы, идущей на эшафот, направилась к месту, где должен был остановиться вагон. Аланис захлопала в ладоши, чуть не уронив свои изящные перчатки в снег. А Женевьева, поймав на себе очередной лукавый взгляд Блэка, лишь покачала головой.       Путь до Годриковой Впадины оказался неожиданно коротким, несмотря на то, что они и пробыли в вагоне на не шибко удобных скамейках около четырёх часов. Аланис болтала с Блэком, кажется, обо всем: начинали они вроде с поездов, а закончили разновидностями огненных саламандр — по крайней мере, это было первое, что услышала Женевьева, когда разлепила глаза и осознала, что проспала почти весь путь, — до пункта назначения осталось каких-то двадцать минут, — уткнувшись носом в меха Элизабет. Сама Элизабет, несмотря на все свои заверения, что не уснет следом за Женевьевой по дороге и будет следить за обещанным путём по воде, который, по словам Блэка «вот-вот начнётся», клюнула носом и проснулась от резкого дёрганья головой Женевьевы. К сожалению, Элизабет вид на море проспала. Зато Аланис, кажется, нет.       К счастью, Робеспьер не снились кошмары. Если, конечно, не считать того, что ей внезапно привиделось искажённое воспоминание о недавнем балу в Хогвартсе. Многого она не запомнила. В память бросалось лишь то, что ей удивительно нравилось танцевать и пить пунш, который ей приносил какой-то её кавалер. Особенно странно было вспоминать о том, как Женевьева внезапно посреди зала разбила бокал и воткнула его ножку прямо в шею того бедолаги. Но кто же это был? Женевьева не помнила. Помнила только злорадную радость от этого действия и пару широко раскрытых глаз, смотрящих на неё не с ужасом, а с абсолютным, леденящим изумлением. Глаза тёмно-серые, как весеннее небо перед грозой. Знакомые глаза…       Она с трудом отогнала наваждение, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.       — Моргана, — прошептала она хрипло, отлепляя щёку от меха. Во рту был противный привкус сна и сухости.       Рядом Элизабет шевельнулась и приоткрыла глаза. Её взгляд был затуманенным, несобранным.       — Что? Кошмар? — с лёгкой сонной хрипотцой спросила она, поправляя сбившуюся шляпку.       — Не совсем, — мотнула головой Женевьева, с усилием откидываясь на своё место. Спина заныла от неудобной позы. — Что-то странное… Бал вспомнился. И… не бал. Кажется, я кому-то пробила сонную артерию разбитой ножкой от бокала… Как-то жестоко.       — Действительно, — Элизабет сонно провела рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки дремоты. Она украдкой, но внимательно посмотрела на подругу. — Но ты хотя бы поспала. И даже без зелий. Прогресс.       Женевьева фыркнула, но внутри слабо порадовалась этому маленькому достижению. Пусть сон был тревожным и обрывочным, но это был именно сон, а не очередной визит в кошмары, населённые Пожирателями Смерти или падающими драконами.       — Вы наконец-то вернулись в мир живых! — раздался весёлый голос Альфарда с противоположной скамьи. Он и Аланис сидели, склонившись над каким-то журналом, но теперь оба смотрели на проснувшихся. — Уже начали думать, что вы впали в магическую спячку. Вид на море оценили? Самый живописный участок как раз проспали.       — Какое горе, — сухо отозвалась Элизабет, выпрямляя спину с видом мученицы. — Я всю жизнь мечтала лицезреть серое море в серый зимний день из холодного вагона. Мои мечты разбиты.       — Ой, Бэтти! — оживилась Аланис, откладывая журнал. — Это было так здорово! Прямо как в сказке! Поезд будто плыл, а вокруг только вода и лёд на скалах! И птицы какие-то огромные летели!       — Гарпии морские, вероятно. Или кельпи в зимней шкуре. Жаль, вы проспали.       — Мы компенсируем это созерцанием сугробов Годриковой Впадины, — парировала Женевьева, глядя в окно.       Платформа у Годриковой Впадины встретила пушистыми сугробами, тишиной и свежим воздухом. Вокзал, если этот маленький домик можно было им назвать, совершенно не изменился с сентября — такой же пустой, с таким же зеркальным выходом в «обычный мир».       Вскоре они двинулись по узкой тропинке, вьющейся меж вековых сосен, тяжёлых от шапок искристого снега. Утро разливалось чистым, ледяным светом, пробивающимся сквозь хвойный полог и рассыпающимся на тысячи алмазных бликов на подмерзшей хрустящей насте. Воздух, густой и хрустальный, обжигал лёгкие, пах смолой, прелой хвоей и свежестью; слух обдавало тишиной — глухой, звенящей, нарушаемой лишь скрипом снега под ногами да редким щелчком падающей с ветки снежной глыбы.       Тропа шла вверх, петляя между валунами, одетыми в ледяные панцири. Свет играл на ледяных сосульках, свисающих со скал, превращая их в хрупкие колонны из света. Элизабет ковыляла по сугробам первой, подначиваемая Альфардом и его одинаковыми подсказками вроде «Здесь только один путь, не останавливайся!», её взгляд скользил по теням меж деревьев, по странным, слишком правильным изгибам инея на коре, будто сама природа здесь была слегка вывернута, отмечена незримым швом магии. Женевьева, следом, дышала ровно, но её плечи были напряжены от внимания; она замечала то, что не видели другие: старую, почти сгнившую резную веху с едва читаемым гербом, засыпанную снегом, следы не то лап, не то мелких когтей, опоясывающие ствол дуба. Альфард шёл, чуть отставая, его глаза искали знакомые ориентиры — поваленную сосну, каменную гряду, похожую на спящего дракона. Аланис глядела по сторонам с воодушевлением, широко раскрыв глаза, ловя солнечные зайчики на снегу и следя за порханием ярко-синей зимней птицы.       И вот, тропинка, сделав последний изгиб, вывела их на опушку.       Прямо перед ними, под пологим спуском, лежала Годрикова Впадина. Деревушка, утопающая в сугробах, казалась игрушечной: аккуратные домики с крутыми крышами, из трубок которых вились в морозное небо тонкие струйки сизого дыма. На окраине, у самого леса, стояла старая мельница. Её крылья были неподвижны и обледенелые. Свет заливал всё ровным, спокойным сиянием, окрашивая снег в голубые и розовые тона, а тени от домов легли длинными и чёткими, как вырезанные из синего стекла.       Женевьева глубоко вдохнула воздух деревушки. Она никогда не думала, что способна соскучиться по деревушке, в которой «просрала» два месяца в четырёх стенах, прячась и от мира, и от самой себя. Сейчас она была готова бить себя по щекам за ту слабость. Ну могла же взять себя в руки! Нет, закрылась в себе.       «Главное, больше не совершать этих ошибок», — подумала Женевьева, оглядывая знакомые домики.       Навстречу им, звеня бубенцом, выехали низкие сани, запряженные пони. Ими правил рыжебородый мужчина в грубом пальто — маггл. Он кивнул им вежливо, но без особого интереса, приняв за группу городских гостей, приехавших, возможно, к кому-то из редких «летних жителей». Следом по тропинке, огибая сани, прошла пожилая ведьма в клетчатом платке, неся в руках пузатую корзину, из которой доносилось слабое попискивание. Она бросила на компанию быстрый оценивающий взгляд, заметила Альфарда, едва заметно кивнула и, не замедляя шага, свернула за угол, где висела вывеска с изображением подковы — из воспоминаний Женевьева выудила, что это лавка с артефактами, которая держится только на жителях Впадины.       Женевьева с невольным облегчением отметила, что деревня почти не изменилась. Тот же уютный хаос: рядом с покосившимся маггловским коттеджем стоял аккуратный домик с слишком идеальным для зимы цветником у крыльца — явная работа магического ухода. На заборе рядом сушились обычные холщовые мешки, а чуть поодаль, на невидимой для маггла линии, тихонько вибрировали и переливались радугой пузыри замораживающего чара, защищающего от снега поленницу.       Они прошли мимо деревенской площади, где в центре застыл фонтан — сейчас вода из него не текла. Рядом, у двери паба «Замёрзший единорог», стояла группа молодых магглов в форме. Они курили, громко смеялись, хотя в их глазах читалась усталая напряжённость людей, знающих цену жизни и смерти. Один из них, белокурый паренёк, бросил на девушек заинтересованный взгляд, но Альфард незаметно сделал лёгкое движение палочкой, спрятанной в рукаве, и взгляд солдата соскользнул с них, уставившись в пустоту. Солдат поморщился, потёр виски и отвернулся.       — Не стоило, — тихо упрекнула Элизабет. — Это же грубо.       — А слушать его неуклюжие попытки заигрывать было бы вежливо? — парировал Альфард. — У нас нет времени на светские беседы в стиле «о, мисс, а вы не из Лондона?». Тем более, — он кивнул в сторону, где над крышами виднелась знакомая Женевьеве высокая черепичная крыша и пристройка с аптечной лавкой, — нас ждут.       Женевьева усмехнулась и бросила взгляд на дом Абботов, но взгляд её соскользнул, остановился на доме, находившимся чуть дальше. Отсюда его было видно лишь отчасти, но он оставался таким же узнаваемым. Женевьева невольно улыбнулась, но тут же поджала губы и двинулась вместе с остальными к дому Джейн, задумавшись, зайти ли ей к Батильде.       Из мыслей вырвали только голоса, обсуждающие магию рун: женский незнакомый и…       Женевьева застыла на месте, уставилась в сторону дома Батильды, где у калитки стояло трое людей: незнакомая женщина, сама Батильда и парень.       «Быть не может», — Женевьеве захотелось огреть себя чем-то тяжёлым.       Там был чертов Том Реддл.       Том. Мать его. Реддл.       Том! Мать его! Реддл!       Женевьева отмерла и попыталась сделать вид, что её тут нет, и вообще она никого тут не знает, отвернулась и сделала было шаг в сторону калитки, которую уже преодолели остальные, как услышала возглас.       — Жизель! Милая! — это была Батильда. И она её заметила.       «Чёрт, чёрт, чёрт! Что же мне делать?!»       Не успев ничего придумать, она послушно повернулась в сторону женщины, уже двигавшейся к ней с веселой дружелюбной улыбкой и чуть расправленными в сторону руками. Лицо Тома Реддла, кажется, на миг выглядело озадаченным.       — Боже, какая неожиданная встреча! — Батильда уже была рядом и легонько взяла Женевьеву за руки. — Я и не знала, что ты вернулась в Впадину! А я тут с дочкой гуляю, представляешь? Патрисия приехала на праздники!       Женевьева заставила себя улыбнуться, чувствуя, как эта улыбка получается напряжённой и неестественной. Боковым зрением она видела, как Том Реддл медленно, с лёгким намёком на вежливый интерес, склоняет голову на бок. Его взгляд был спокоен, почти отстранён, но в глубине тёмных глаз, казалось, уже начался процесс анализа, сортировки, сравнения.       — Мисс Бэгшот, как приятно вас видеть, — выдавила Женевьева, делая акцент на формальности, надеясь, что это оттолкнёт Тома от излишнего любопытства. — Я просто… проходила мимо с друзьями.       — О, я вижу! — Батильда обернулась, кивнув Альфарду, Элизабет и Аланис, которые замерли у калитки дома Джейн, явно пытаясь понять, ввязываться ли в эту беседу. — Не прерывайте вашу прогулку из-за нас! Но, Жизель, ты же не откажешься от чашечки чая? Патрисия так много слышала о тебе от меня! И мистер Реддл тут как раз помогал нам с одной сложной рунической комбинацией у калитки — защита от ледяных духов, представляешь? Такая редкость зимой!       При упоминании своего имени Том слегка склонил голову, его губы тронула тонкая, безупречно вежливая улыбка.       — Мисс Робер, — произнёс он голосом, в котором медленный, бархатный тон сочетался с лёгкой металлической ноткой. — Мы, кажется, нечасто пересекались в Хогвартсе. Приятно видеть вас за пределами школьных стен.       «Нет, нет, нет, только не это», — внутренне закричала Женевьева. Она чувствовала, как каждый мускул на её лице деревенеет.       — Мистер Реддл, — кивнула она, стараясь сделать поклон как можно короче и безличнее.       — Я — Патрисия Роузвуд, — улыбнулась дочь Батильды, подходя ближе.       Патрисия Роузвуд, женщина лет тридцати с мягкими, но внимательными глазами и аккуратной причёской, была одета в тёплое, но скромное шерстяное платье, и её взгляд выражал искреннее, ничем не замутнённое любопытство.       — Мама мне столько о вас рассказывала, — сказала Патрисия, и в её голосе звучало тёплое участие. — Говорит, вы пережили ужасные вещи. Я рада, что вы нашли здесь приют.       Женевьева почувствовала, как под этим сочувствующим взглядом ей хочется провалиться сквозь землю. Каждое слово Патрисии, каждое упоминание Батильды о её прошлом — всё это было фактами, которые Том Реддл, без сомнения, укладывал в свою безупречную память.       — Вам очень повезло с мисс Бэгшот, — продолжил Том, его взгляд скользнул по лицу Женевьевы, будто изучая микродвижения мышц. — Она обладает редким даром — видеть нуждающихся и предлагать руку помощи. Немногие в наше время столь… щедры душой.       В его словах не было ничего, кроме учтивости, но Женевьева слышала подтекст. Он интересовался её связью с Батильдой, её историей, её внезапным появлением в Годриковой Впадине. О, конечно же он интересовался! Особенно после того, как она после бала ляпнула ему в лицо про его сиротство…       — Да, мне очень повезло, — быстро согласилась Женевьева, бросая взгляд на своих друзей. Элизабет поймала её взгляд и слегка приподняла бровь — безмолвный вопрос «нужна помощь?». Женевьева едва заметно махнула ладонью, скрытой за спиной, чуть ли не моля их заходить в дом. — Но, к сожалению, мы как раз спешим. Нас ждут.       — О, конечно, дорогая, не задерживай молодёжь! — Батильда похлопала её по руке. — Но загляни как-нибудь! Патрисия пробудет до самого января. И мистер Реддл обещал помочь с ещё кое-какими защитными рунами. Он такой знаток древних символов!       «А ещё он такой ублюдок», — от этой мысли Женевьева совершенно искренне улыбнулась, надеясь на собственное благоразумие не ляпнуть этого вслух.       — Конечно, — кивнула она, отстранившись. — Обязательно загляну. А сейчас, действительно, пора.       Батильда с тёплой улыбкой отпустила её руки и повернулась к дочери.       — Пойдём, дорогая, я покажу тебе те новые саженцы, что привезла из Лондона. Они в оранжерее, боюсь, без присмотра зачахнут. Мистер Реддл, вы же не против закончить осмотр самостоятельно? Я вижу, вы человек внимательный к деталям.       Том слегка склонил голову, его выражение было безупречно вежливым.       — Разумеется, мисс Бэгшот. Для оптимального восстановления рунической схемы мне стоит изучить локальные энергетические потоки. Зимой они особенно чувствительны к искажениям. Не буду вас задерживать.       Батильда кивнула, взяла Патрисию под руку, и они направились к дому, оставив Женевьеву и Тома на заснеженной тропинке. Женевьева мгновенно развернулась, чтобы последовать за друзьями, но не успела сделать и шага. Холодные пальцы сжали её предплечье выше локтя. Хватка была не грубой, но невероятно твёрдой. Она замерла, почувствовав, как по спине пробежали ледяные мурашки.       Том не повысил голоса, он говорил тихо, почти интимно, так что слова были слышны только ей.       — Вы в отместку за подвешивание за ноги решили меня преследовать? Или просто карма у вас столь дурна, что вы появляетесь в самых неожиданных местах именно тогда, когда я там нахожусь?       Женевьева резко дёрнулась, вырывая руку из его хватки. Кожа под слоем ткани горела.       — Это кто кого ещё преследует?! — возмущённо прошипела она, отступая на шаг и натыкаясь спиной на низкую ветку ели, с которой посыпался снег. — Сдались вы мне больно! Я здесь жила! Или вам, с вашим величием, невдомёк, что у людей бывают свои дела и свои адреса?       Том не двинулся с места. Он стоял, заслонив собой путь к дому Джейн. Его высокая, стройная фигура казалась неестественно неподвижной на фоне медленно падающих снежинок. Его тёмные глаза, лишённые всякой вежливой маски, теперь изучали её с холодным, безжалостным любопытством хищника, рассматривающего новую, странную добычу.       — Жили, — повторил он медленно, растягивая слово. — Интересно… Мисс Бэгшот мимоходом упоминала, что вы прибыли с материка, спасаясь от войны. И что вы потерялись. Теперь же вы в пальто из элитных мехов. Довольно резкий взлёт для беженки, не находите? Хотя для Робеспьер…       — А вы, как всегда, всё знаете лучше всех, — язвительно бросила Женевьева, перебивая. — Может, вам ещё и расписание моего дня выписать? Или проверить, правильно ли я дышу? Спросите у Батильды, если так интересуетесь. А я, простите, пойду.       Она попыталась обойти его, но Том снова преградил дорогу, на сей раз просто сместившись на полшага. Это было едва уловимое движение, исполненное такой уверенной власти, что у Женевьевы перехватило дыхание от возмущения, которое она сдерживала изо всех сил, дабы оно не переросло в ярость. Или того хуже, не вызвало у неё состояние аффекта, в котором она его придушит.       — Мисс Бэгшот — женщина добрая и доверчивая, — произнёс он с лёгкой ядовитой ноткой. — Она видит потерянную девочку. Я же, — он сделал крошечную паузу, — склонен видеть то, что передо мной человек, который прекрасно знает, кто я, и при этом позволяет себе весьма специфичные… комментарии. Человек, чьи познания в магии отрывочны, но реакция в кризисных ситуациях подозрительно отточена. И теперь этот человек обнаруживается в месте, куда я прибыл по личному, достаточно деликатному поручению. Совпадение, мисс Робер?       — О, боже! Поручение! — она закатила глаза. — Выкапывать руны для защиты от ледяных духов? Да вы просто святой, Реддл. Альтруист. Я тронута! Могу я теперь идти, или вам нужно ещё закинуть пару уничижительных комплиментов по поводу моего платья и манер?       Том слегка наклонил голову, будто рассматривая редкий экспонат.       — Платье вам действительно не идёт, — сказал он так, словно это было что-то обыкновенное. — Слишком старательно пытается выглядеть скромным. А вот манеры выдают в вас что-то другое, что не вписывается в образ скромной беженки Жизель Робер. Например, та лёгкость, с которой вы обращаетесь со мной. Большинство… боятся.       — Может, у большинства просто вкуса нет, — огрызнулась Женевьева. — А я просто устала от театра. И от вас в частности. Уйдите с дороги.       Она бросила быстрый взгляд на окна дома Джейн. В одном из них, в гостиной, мелькнуло движение — силуэт Элизабет, стоящей у стекла. Они видели, но вмешиваться не спешили — то ли из уважения к её способности постоять за себя, то ли понимая, что прямой конфликт с Реддлом сейчас никому не нужен.       Вот тебе и друзья, — усмехнулась Серена.       Том последовал за её взглядом, и тонкая усмешка тронула его губы.       — Ваша свита наблюдает. Как трогательно. Не волнуйтесь, я не причиню вам вреда. Пока. Мне просто нужны ответы.       — У меня для вас нет ответов, — тихо, но отчётливо сказала Женевьева. — Зато есть совет: отвалите. Займитесь своими рунами, своим величием, своими… малфоевскими паштетами! И оставьте меня в покое.       Она сделала последнюю, отчаянную попытку прорваться, буквально проскочив у него под рукой. На этот раз он не стал её удерживать физически. Он просто повернулся, молча глядя ей вслед.       Женевьева не обернулась. Она почти вбежала в калитку сада Абботов, чувствуя, как его взгляд жжёт ей спину. Дверь дома распахнулась, и на пороге появилась Джейн с поднятой бровью и кружкой чего-то дымящегося в руке.       Женевьева, дрожа от напряжения и холода, переступила порог, хлопнув дверью за спиной. Она оперлась спиной о тёплое дерево и, глядя в лицо Джейн, указала большим пальцем на дверь.       — Мы видели, — тихо сказала Джейн, совсем не удивлённая, и сделала глоток. — Он тут уже третий год по Рождеству бывает. Вечно с мисс Патрисией что-то обсуждает. Кажется. В ученики к ней набивается уже который год, что ли?       Женевьева хотела было воскликнуть «Что?!», но из её горла вырвался только сдавленный выдох. Пару мгновений просто пялилась на подругу, она вдруг собралась, резко оторвалась от двери и выглянула в ближайшее окно, находя взглядом фигуру Тома Реддла, всё ещё стоящего на месте, но уже с какой-то книгой в руках, листающего страницы. Он, словно почувствовав её свирепый взгляд, посмотрел прямо в её глаза, едва заметно усмехнувшись. Женевьева изо всей силы зашторила окно.       — И долго он тут будет? — Женевьева стянула с себя пальто, повесив его на протянутые Джейн плечики.       — Не сильно. К обеду уже уйдёт. Ну… обычно уходил.       Женевьева поджала губы и, вспоминая где у Абботов можно повесить верхнюю одежду, зашагала к шкафу. Дверцы захлопнулись за ней слишком звонко.       Когда Женевьева прошествовала в гостиную, Джейн закатила глаза.       — Да ладно тебе! Реддл же нормальный, — начала она. — Не понимаю, чем он тебе не нравится. Умен, вежлив, всегда готов помочь. Патрисия его хвалит — говорит, редкий студент с таким пониманием древних текстов.       — «Нормальный», — фыркнула Женевьева, плюхаясь в глубокое кресло у камина и сжав кулаки на коленях. — Да он только выглядит нормальным. Под этой маской вежливости там… лёд. Или пепел. Не знаю, что хуже.       Элизабет, стоявшая у окна и следившая за улицей, медленно повернулась. Её лицо было задумчивым.       — Он… амбициозен, — сказала она осторожно. — Слишком амбициозен для студента последнего курса. Я недавно узнавала, с горем пополам, конечно, но отец сказал, что Реддл уже имеет влияние в некоторых кругах Министерства. И это настораживает.       — Вот видишь! — Женевьева жестом указала на Элизабет. — Даже твой отец, который со всеми старается дружить, настороже!       — Её папочка всех подряд подозревает, — мягко заметила Аланис, устраиваясь на диване с подушкой в обнимку. — Он даже в садовом гноме шпиона Гриндевальда может заподозрить, если тот слишком пристально смотрит на розы.       — Но в данном случае он прав, — сказала Элизабет.       — И что с того? — скрестила руки на груди Джейн. — Это не отменяет его… галантности, доброты и ума.       Женевьева только пожала губы. С ней спорить было невозможно. Она уперлась своим рогом того, что Реддл белый и пушистый, прорубила им дыру, а сама застряла. И теперь с этим ничего не сделаешь, пока она сама себя оттуда не вытащит.       Больше темы Тома Реддла, слава Моргане, не касались. Джейн быстро нашла чем занять новоприбывших гостей, сунув им в руки по коробке с елочными игрушками и вытащив их на внутренний дворик — закрытый сад с кустами роз, цветущими даже зимой. Кроваво-красные бутоны были припорошены снегом и выглядывали из-под белой пелены словно человеческие сердца.       Посреди сада, рядом с двумя вековыми дубами, стояла высокая, восхитительная пушистая елка, вокруг которой уже бегал Игнатиус в забавных одеждах, явно не его, слегка широковатых в плечах, и глядел на верхушку дерева.       — Спускайся, болван! — кричал он.       — МРРЯЯЯУ! — слышалось только визгливое в ответ.       Девушки одновременно уставились на источник визга. Где-то среди ветвей ели виднелся чёрный пух, вцепившийся в ствол.       — Если полезешь ещё выше, сломаешь ёлку! — кричал Игнатиус, поправляя забавную шапку на голове.       — МРЯЯЯЯЯЯЯ!!! — провозгласил чёрный пух и полез выше.       — Нет!!! — воскликнули Тиус и Джейн одновременно.       Из рук Джейн выскочил ящик с игрушками, упав прямо в ближайший сугроб, а сама она ринулась к дереву.       — Слезай! — теперь кричала Джейн.       — Мря-я-я-я-у? — мяуканье чёрного клубка шерсти прозвучало удивленно, да так, что у него показалась голова, а на ней блеснули бесстыжие ярко-синие пуговки, уставившиеся на пятерку, замершую внизу.       Джейн топнула ножкой.       — Слезай, кому говорю!       — Мря-у-у! — это прозвучало как «нет».       — Это же мейн-кун! — воскликнула Аланис, выпустив из рук свою коробку с игрушками. Она сделала шаг вперёд, её глаза загорелись профессиональным интересом. — И какой экземпляр! Посмотрите на кисточки на ушах и эту гриву! Но что он делает в Годриковой Впадине? Эта порода редко встречается в дикой природе Британии, обычно их разводят…       — Да какая разница, что за порода! — перебила Джейн, слишком поспешно и тут же поправилась, смягчив тон. — Он сейчас сломает всё дерево, Нисси. Игрушки же… испортятся.       — Может, попробовать его подманить? — предложила Элизабет, скептически наблюдая за происходящим. — У вас есть, я не знаю, мясо? Или кошачья мята?       — У меня есть сушёный папоротник лунного света, — живо отозвалась Аланис, роясь в кармане своей шубки. — Он не такой эффективный, как мята, но на некоторых магических кошек действует как лёгкий аттрактант…       — Не надо папоротника! — почти выкрикнула Джейн, затем, спохватившись, добавила более спокойно: — Он… у него аллергия. На папоротник. Может, просто подождём? Он устанет и слезет сам.       — Мря-у-у! — прозвучало сверху, полное решимости.       — Видишь? — Игнатиус развёл руками. — Он сказал «нет».       Аланис не спускала глаз с кота, тихо разговаривая с ним успокаивающим тоном.       — Ну что, красавец, чего ты там застрял? Хочешь быть звездой на верхушке? Мы тебе и такую игрушку найдём, только слезь, а? Видишь, какая ёлка красивая, а ты её ломаешь…       Кот внимательно смотрел на неё сверху вниз, его синие глаза казались почти разумными. Он мягко мурлыкнул, но с места не двинулся.       — Знаешь, — тихо сказала Элизабет, подойдя к Женевьеве, — у меня странное чувство, что этот кот нас всех прекрасно понимает. И наслаждается моментом.       — Не может быть, — Женевьева пожала плечами, но внутри зрело сомнение. — Хотя… смотри, как он ухмыляется.       Действительно, чернющая морда кота, освещённая гирляндой, которую Игнатиус успел кое-как накинуть до вторжения, казалось, расплылась в самодовольной кошачьей улыбке.       Кот, устроившись поудобнее на толстой горизонтальной ветке, начал вылизывать лапу, демонстративно игнорируя всех.       — Наглец, — с неподдельным восхищением прошептала Женевьева.       — Я тебя понимаю, — кивнула Элизабет. — У него стиль. Видала морда какая?       — Ага-а-а!       Внезапно в голове Женевьевы снова возник голос Серены, на этот раз с оттенком развлечения.       Интересно, что он будет делать, если начать украшать ёлку прямо вокруг него? Представь: висит шар, а рядом кот.       «Ты предлагаешь провести эстетический эксперимент?»       Почему бы и нет? Стоит посмотреть, как долго продержится его бравада.       Женевьева уставилась на кота, вглядываясь в него с прищуром. Что-то в нём было подозрительно знакомое. Но как бы она ни пыталась поймать ниточку, она всё ускользала от неё.       Интерес Робеспьер к коту закончился примерно через пять минут после начала сего действа. Махнув на Тиуса, Джейн и Аланис, всё пытавшихся достать кота с верхушки ёлки, рукой, Женевьева аккуратно установила ящик с игрушками на деревянный стол, заваленный снегом, и принялась разбирать их. Шары были разные: вытянутые из тонкого выдувного стекла, расписные красками вручную, длинные тонкие серебристые сосульки, различные фигурки — павлины с пышными хвостами в стиле ар-деко, феи из ваты со стеклянными головами, маггловские дирижабли и сельские Роллс-Ройсы. Были и жестяные клоуны, солдатики, подвешиваемые за ниточки, но они уже обнаружились в ящике Элизабет, которая потеряла интерес к коту немногим позднее Женевьевы. В её коробке Женевьева разглядела сушёные апельсины, позолоченные орехи и различные вязаные игрушки.       Кот, чёрный лорд на своей ветке, первое время наблюдал за процессом с царственным снисхождением, лишь изредка помахивая кончиком пушистого хвоста, когда слишком близко к его морде проплывала блестящая сфера. Но постепенно его интерес сменился настороженностью, а затем раздражением от человеческого вторжения в его владения. Когда Аланис, забыв на время о своей роли миротворца, попыталась аккуратно повесить позолоченную шишку прямо под его лапой, терпение зверя лопнуло. С глухим, недовольным ворчанием он резко вскочил, молниеносным движением обогнул ствол, спрыгнул на нижнюю ветку, а с неё — в сугроб, оставив лишь цепочку аккуратных отпечатков. Не оглядываясь, чёрный силуэт метнулся к каменной ограде, ловко юркнул в щель между плитами и исчез в сгущающихся тенях сада.       Аланис замерла с протянутой рукой, её лицо отразило искреннее, почти детское огорчение. Она ещё несколько секунд смотрела в пустоту, куда скрылся зверь, прежде чем тихо вздохнула и вернулась к игрушкам, но её энтузиазм заметно потух.       Примерно через час в сад вошёл Альфард, неся на плече огромный мешок с подарками и свежим снегом на плечах. Его появление всколыхнуло атмосферу, внеся струю оживлённой суеты. Общими усилиями, под присмотром вечно ворчащей, но сияющей от удовольствия Джейн, работа была завершена. Ёлка предстала во всём великолепии — колоссальный, мерцающий и переливающийся всеми оттенками огня и льда кристалл в сердце заснеженного сада.       Когда последний шар занял своё место, а ночь окончательно вступила в свои права, холод прогнал их внутрь. В гостиной пахло глинтвейном, имбирным печеньем и дымом дубовых поленьев.       Женевьева, Элизабет, Джейн и Альфард, незаметно от неожиданно тихо заговоривших между собой Игнатиусом и Аланис, пробрались в гостиную на втором этаже, откуда открывался хороший вид на мощеную улицу. Вероятно, в ночь, когда Женевьева лупанула Джейн ступефаем, Аббот увидела её отсюда.       Гостиная на втором этаже — малая гостиная, как её назвала Джейн, — оказалась небольшой, но уютной. Глубокий диван в цветочек, пара плетёных кресел и старый дубовый стол, заваленный книгами и пергаментами. На каминной полке мирно потрескивали магические огоньки, отбрасывая тёплые блики на потрескавшуюся штукатурку стен. Женевьева забралась на широкий подоконник, поджав ноги, и уставилась в окно. За стеклом тихо падал снег.       Элизабет устроилась в самом глубоком кресле, сняв туфли и закутав ноги в плед. Джейн развалилась на диване, закинув ноги на Альфарда, который, недовольно хмыкнув, подвинулся и занялся набивкой трубки каким-то ароматным табаком.       Женевьева не заметила, как троица начала что-то обсуждать. Она с гипнотическим удовольствием следила за тем, как за окном на карниз падают снежинки, и сама не заметила, как начала водить пальцами по воздуху, заставляя их летать, как ей хочется. Очнулась из этого транса только тогда, когда поняла, что делает это без палочки. Казалось бы, беспалочковая левиоса. Но она же даже не задумалась об этом!       «Можно ли считать это прогрессом?» — подумала она, глядя, как снежинки начали падать обратно на карниз.       Если учитывать, что ты это сделала в состоянии транса, то — да. Но сможешь ли ты это повторить?       Женевьева напрягла все свои извилины, свела брови к носу, прищурила глаза. Даже попыталась повторить жест, который делала рукой. Но ничего не вышло.       Значит, не прогресс, а исключение, — подытожила Серена.       «Обидно».       — Теперь у него в активе «великая амазонская простуда трёхголового философа». — Наконец услышала Женевьева, что в помещении ведётся беседа. Джейн, кажется, кого-то пародировала. — Потратил полгода на экспедицию, чуть не стал обедом для гибридной гидры, а теперь ходит и травит байки, будто это величайшее открытие со времён Мерлина. И знаешь, что самое обидное? — Аббот повернулась к Альфарду. — Декан ему поверил! Выделил дополнительный грант! А я тут вкалываю над усовершенствованием антидотов для обыкновенных гриндилоу, чтобы получить грант на обучение в их Университет, и мне даже на новые реторты не хватает!       Женевьева уставилась на Джейн с непониманием. Видимо, она успела прослушать нехилое количество информации.       Элизабет приподняла бровь, беря чашку чая с низкого столика.       — Гриндилоу, между прочим, ежегодно калечат десятки неосторожных студентов, — заметила она. — А трёхголовые гидры в Амазонии… не самый насущный вопрос для магической Британии.       — Вот именно! — воскликнула Джейн, жестикулируя. — Но нет же, надо гоняться за экзотикой! Рисковать шеей, тратить ресурсы! А потом Чезли приезжает сюда, наряжается в какое-то нелепое пончо, привезённое «от туземных шаманов», и требует, чтобы мама гладила его рубашки особым зельем от запаха болота. Которое, между прочим, я и варю! Роберт хотя бы нормальный. Сидит в Канаде, изучает, как лечить обмороженные лапы у йети. Присылает милые открытки с заснеженными вершинами и рецептами бальзамов.       — А Оливер? — спросил Альфард, откидываясь на спинку дивана.       — Обещал приехать, — фыркнула Джейн. — Он обещал приехать на Лугнасад два года назад, но застрял на каком-то симпозиуме по магическому праву в Чикаго. Обещал быть на Рождество в прошлом году — его занесло в Вашингтон, «налаживать связи». И теперь опять! Письма приходят раз в две недели, исключительно делового содержания. — Она махнула палочкой. В её ладонь влетела открытка. — «Дорогая сестра, надеюсь, у вас всё хорошо. У меня крайний срок по диссертации. Шлю открытку. Ваш Оливер». И всё! Ни слова о том, когда он, наконец, появится. Роберт с Чезом уже здесь, а Оливер… — она махнула рукой. — Наверное, опять будет по камину в самый разгар ужина и извиняться, что «не срослось».       Дверь в малую гостиную с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и на пороге, заваленные пакетами самой невероятной формы и размера, возникли парни в количестве двух штук. Они запыхались, их щёки пылали от мороза и усилий, а на плечах таяли снежинки.       — Держи!       — Лови!       — Нет, не туда! — неслось из груды пакетов, в которой можно было опознать только торчащие в разные стороны руки и ноги. Женевьева узнала в них старших братьев Джейн: когда-то она, кажется, показывала их фотографии.       Чез, как более высокий, нёс что-то длинное и узкое, завёрнутое в коричневую бумагу, а Роберт пытался удержать три увесистых сумки, одна из которых издавала странное бульканье. Они ввалились внутрь, с грохотом поставив свои ноши на пол, и только тогда заметили, что в комнате есть другие люди.       Чез выпрямился, отряхнулся и, поправив шапку, сдвинутую набок, первым делом уставился на Элизабет. Его взгляд, привыкший оценивать животных, скользнул по её безупречному платью из белого кашемира, задержался на изящных туфлях, и он невольно присвистнул.       — Ого, — произнёс он, забыв на секунду про пакеты. — А это кто у нас такая нарядная? Новогодняя фея, что ли?       Элизабет, не отрываясь от чашки, холодно подняла на него взгляд. Она была готова к встрече с братьями Аббот, но не ожидала такого прямолинейного, почти звериного любопытства.       — Я же говорил, что у неё тут уже полный паноптикум, — пробурчал Роберт, спуская на пол несколько помятых коробок, из которых донёсся лёгкий звон стекла. — Здравствуйте, все. Вы кто?       Джейн закатила глаза, но встала, принимая вид хозяйки, хотя её поза выдавала раздражение.       — Чез, Роб, это мои друзья из Хогвартса. Элизабет Маккиннон, Жизель Робер. А это мои старшие братья, Чезли и Роберт. Не обращайте внимания на их манеры — они провели слишком много времени либо в джунглях, либо на горных вершинах, и забыли, как выглядит цивилизация.       Элизабет, не вставая с кресла, слегка кивнула, её взгляд был вежливо-оценивающим. Она быстро скользнула глазами по пакетам, по небритым подбородкам братьев, по их практичной, потрёпанной дорожной одежде — полная противоположность её собственному безупречному кашемировому платью.       — Приятно познакомиться, — произнесла она ровным, светским тоном. — Джейн много о вас рассказывала.       — Всё самое плохое, полагаю? — флегматично спросил Роберт, скидывая с себя тяжёлый плащ и оглядывая комнату в поисках свободного места. Его взгляд на секунду задержался на Женевьеве, свернувшейся калачиком на подоконнике. Она смотрела на них с ленивым, отстранённым любопытством, как кот наблюдает за суетой на птичьем дворе.       — Не всё, — парировала Джейн. — Иногда что-то хорошее проскакивало. Например, про то, как Роберт вытащил тебя из пасти медведя-оборотня в Скалистых горах.       И мы это прослушали? — возмутилась Серена.       «Разве ты не всё можешь слушать?»       Не всегда, — обиженно буркнула она. — Я, всё-таки, от тебя завишу.       — Это был не оборотень, это был сильно обозлённый барибал с магическим артритом, — поправил Роберт, наконец устраиваясь на свободном краю дивана рядом с Альфардом. — И я его не вытаскивал, я его просто усыпил усиленной дозой успокоительного. На котором потом сам чуть не отрубился, потому что Чез перепутал флаконы.       Чез, тем временем, уже рылся в одном из пакетов, совершенно игнорируя напряжённую атмосферу.       — А вот, смотрите! — он вытащил странный предмет, похожий на скрещенный посох с ветвистыми рогами, обмотанными пёстрыми лентами. — Шаманский жезл с Амазонки! Настоящий! Говорят, если им повертеть под полной луной, можно призвать дождь из летающих лягушек. Подарок для папы. Он же любит экзотику в своём кабинете.       Женевьева не удержалась и фыркнула, прикрыв рот рукой. Альфард поднял бровь.       — Очаровательно. Только, пожалуйста, не испытывайте его в помещении. У мисс Маккиннон аллергия на земноводных в её причёске.       — У меня аллергия на идиотизм, но это, кажется, не считается, — добавила Элизабет, делая глоток чая.       Чез на секунду опешил, потом широко ухмыльнулся, будто получил лучший в жизни комплимент.       — О, я вижу, у вас тут собрались остряки! Отлично! А это, — он потянулся в другой пакет, — для мамы. Набор ароматических масел из храма Афродиты на Кипре. Говорят, если капнуть в ванну, десять лет выглядишь моложе. Хотя нашей маме и так…       — Чезли, — предостерегающе сказала Джейн.       — Ладно, ладно. А это, — он вдруг повернулся к Женевьеве, которая всё ещё сидела на подоконнике, — для тебя, новенькая. Не знаю, кто ты, но раз уж ты тут сидишь с таким видом, будто все вокруг слегка недоразвитые, то тебе, наверное, подойдёт.       Он швырнул ей небольшой свёрток в коричневой бумаге. Женевьева поймала его на лету, не меняя позы. Развернула. Внутри лежала странная маленькая статуэтка из тёмного дерева — не то сова, не то грифон с слишком умными, инкрустированными малахитом глазами.       — Это что? — спросила она без особой интонации.       — Гадалка на рынке сказала, что это «страж снов». Отгоняет кошмары, — пояснил Чез с важным видом. — Стоило три галлеона, я сторговался до двух. Выглядишь так, будто тебе это пригодится.       Женевьева повертела статуэтку в руках. Внутри что-то тихо щёлкнуло, и малахитовые глаза на секунду вспыхнули тусклым зелёным светом. Она подняла взгляд на Чеза. Впервые за вечер на её лице появилось что-то, отдалённо напоминающее настоящую, не саркастичную улыбку.       — Спасибо.       — Видишь, Роб? — Чез обернулся к брату. — Я могу быть тактичным. Подарил подарок. Социальные связи!       — Ты подарил незнакомой девушке подержанный магический артефакт сомнительного происхождения, купленный у сомнительной гадалки, — безжалостно констатировал Роберт. — Это не тактичность, Чезли, это потенциальный криминал. Если у неё ночью из статуэтки вылезет дух и начнёт требовать жертвоприношения, отвечать будем мы!       — Ну что, — поднялась Джейн, прерывая братьев. — Раз вы привезли всё это добро, теперь помогайте тащить вниз. И гостей не пугайте. Особенно, — она бросила взгляд на Чеза, — ты, с твоими историями. Аланис внизу с Игнатиусом, она впечатлительная.       — А кто такая Аланис? — оживился Чез.       — Другая моя подруга. И у неё есть кавалер, — быстро и чётко сказала Джейн, видя блеск в его глазах. — Так что никаких шаманских жезлов и приветственных криков. Понятно?       Чез вздохнул с преувеличенным разочарованием, но подчинился, нагружаясь пакетами. Роберт, подхватив оставшееся, кивнул Элизабет и Женевьеве.       — Рад знакомству. Не судите строго наше семейное цирковое представление. Оно, в общем-то, бесконечное.       Но не прошло и пары мгновений, как Роберт и Чезли вернулись в гостиную.       — Там мама пришла, ведёт беседы с вашей красоточкой и изгнанником Прюэттом, — заговорщицким шёпотом заявил Чез. — Вниз не понесу. Разнос устроит.       Роберт молча кивнул в подтверждение, скинул плащ на спинку кресла и устало опустился рядом, проводив рукой по лицу.       — Она уже спросила, почему я до сих пор не женат. В третий раз за сегодня. Аланис, кажется, пыталась объяснить ей что-то про селекцию снежных сов, но мама вежливо её перебила и перешла к рецепту рождественского пудинга. Тиус выглядит так, будто его пытают тонкой иглой.       — Значит, вы планируете прятаться здесь? — недовольно сморщила носик Джейн.       — Да. Пока мама не закончит инспекцию и не уйдёт готовить. Обычно это занимает полчаса. Если, конечно, Чез не сделает чего-нибудь эдакого, — Роберт бросил на брата предупреждающий взгляд.       — Я? — Чез приложил руку к груди с видом невинной оскорблённости. — Я — образец благоразумия. Кстати, — он повернулся к Элизабет, которая наблюдала за этой суматохой с холодноватым, но живым интересом, — вы же из семьи Маккиннон. Ваш отец не Каспиан, случаем?       Элизабет медленно опустила чашку на блюдце.       — Да. А что?       — Ничего, ничего, — Чез заговорщицки подмигнул. — Просто мой декан, старина Финбар, должен ему круглую сумму. За один очень… амбициозный проект. Вам он ничего не говорил?       — Отец не обсуждает со мной свои финансовые операции, — задумчиво ответила Элизабет, но в её глазах промелькнула тень любопытства. — Особенно те, что касаются академических кругов.       — Мудро, — кивнул Роберт, откидываясь на спинку. — Иначе вам пришлось бы знать, как ваш родитель спонсировал его экспедицию за лернейской гидрой. Которая, напомню, закончилась тем, что аспирант Гектор до сих пор вздрагивает при виде многоголовых существ.       — Это была инвестиция в науку! — возмутился Чез.       — Это была инвестиция в провал, — парировал Роберт. — И теперь Финбар каждый раз бледнеет, когда приходит сова от Маккиннонов.       Женевьева, покачав головой, устремила взгляд в окно, где заметила макушку Тома Реддла. Всем телом напрягшись, она наблюдала за тем, как он… аппарировал!       «Слава Моргане!» — Женевьева позволила себе выдохнуть. Он свалил.       Абботы же продолжали шуметь. На мгновенье Женевьеве даже показалось, что она перенеслась в Нору. Только более изысканную, побогаче и с меньшим количеством рыжеволосых типов.       — Вы только послушайте, что со мной приключилось прошлой весной в Риме, — начал Чез, и его глаза загорелись азартом рассказчика. — Я туда слетал на конференцию по средиземноморской магической фауне. Скучища смертная, доклады про миграцию русалок по Тибру. А мне, как вы понимаете, не сидится. Решил город посмотреть. Не туристический, а настоящий. Тот, что под ногами.       — Он полез в канализацию. — Роб фыркнул. — Я прав?       — Не в канализацию, а в древние ходы! — парировал Чез. — Под Капитолийским холмом. Итак… Это было во время моей… э-э… стажировки при отделе магической зоологии в Риме. Надо было изучать популяцию священных гусей Юноны, которые, как известно, до сих пор гнездятся в развалинах, но мне стало скучно. Гуси — они и в Африке гуси. А вот старые тексты, которые я откопал в библиотеке, говорили о том, что под самим Капитолийским холмом существует сеть ходов, куда ещё со времён Республики сбрасывали… э-э… неугодных магических существ. Или использовали для каких-то тайных обрядов. Короче, я решил проверить.       Он сделал драматическую паузу, оглядев аудиторию. Элизабет смотрела на него с любопытством, Женевьева — с привычной отстранённостью, а Альфард слегка наклонился вперёд, явно заинтригованный.       — Карту я «позаимствовал» у одного полубезумного антиквара, который утверждал, что его пра-пра-дед был сторожем этих тоннелей. По ней выходило, что один из входов — через старую водосточную трубу рядом с памятником Марку Аврелию. Ночью, под покровом простейшего зачарования невидимости, я пробрался туда. И, представляете, это сработало! За ржавой решёткой оказался проход. Узкий, сырой, пахнущий плесенью и пылью.       Роберт хмыкнул.       — И летучими мышами. Ты потом месяц отмывался.       — Детали! — отмахнулся Чез. — Я шёл долго. Спускался всё ниже. Стены менялись: сначала обычная кладка, потом что-то вроде туфа, а потом пошли блоки из чёрного базальта, покрытые стёртыми барельефами. И вот, наконец, я вышел в зал, круглый, с куполом, а посредине — каменный алтарь, очень старый. И на нём… следы недавнего использования. Пепел, потухшие угли, остатки каких-то трав.       Он замолчал, и его обычно громкий голос стал тише, задумчивее.       — Я спрятался в нише, решив подождать: вдруг кто-то вернётся? И не ошибся. Минут через двадцать вошли они. Человек десять. Все в тёмных, простых мантиях с капюшонами, никаких опознавательных знаков. Они встали вокруг алтаря и начали… что-то говорить. На языке… Не на итальянском, даже не на латыни, какой мы её знаем! Это было что-то вроде старолатинского, но с какими-то… щелчками и шипящими звуками, которых в нормальной речи быть не должно.       Женевьева, до этого рассеянно смотревшая в окно, медленно повернула голову к рассказчику. В её глазах мелькнул острый интерес.       — Что они делали? — спросила Элизабет.       — Ритуал, — так же тихо ответил Чез, потеряв на время свой пафос. — Но не похожий ни на одно магическое действо, которое я видел. Не было палочек. Были жесты — резкие, отрывистые. — он изобразил их. — И этот язык… Они что-то взывали, просили или… приказывали? В центре, на алтаре, лежал старый, истёртый свиток. Один из них, похоже, главный, взял его и стал читать, а остальные… пали на колени и начали… выть. Нет, правда! Тихий, сдавленный вой, от которого по спине мурашки побежали. Не звучало это как молитва.       Он помолчал, глядя в пустоту, словно снова видя ту сцену.       — Потом они взяли нож — древний, бронзовый, с рукоятью в виде змеи — и… нет, никого не резали, — поспешно добавил он, увидев напряжение на лицах. — Они провели им по ладоням, и капнули кровью в чашу с пеплом на алтаре. Пепел вспыхнул зелёным пламенем, без дыма и почти без тепла. И в этом пламени… я поклянусь, я видел тени. Три тени! Высокие, в развевающихся одеждах, с чем-то вроде бичей или змей в руках. Они проступили в воздухе на секунду и исчезли. А эти люди в капюшонах… они затряслись от какого-то дикого, ликующего восторга. Потом всё стихло. Они быстро всё убрали, затушили огонь, и так же тихо, как пришли, ушли. Я просидел в своей нише ещё час, пока ноги не затекли, а потом убрался оттуда, как ошпаренный.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Даже Роберт слушал без привычного скепсиса, слегка нахмурившись.       — И кто они были? — наконец спросил Альфард.       — Не знаю, — честно признался Чез, разводя руками. — Сектанты? Культисты? Исследователи забытых культов? Я пытался потом навести справки, осторожно, конечно. Но ничего. Никаких слухов, никаких упоминаний. Как будто этого никогда и не было. Только… — он потянулся к своему рюкзаку и вытащил маленький, обломанный кусок чёрного камня с едва заметным резным узором, — …это. Отколол от стены рядом с алтарём, на память. На всякий случай.       Женевьева протянула руку. Чез немного удивлённо передал ей камень. Она повертела его в пальцах, поднесла к свету камина. Узор был стёрт, но угадывались очертания не то змей, не то плетей, переплетённых вокруг некоего центра.       — И что, — сказала Элизабет, её голос вернул себе привычную суховатость, — ты так и не узнал, чему они поклонялись? Кому приносили эту… странную клятву?       Чез покачал головой.       — Нет. И знаете, что самое странное? Я рассказал об этом своему научруку, Гринго. Он увлекается древними культами. Так вот, он побледнел, как полотно, сказал «забудь и никогда никому не повторяй», и сжёг копии моих записей. А потом добавил, что некоторые вещи лучше оставлять погребёнными. Особенно в Риме. Там, под каждым камнем, может спать нечто такое, что просыпаться не должно.       Он закончил и отхлебнул чая, который уже успел остыть. Его обычная бравада к нему не вернулась. Он выглядел человеком, который видел что-то настоящее и необъяснимое.       Роберт первым нарушил затянувшуюся паузу.       — И после этого ты ещё полез в амазонские джунгли? У тебя, Чезли, явно проблемы с инстинктом самосохранения.       — Зато не скучно! — попытался отшутиться Чез, но шутка вышла слабой.       Давно я такого не видела, — задумчиво протянула Серена.       «Ты знаешь, что это может быть?» — удивилась Женевьева.       Да, и как бы ты не думала связать это всё со Слизерином — это не оно, — презрительно заявила Серена, отмахиваясь от внезапных ассоциаций Женевьевы. Робеспьер едва сдержала фырканье.       «И ты не расскажешь?»       Тебе это вряд ли понадобится.       «Серена!»       Если так интересно, можешь у Аневрина спросить. Он-то точно поймет всё.       «Почему ты сама не хочешь рассказывать?»       Учись быть когтевранкой, гриффиндорка. Ищи информацию сама.       «Какая ты злая.»       Женевьева вернула камень Чезу. Тот уже заговорил о других своих похождениях и, кажется, привлек внимание абсолютно каждого, кто был в комнате.       Но вдруг краем глаза заметив движение подозрительно знакомой фигуры с рыжей шевелюрой, наполовину скрытой за шарфом, Женевьева дёрнулась и уставилась в окно. Силуэт, ужасно напоминающий Регана, свернул к дому Мисс Бэгшот.       «Да твою ж мать!» — подумала она, оглядела гостиную, которая совсем не была ей заинтересована, и тут же рванула к выходу, попутно накладывая на себя все отвлекающие заклинания, сбегая по лестнице, тихонечко прячась от Аланис, Игнатиуса, миссис и мистера Бэгшот на первом этаже, набрасывала на плечи меховое пальто.       Не успела она выскочить за калитку, как её резко схватили за запястье тонкие пальчики, заставившие её быстро развернуться обратно и выставить волшебную палочку в грудь неожиданной помехе.       — Ты куда собралась, а? — прошипела она, заглядывая в бессовестные зелёные очи Женевьевы.       — Ах…! — Женевьева опустила палочку. — Как ты за мной успела?!       — Я лучший дуэлянт в клубе, Женевьева, — Элизабет не выпускала запястье из рук, — и уж точно смогу заподозрить, что что-то не то, когда вдруг ты исчезаешь со своего места за секунду! Одну я тебя не пущу никуда!       — Бэтт!       — Не пущу!       — Да ты!.. — возмущённо выдохнула Женевьева, но тут же, не задумываясь, перехватила запястье Маккиннон и потащила её к дому Батильды. Элизабет, не задавая вопросов, ринулась следом, кажется, попутно поправляя свою собственную наспех надетую шубу.       Они мчались по заснеженной тропинке, обжигающий морозом воздух рвал лёгкие. Женевьева тащила Элизабет за собой, не обращая внимания на её протестующий хват.       — Ты объяснишь мне сейчас же, что происходит, или я заморожу тебя на месте и оттащу обратно! — выдохнула Элизабет, спотыкаясь о скрытый под снегом камень. Её обычно безупречная причёска растрепалась, из-под шубы выбилась прядь светлых волос.       — Реган! — выпалила Женевьева, не замедляя шага. — Я видела его! Он шёл к дому Батильды!       Элизабет замерла на миг, заставив Женевьеву дёрнуться назад.       — Реган? Тут? Но как… Его же отец…       — Я знаю! — голос Женевьевы сорвался на полусдавленный крик. — Поэтому и надо узнать, что случилось! Может, он сбежал. Может, его выпустили. Может… — она не договорила, но в её глазах мелькнул страх, который Элизабет поняла без слов. Может, с ним что-то случилось.       Элизабет кивнула, и её лицо стало сосредоточенным, острым. Она больше не сопротивлялась.       — Тогда бежим. Но если там будет какая-то западня — сразу аппарация. Поняла?       — Поняла.       Они подбежали к калитке дома Бэгшот. В окнах горел мягкий свет, дымок из трубы вился в темнеющее небо. Батильда, видимо, услышала шаги, потому что дверь приоткрылась ещё до того, как они успели постучать.       — О, девочки! — её лицо, окружённое пушистым воротником домашнего халата, выражало лёгкое удивление. — Какая неожиданность! А я только что про вас думала. Входите, входите, не стойте на морозе.       — Батильда, — Женевьева почти ворвалась в прихожую, сбрасывая снег с ботинок. — Здесь был… молодой человек? Рыжий? Реган Прюэтт?       Батильда задумчиво прикрыла дверь, проводя рукой по подбородку.       — Ах, да! Милый мальчик. Да, был, справлялся о тебе, Жизель. Говорил, что нужно увидеть тебя срочно. Я сказала, что ты, скорее всего, у Абботов, с подругами. — Она нахмурилась, вспоминая. — Но он как-то странно помрачнел. Сказал что-то вроде «к Абботам я не пойду» — очень твёрдо, знаешь ли. Потом спросил, можно ли ему подождать где-нибудь, не привлекая внимания. Я предложила внутренний дворик — там скамейка под навесом, и ветром не обдует, и с улицы не видно. Он поблагодарил и ушёл туда. Буквально минуту назад. — Она посмотрела на девушек с внезапной тревогой. — Всё в порядке, милые? Он выглядел… измождённым. Не случилось ли беды?       Женевьева почувствовала, как у неё сжалось внутри. Не пойдёт к Абботам. Конечно. Там был Игнатиус, с которым остались невысказанные обиды, разорванные связи.       — Всё в порядке, мисс Бэгшот, — вмешалась Элизабет, её голос прозвучал гладко и успокаивающе. Она взяла Женевьеву за локоть, чувствуя, как та дрожит. — Это старый друг. У них, наверное, срочные дела. Мы просто поговорим.       — О, конечно, конечно, — закивала Батильда, но её взгляд скользнул по лицу Женевьевы, задерживаясь на слишком широко открытых глазах.       — Спасибо, Батильда, — сказала Женевьева, пытаясь вложить в голос благодарность. — Мы… мы пойдём к нему.       — Хорошо, дорогие. Проходите через кухню, дверь в сад справа. И возьмите с собой это. — Батильда сунула им в руки небольшую плетёную корзинку, накрытую салфеткой. — Там горячий чай в термосе и имбирное печенье. Наверняка он мёрзнет.       Они поблагодарили и, почти бегом, прошли через уютную, пропахшую травами и воском кухню. Элизабет на ходу накинула капюшон, её глаза в полумраке блестели, как у хищницы, вышедшей на охоту.       Дверь во внутренний дворик скрипнула. Небольшое пространство, окружённое высокой каменной стеной, было укрыто от ветра. Под деревянным навесом, на скамье, сидел Реган.       Он сидел ссутулившись, локти на коленях, лицо скрыто в ладонях. Рыжие волосы, обычно такие яркие и ухоженные, были тусклыми, слипшимися от снега. Он был в простом тёмном плаще, слишком лёгком для такой погоды, и его плечи мелко дрожали. Услышав шаги, он медленно поднял голову.       Женевьева застыла на пороге. За последние несколько месяцев, что они знакомы, она видела его измождённым, злым, отчаявшимся. Но такого — никогда. Его лицо было бледным, почти серым, под глазами лежали тёмные, болезненные тени. Но самое страшное были глаза. Глаза, всегда полные дерзкого огня, насмешки или ярости, несмотря на его, казалось бы, спокойный характер, теперь смотрели пусто, будто выгорели изнутри. В них была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.       На скуле сиял, видимо, отцовский подарок — синеющая ссадина, где-то с запекшейся кровью. Над бровью синяк. Губа разбита.       — Мама дорогая, — выдохнула Элизабет, стоявшая за спиной Женевьевы.       — Привет, девочки, — Реган попытался изобразить улыбку.       «Девочки» тут же сорвались с места, обе вытащили по волшебной палочке, из-за чего Реган тут же замахал руками.       — Не надо! — он словно сразу же понял, что обе собрались залечивать его ранки. — Если отец увидит, что я вылечен от его «поучений», то потом ещё хуже будет!       Они тут же замерли, переглянулись и вновь уставились на друга. Девушки опустили палочки, но Женевьева, тем не менее, взмахнула ей, создав согревающий купол вокруг Регана, и сели по обе стороны от него на скамью, даже не смахивая с неё снег.       — Реган… — её голос дрогнул. Она села рядом на скамью, не касаясь его, но близко. Элизабет осталась стоять, как страж, её взгляд метался между другом и тёмными окнами, выходящими в сад.       — «Задачку» решил, — хрипло произнёс Реган и потянулся к внутреннему карману плаща. Его движения были скованными, будто каждое причиняло боль. Он достал толстую стопку пергаментов, исписанных аккуратным, но нервным почерком, и протянул Женевьеве.       — Какую? — удивилась Женевьева, не принимая их.       Реган нахмурился, рассматривая непонимающее лицо Женевьевы.       — Ту, которую ты мне задала, когда ещё в аврорате была.       Женевьева покосилась на Элизабет. Та пожала плечами, ясно давая понять, что она ничего об этом не знает.       — А-а-а, — протянула Робеспьер, разглядывая листы. — Ты, наверное, не знаешь…       — Тебе уже не надо?       — В том-то и дело, что я не знаю.       Реган выгнул бровь, над которой теперь был синяк, и тут же её расслабил, на миг зажмурившись.       — Ты издеваешься?       — Нет! Я…       — Ей Реддл память стёр, — сказала Элизабет. — Целый месяц.       На миг повисла тишина.       Реган уставился на Элизабет, будто та только что сообщила, что небо — зелёное, а трава — фиолетовая. Его взгляд, тусклый и уставший секунду назад, внезапно стал острым, сканирующим. Он медленно перевёл его на Женевьеву, а потом обратно на Бэтт.       — Повтори, — тихо сказал он Элизабет, не отрывая глаз от подруги.       — Том Реддл в Министерстве стёр у неё часть памяти. Та, что связана с ним и с… некоторыми его планами, — отчеканила Элизабет, не смягчая выражений. — Она не помнит, о какой задаче ты говоришь. И много чего ещё.       Реган молчал слишком долго. Его лицо стало каменным, лишь мышца на скуле дёргалась от напряжения. Он откинулся назад, и это простое движении далось ему с трудом. Он смотрел не на них, а куда-то в пространство между снежинками, его мозг, отточенный годами анализа и расчётов, с бешеной скоростью начал складывать разрозненные пазлы.       — Понятно, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал странно ровно, обезличенно. — Понятно…       — Что понятно-то? — вспыхнула Женевьева.       — Понятно, что меня заперли в четырёх стенах, а без меня произошла катастрофа!       — Реган, всё не так плохо!       Реган медленно поднял руку и провёл пальцами по вискам, словно пытался вдавить обратно нахлынувшую ярость. Его взгляд, острый и аналитический, перемещался с Женевьевы на Элизабет и обратно.       — Позвольте уточнить, — его голос прозвучал тихо, но с таким напряжением, что слова казались выточенными из льда. — Ты просила меня, когда ещё сидела в том проклятом изоляторе аврората, изучить магопсихиатрию. Узнать, как избавиться от навязчивого голоса в голове, который, как ты говорила, «не твой, но живёт в черепной коробке». Я потратил недели, рискуя быть пойманным отцом, роясь в запрещённых семейных архивах Прюэттов, выпрашивая доступ к закрытым фондам через старые долги. И всё для чего? Чтобы ты теперь сказала, что не помнишь?       Он швырнул пачку пергаментов на скамью между ними. Листы, испещрённые сложными схемами мозга, древними руническими диагнозами, выписками из трудов забытых целителей, разлетелись веером.       — Вот они, твои «задачки». Анатомия магического сознания, случаи внешней ментальной интрузии, методы экстракции или подавления паразитирующих сущностей. Всё, что смог найти. От сравнительно безопасных медитаций до… — он запнулся, — до крайне рискованных ритуалов разделения душ. Я изучал это, Жизель. Потому что ты просила!       Женевьева смотрела на бумаги, на знакомые и незнакомые термины. Внутри всё похолодело. Она осторожно подняла один лист, где каллиграфическим почерком был выведен заголовок: «О природе Гостей Сознания и дифференциации от шизофренических манифестаций».       — А теперь у этого голоса есть имя, — тихо сказала она, почти шёпотом. — Она называет себя Сереной.       Реган замер. Его лицо, искажённое синяками и усталостью, на мгновение стало совершенно пустым, будто мозг отказался обрабатывать информацию. Потом он медленно, преувеличенно чётко, проговорил:       — Имя.       — Да.       — У твоего «симптома». Есть. Имя.       — Именно так, — кивнула Женевьева, чувствуя, как абсурдность ситуации давит на неё новой тяжестью. — Она комментирует. Иногда… помогает, иногда наоборот кажется мигренью.       Реган закрыл глаза и издал звук, средний между смешком и стоном.       — Прекрасно. Просто великолепно. Я тут ломаю голову над диагностическими критериями, а у тебя там уже полноценная соседка с именем обосновалась. Се-ре-на! — Он произнёс имя с язвительной растяжкой. — И что, представляется? «Привет, я Серена, живу в голове у Жизель, люблю сарказм и наблюдать за вашими мелкими драмами»?       Элизабет, до сих пор молча наблюдавшая, скрестила руки на груди. Её лицо было серьёзным.       — Реган, это не шутки. Она реальна. И с её советами опасна для Женевьевы. Мы не знаем, что это, но…       — Женевьева? — вдруг перебил её Реган, но не глядя на неё, а уставившись в пространство. — Ты только что назвала её Женевьевой.       Элизабет замолчала, слегка смутившись. Женевьева почувствовала, как по спине пробежали мурашки.       Реган медленно повернул к ней голову. В его выгоревших глазах затеплился холодный, почти безумный огонёк.       — То есть, позвольте понять логику этого карнавала. Я надеюсь, мир ещё не окончательно свихнулся, и имя «Женевьева Робеспьер» не кричат с газетных заголовков? Или я пропустил указ министра о всеобщем помешательстве?       — Знают только я, Элизабет и… несколько очень нежелательных персон, — тихо пояснила Женевьева. — Винда Розье. Том Реддл, но он, слава Моргане, о том, что я из будущего, пока не прознал. И, надеюсь, не прознает! Для всех остальных я всё ещё Жизель Робер, несчастная беженка. Ну, кроме Винды. Она меня собирается всего-то навсего сделать настоящей Робеспьер вместо предыдущей и посвятить в Жнецы. И я, видимо, этим скоро и займусь. Я у неё теперь в ежовых рукавицах… к сожалению.       — Розье… Реддл… — Реган произнёс эти имена без интонации, как констатацию смертельного диагноза. — И мой отец, конечно, в курсе? Нет? Ну слава Мерлину за мелкие милости. — Он снова провёл рукой по лицу, задевая ссадину, и вздрогнул. — Значит, так. У тебя в голове живёт сущность по имени Серена, ты — предполагаемая наследница Робеспьеров, за которой охотятся все, кому не лень, а я сидел под домашним арестом, учил магопсихиатрию и верил, что помогаю другу справиться с посттравматическим стрессом. Какой трогательный сюжет для рождественской пьесы… Погодите… ВИНДА РОЗЬЕ ЧТО…       Женевьева зажала рот Регана рукой, резво заоглядывалась по сторонам.       — Можешь изумляться потише? — прошипела Женевьева, убирая руку.       — Что ещё, мантикора тебя, Женевьева, дери, произошло?!       Женевьева поджала губы и возвела очи к небу.       — Ясно. Молчи.       — Я ограбила самые охраняемые архивы Британии.       — Женевьева…       — А ещё я узнала, что наш Министр тайно встречается с членами Армии и Совета Жнецов.       — Ева!       — А ещё я, оказывается, согласилась на какую-то сделку с Реддлом, хотя я об этом совершенно не помню, и теперь он этим вовсю пользуется, а я…       — Я. Не хочу. Этого слышать.       Женевьева стыдливо опустила голову.       Он молчал, его дыхание в морозном воздухе вырывалось частыми клубами пара. Внезапная ярость, казалось, испарилась, оставив после себя лишь горькую усталость.       — Ладно… Эти бумаги, — он ткнул пальцем в разбросанные листы, — могут быть бесполезны, если это не болезнь, а… что-то иное. Дух, отголосок, фрагмент чужой души… Там, в последнем разделе, есть упоминания о подобном. Но методы… — он покачал головой, — методы либо теоретические, либо чудовищно рискованные. Можно не изгнать «гостя», а сломать самого носителя.       Женевьева взяла со скамьи ещё один лист. На нём была изображена сложная руническая схема, напоминающая клетку.       — А это что?       — Гипотетическая ментальная «решётка» для изоляции враждебной сущности внутри сознания, не позволяя ей влиять на мысли и поступки носителя. Теоретически! Практических случаев успешного применения в XX веке — ноль. — Реган посмотрел на неё прямо. — Ты хочешь рискнуть? Без понимания, что такое Серена на самом деле?       О, милый мальчик, — вдруг прозвучало в голове Женевьевы, и голос Серены был полон ядовитого веселья. — Он так старался. И теперь предлагает тебе клетку. Для меня. Это трогательно.       Женевьева вздрогнула и судорожно сжала пергамент.       — Она только что прокомментировала твои слова. Назвала тебя «милым мальчиком» и сказала, что предложение клетки трогательно.       Реган не испугался. Напротив, его взгляд стал ещё сосредоточеннее, чище.       — Значит, она слышит нас и реагирует. Интересно… — Он наклонился вперёд, игнорируя боль. Реган, кажется, ожил. — Серена, если ты можешь слышать: что ты такое? И чего ты хочешь?       В голове Женевьевы повисла тишина. Долгая, натянутая.       Скажи ему, что я — его худший кошмар и единственная надежда, — наконец отозвалась Серена, и в её тоне не было ни капли шутки. — И что клетка не сработает.       Женевьева пересказала это, слово в слово. Реган слушал, не моргая.       — Ладно. Допустим, она говорит правду. Тогда нам нужно не изгонять её, а… договариваться? Или понять её природу. Эти бумаги… — он собрал листы в стопку, — это только начало. Нам нужен специалист. Настоящий, не книжный.       — Таких специалистов не существует, — мрачно сказала Элизабет. — Или они давно работают на Розье и Гриндевальда.       — Значит, найдём того, кто не работает на них. Или заставим того, кто работает, говорить. — Реган посмотрел на Женевьеву.       — У тебя теперь есть именное приглашение на бал к Малфоям. — Напомнила Элизабет. — Там будут слизеринские сливки. Среди них наверняка есть те, кто разбирается в тёмной психомантии лучше любого учебника.       — У неё есть именное приглашение от Малфоя?!       Женевьева почувствовала, как её тошнит от одной мысли о слизеринцах.       — Ты предлагаешь мне спрашивать совета у будущих Пожирателей Смерти?       — Она рассказала тебе, кто такие Пожиратели? — повернулся к Элизабет Реган.       Элизабет отрицательно покачала головой.       — И мне нет. — Реган уставился на Женевьеву. Та шмыгнула носом.       — Ну… Вальпургиевы рыцари, — выудила из памяти название кружка Реддла Женевьева. — Или как их там?       Они замолчали, слушая, как за стенами сада воет зимний ветер. В корзинке от Батильды остывал чай.       — Сначала — тебе нужно исцеление, — твёрдо сказала Элизабет, глядя на синяки Регана. — Хотя бы базовое. Мы можем сделать это так, чтобы не было заметно. Маскирующие чары, иллюзия. Твой отец не узнает.       Реган колебался, затем кивнул.       — Ладно. Но осторожно.       Элизабет достала палочку. Её движения были точными и быстрыми. Слабый золотистый свет коснулся ссадин и синяков Регана. Кожа затянулась, цвет вернулся. Внешне он теперь выглядел лишь усталым, но не избитым.       — Спасибо, — пробормотал он, касаясь щеки.       — Теперь что? — спросила Женевьева, чувствуя, как хаос в её жизни обрёл новые, ещё более причудливые очертания.       — Теперь, — Реган поднялся со скамьи, его движения стали чуть увереннее, — ты берёшь эти бумаги. Изучаешь. Особенно раздел про ментальную связь и договоры с сущностями. А я… я постараюсь выяснить, кто из знакомых моей семьи мог бы знать о таких случаях. Возможно, среди старых целителей-отшельников. — Он посмотрел на Элизабет. — Маккиннон, твои связи в Министерстве могут помочь отсеять тех, кто уже куплен Розье.       Элизабет кивнула.       — Договорились.       Он повернулся и, не прощаясь, зашагал к калитке.       Женевьева сжала пергаменты в руках, глядя ему вслед. Что-то внутри неё — голос ли Серены или собственный инстинкт — рванулось вперёд.       — Подожди, — резко сказала она, делая шаг. — Не возвращайся туда. Останься здесь. С нами. У Джейн, во Впадине… или Батильда тебя спрячет.       Реган остановился, но не обернулся. Его плечи под тонким плащом напряглись.       — Прятаться, зная, что рано или поздно он найдёт? Отец не успокоится. Для него я теперь не просто непокорный сын. Я — соучастник. Игнатиус отделался сломанными рёбрами и лишением всех прав на имущество и наследие Прюэттов. А я всего-то заперт в четырёх стенах.       Он наконец повернулся. В свете, падающем из кухонного окна, его лицо казалось вырезанным из бледного камня, но в глазах появился странный, острый блеск, почти что просветлённый.       — Если я сбегу и буду прятаться, — тихо продолжил он, — он будет искать. Найдёт. И тогда будет не просто «поучение», как сейчас. Тогда он сломает мне всё, что можно сломать, не убивая. Чтобы другим неповадно было. А если убьёт… — Реган сделал крошечную паузу, и блеск в его глазах усилился, стал почти ледяным, — то это, знаешь ли, тоже вариант, после которого не надо никого слушаться.       От этих слов, сказанных спокойным, аналитическим тоном, у Женевьевы перехватило дыхание.       — Реган, не говори так… — начала Элизабет, но он её перебил.       — Я говорю так, как есть. Пока я жив и подчиняюсь, у меня есть шанс. Шанс действовать в тени, помочь вам, пользуясь своим статусом. — Он взглянул на Женевьеву. — Если я умру или сбегу — этого шанса не будет. И Игнатиус останется один с ним. И ты останешься одна с твоими демонами. Так что мне придётся подчиняться. Пока он не умрёт.       Он произнёс последнюю фразу с какой-то почти отрешённой простотой. Ветер рванул, закружил снежинки в печальном, безумном танце. Одна из них опустилась ему на рыжие, потускневшие волосы.       Женевьева, сжимая челюсти, вздохнула. Подошла и осторожно, почти невесомо, обняла его за плечи. Он не отстранился, но и не ответил на объятие, застыв как изваяние.       — Мне пора идти, — тихо, уже беззвучным шёпотом, сказал он ей прямо в ухо. — Теперь, из-за брата, я наказан за двоих.       Он мягко высвободился из её рук, последний раз кивнул Элизабет и шагнул в темноту, к самой калитке в стене — чёрный ход. На этот раз он исчез насовсем.       Женевьева стояла, чувствуя холод не снаружи, а внутри.       — Пойдём обратно, — сказала Элизабет, кладя руку ей на плечо. — Нам ещё нужно придумать, как рассказать Джейн и остальным, что ты убежала, потому что увидела призрака.       — Ага, — безжизненно отозвалась Женевьева.       Они пошли назад, к свету и теплу дома Абботов, унося с собой ворох новых вопросов и холодный, неумолимый груз знаний. В голове у Женевьевы царила тишина.       Серена, казалось, на время удовлетворилась наблюдением.       А новых задач прибавилось.       «Пора дополнять список дел в личном дневнике.»